Часть 1
14 октября 2018 г., 21:47
– Почему мне не сообщили?
Сакура поднимает красные, опухшие и тусклые глаза, перестав сидеть на стуле в своём кабинете практически в позе эмбриона – согнувшись к коленям и обхватив голову руками – и смотрит на него поражённо, даже почти зло:
– Как бы тебе сообщили? Я годами не знаю, где ты, а это случилось пять дней назад...
– Вы должны были сообщить, – Саске повторяет это тупо, словно это очень большой аргумент, и ведёт плечом, сжимая кулак несуществующей руки под плащом. – Я хочу его видеть.
– Я... Я не думаю, что это хорошая идея...
– Я сказал, что хочу видеть его. Я должен его увидеть.
– Да... Да, – она вдруг кивает слегка рассеянно, часто моргая, словно бы стряхивая с лица тяжесть практически недельной бессонницы, встаёт с места, накидывая на плечи белый халат, взятый со спинки стула, и выходит вместе с мужем в коридор, прикрывая за собой дверь, забыв запереть на ключ. – Да. Ты должен.
Они молча идут из основного здания больницы по её двору, скрытые покровом ночи от посторонних глаз, хотя, кто ещё пойдёт в морг в такое время?
Неприметное двухэтажное здание серого цвета встречает скрипучей металлической дверью, отчего-то тоже незапертой, и, пока они идут из предбанника к двери одного из кабинетов, где находятся холодильные камеры, Харуно неловко подхватывает с вешалки гостевой халат, даже протягивая руку к Саске. Они с мгновение смотрят друг на друга, она снова как-то глупо моргает, вешает его на крючок, машет рукой, мол, кому тут помешает немного грязи, и, наконец, они заходят в просторное холодное помещение. Щёлкает выключатель, загорается тусклый свет под потолком, мигая старой лампой, и, надевая перчатки, взятые со столика на одной ножке, являющегося, собственно, единственной полноценной мебелью, Сакура даже что-то нервно бормочет себе под нос о давнем желании замены лампы.
Она делает всё сама, хотя, Саске и не дергается помочь. Он иступленно смотрит, как жена, двумя руками ухватившись за ручку камеры под номером один, жмурится, мотает головой, явно не желая этого делать, но дергает на себя, вытаскивая выдвигающуюся панель с сокрытым простыней телом на ней. Учиха, не дрогнув ни единым мускулом на лице, подходит ближе, коротко смотрит на женщину перед собой и, получив ее кивок и взмах рукой, приподнимает ткань, не откидывая полностью, просто заглядывая под неё.
Так вот, какой ты, Непредсказуемый Ниндзя Номер Один?..
Какая ирония.
– Тело... Тело было сильно повреждено, огромное количество травм, не совместимых с жизнью, я... Я пыталась его... Его вытащить, пока он ещё был жив, но уже без сознания... Я даже лечила его уже... Уже после, – она закрывает лицо рукой, но не как маленькая девчонка, ладошками, нет, так нельзя, на руках перчатки, она прячет глаза в сгибе локтя, мелко дрожа, собираясь с силами так, словно нужно использовать режим Отшельницы для борьбы не на жизнь, а на смерть. – Уже после его смерти.
– Почему Курама не дал свою чакру? – рассматривая висок Узумаки, серый, как и вся некогда загорелая кожа, на котором уже не было светлых жестких волос, лишь темно-бурая глубокая борозда, частично искажающая форму черепа, Саске почему-то думает о том, что Лис, наверное, тоже погиб. – Почему вы его не спасли?
– Как ты смеешь, – она вскидывает голову, гневно и как-то остервенело глядя на него, опираясь руками на край платформы, где лежало тело, и Учиха вдруг замечает, что печать на ее лбу бледная, не такая четкая, как всегда. – Как ты смеешь, Саске?! Мы пытались его спасти, мы прибыли туда, как только поняли, что все пошло не так, как он планировал, он был ещё жив, когда я...
– Что это? – он игнорирует ее слова, глядя под простыню на тело, некогда бывшее его лучшим другом. Ниже изломанных под ободранной кожей ребер, на уровне пупка, есть порез. Пусть их на теле много, но остальные не такие ровные, нанесённые явно в спешке и во время сражения, а этот ровный, словно по линейке чертили. – Это Печать Бога Смерти?
– Да. Он... Он забрал нападавшего с собой, – она шепчет тихо, пусто и отрешенно глядя на простыню, накрывающую тело, и по ее щекам катятся горячие-горячие слезы, делая и без того воспалённые глаза ещё более красными. – Но мы всё равно...
– Значит, в твоём лечении не было смысла. Соберись, хватит этого. Сейчас не время, – Саске хмурится, глядя на жену, не поднимающую на него глаз, и вдруг внезапно спрашивает, слегка поражённый этой мыслью. – Когда он этому обучился? Он не владел никакими фууин-техниками, не считая своей, для сдерживания Кьюби. Но это техника Мудреца Шести Путей, а Печать Бога Смерти – совсем другое.
– Неужели ваше глупое соперничество, кто кого сильнее по количеству и качеству техник, это единственное, что тебя сейчас волнует? – она цедит едко, поднимая на него обозлённые глаза, и смотрит как тогда, на мосту, вроде бы готовая убить, и переходит в контрнаступление. – А где был ты, Саске? Где был ты, когда Наруто умер?
– У меня были важные дела.
– Важные дела?! Важные? Важнее, чем это? – она взмахивает рукой, указывая на него пальцем в обвинении, и Саске думает, что, наверное, внутри неё где-то крепким-крепким сном спит та девочка из детства, любившая его при любых обстоятельствах.
– Да, важные. Успокойся, хватит этого концерта. Все когда-нибудь умирают, в особенности шиноби, и ты это знаешь не хуже меня!
– Да как ты... Как ты смеешь... Он же был твоим!..
– Ваша глупая ругань между собой – последнее, чего бы он хотел в такой ситуации. Прекратите, – Шикамару выглядит мрачным, от него стойко, даже на расстоянии, пахнет табаком, под глазами залегли тени, а не слишком чистые волосы стянуты на голове в такой тугой хвост, что Саске удивляется, как он ещё моргает. – Саске, на два слова.
Они выходят на улицу, в сумраке предрассветной темноты ярким всполохом мелькает огонёк чикнувшей зажигалки, и Шикамару, плавно и неспешно затянувшись, отдаёт Саске папку, помеченную ярко-красным маркером на первой странице. Выдыхает дым и, пока Учиха одной рукой, с помощью колена, просматривает ее, смотрит на него долго, после снова молча затягиваясь.
– Нападавший был из Ооцоцуки?
– Да. Появился на границе деревни, затребовал Хокаге и всех сильных шиноби для поединка. Ну, Наруто и пошёл...
– А где же были вы, верные друзья? – Учиха усмехается, глядя на бывшего одноклассника, пока тот, кривясь, выдыхает дым. Боже, сколько же он курит?..
– Мы все хотели пойти. Уже практически связались со всеми Каге и объявили военное построение, когда он... Он...
– Что он?
Шикамару сплёвывает на землю горькую слюну и, стряхивая пепел с сигареты, глядя на тлеющий оранжевый огонёк, тихо отвечает:
– Он сказал, что если пойдёт кто-то, кроме него, то они погибнут. Сказал, что будет тратить лишние силы на защиту всех остальных, и что безопаснее будет остаться в деревне. Сказал... Сказал, что... – он медленно моргает, собираясь с силами, и бесстрашно поднимает карие уставшие глаза на бывшего отступника, поджимая губы. – Что ты единственный, с кем бы он туда пошел. Потому что ты единственный, кто равен ему по силе, единственный, кто мог бы ему помочь именно с кем-то из Ооцоцуки.
– У меня были дела, – Саске повторяет это как мантру, глядя куда-то вперёд перед собой. Да, он тоже был не очень далеко от места событий, но был занят исследованием свитков, указывающих на возможное нахождение одного из замков Кагуи.
Свитки, кстати говоря, оказались абсолютно бесполезные.
А пять дней назад очень болела голова.
– Когда похороны?
– Завтра утром. В девять, – Нара гасит окурок носком ботинка и, помешкав немного, спрашивает, – Саске, во время войны у вас с Наруто была какая-то... Волшебная, аномальная связь. Вы же даже слышали мысли друг друга. Неужели ты ничего не почувствовал в тот день?
Голова действительно болела так, словно кто-то сдавливал виски стальными клещами, грозясь размозжить голову, как спелый арбуз, но Саске тогда принял таблетку и лёг спать у походного костра.
– Нет. Ничего не почувствовал.
***
Время около девяти утра, а день обещает быть по-летнему жарким – утренняя прохлада практически исчезла, солнце светит вовсю, словно такое большое количество людей собралось на праздник урожая, а не на похороны своего Хокаге. Слегка повернув голову, Саске оглядывается, даже слегка удивлённо наблюдая за масштабами происходящего. На самом кладбище, между плоских каменных плит с именами ранее павших шиноби, находятся только близкие друзья и родственники Седьмого, гражданские и рядовые шиноби же наблюдают издалека, отгороженные несколькими отрядами АНБУ. Им, конечно же, все видно и слышно издалека, но каждый хочет подойти вплотную, прикоснуться к надгробию, словно к какой-то святыне, и Саске это совершенно не нравится, как не нравится и количество заплаканных и горестных лиц как среди обычного населения, так и среди шиноби. Вы его не знали, очнитесь! Возле свежевырытой могилы, грязным зияющим провалом выделявшейся на фоне зеленой травы и чистых бледно-серых надгробий, стоят некогда самые близкие Наруто люди, изредка коротко переговариваясь между собой перед началом церемонии. Саске стоит в первом ряду слегка сбоку и может оглядеть их всех, чем пока и занимается за неимением другого зрелища. Слегка особняком стоят Каге других деревень – хмурый смуглый мужчина с копной белых волос, больше похожих на несуразную шапку тихо переговаривается с, кажется, совсем ещё мальчишкой, острыми зубами совсем не уступающим Суйгецу. Высокая, но уже не такая молодая и дышащая роковой красотой женщина с длинными рыжеватыми волосами, прикрывающими один глаз, держит под руку бывшую Хокаге Листа, Цунаде, которая, кажется, вот-вот свалится с ног – ее ноги в неизменных туфлях то и дело подкашиваются, она вся дрожит, что-то тихо-тихо бормоча себе под нос, поддерживаемая бывшей Мизукаге и неизменной помощницей. Казекаге выглядит не лучше – в обычное-то время не выглядящий особо спящим человеком, сейчас он похож на официального представителя бессонницы, с впалыми горестными глазами и погасшим взглядом. Он держится за плечо, кажется, своего брата, такого же размалеванного, как и мальчишка рядом с ним. Рядом стоит женщина с коротким каре чёрного цвета, и ее плечо, не скрытое красной тканью одежды, оголено так же, как и у седеющего мужчины рядом, и Саске думает, что это абсолютно вульгарно приходить на похороны в таком виде. Это похороны, черт вас дери, имейте уважение! На Хинату смотреть совершенно не хочется, но Саске косит глаза в ее сторону лишь потому, что рядом с семейством Узумаки стоят его собственные жена и дочь. Жена Хокаге может показаться воодушевленной – она не смотрит в могилу, ее взгляд устремлен вверх, в небо, лицо не выражает ничего, кроме слепой, отчаянной решимости, вся она похожа на искусственное, абсолютно ненастоящее изваяние живого человека, и только непрерывно бегущие по щекам слезы всё ещё дают понять, что она жива. Ну, в физическом плане, разумеется, говорить о эмоциональной стороне вопроса Саске бы не решился. Заметно вытянувшаяся Сарада стоит рука об руку с Боруто, перегнавшим ее в росте на несколько сантиметров, и они молчат, почти одинаковым бесстрастным отупевшим взглядом глядя в разинутую пасть чёрной могилы. В другой руке Боруто сжата детская оранжево-синяя куртка его отца, и Саске невольно морщится – он прекрасно помнил, что мальчишка сам ее выкинул, и пришлось ее, припорошенную пылью, нести придурку в кабинет. Он был расстроен этим. Сакура стоит рядом с Хинатой, ее спина ровная, несмотря на недосып, а руки приобнимают Химавари, уткнувшуюся ей в грудь лицом, тихо роняющую слёзы по поводу отца, которого она больше никогда не увидит. Сам не зная, от чего нервничая и находясь буквально на иголках, пока все скорбят, Саске невольно смотрит туда же, куда смотрит Сакура, и поджимает губы. Это было решение Хинаты – по мнению Саске, Узумаки должен был лежать рядом с родителями, погибшими за него в первые же часы его жизни, но Хьюга, на правах жены Седьмого, распорядилась устроить его могилу возле могилы своего брата, собственно, тоже почившего ради того, чтобы Наруто жил. Её можно понять – это место для неё теперь как алтарь, святыня и место поклонения, покоящая под своими плитами тех, кто был ей дороже всех на свете, но... Но место Наруто рядом с его родителями, и пусть Саске никто не поддержал, кроме Какаши, он все равно оставался при своём мнении. Хьюга Неджи, за что же ты умер? Среди небольшой толпы конохских друзей Узумаки, наверное, больше всех выделяется Сай – он стоит к могиле ближе всех, широко расставив ноги, словно боясь упасть, и с совершенно перекошенным от слепого шока лицом пялится вперёд. Не обращая внимания на плачущую жену и печального сына рядом, он чёрными от чернил пальцами сжимает в руке какой-то комок бумаги, судя по рваным краям, явно вырванный откуда-то. Присмотревшись и узнав в одной из улыбающихся мордашек Узумаки (по полоскам на лице и фирменным торчащим вихрам), Саске думает, что Сасори когда-то был не прав – искусство не может быть вечным. Ничто не вечно. Наконец, церемония начинается. Все затихают, и на большом, открытом небу пространстве кладбища нет ни звука, кроме ветра, треплющего кроны окружающих его деревьев. Размеренным шагом ступают тихие АНБУ, окружая небольшую группу людей, несущих гроб с телом. Какаши, даже с маской на лице выглядящий скорбным, держит гроб спереди, рядом с ним, но по другую сторону ящика идёт, кажется, лет на двадцать постаревший Ирука, за его спиной, держа гроб на плече, как первый советник Седьмого, идёт Шикамару, и подле него, четвёртым, идёт Конохамару, который, несмотря на все заслуги и статус джонина, выглядит старым, уставшим ребёнком. Гроб осторожно ставят на подставку возле могилы, и Шикамару, прокашлявшись, начинает речь: – Мы собрались здесь, чтобы почтить память того, кто был другом каждому из нас. Узумаки Наруто, Седьмой Хокаге Листа... Саске ведёт плечами, как от холода, и, кажется, в тысячный раз за день оглядывается, осматривая всех и всё, ища глазами что-то, сам не понимая, что. –... он был героем деревни, тем, кто бесспорно принес большой вклад в ныне существующий Альянс Шиноби, и... Плащ на плечах кажется очень тяжелым, неудобным и несуразным, зудят оба плеча, а Саске всё также бегло шарит глазами по сторонам, не в силах найти то, что ищет уже очень и очень давно. – Любящий муж и отец, защитник деревни, тот, кто спас этот мир и просто был другом для каждого из нас, пал в бою. Он пожертвовал собой для того, чтобы у нас всех была память о вчера, было сегодня, и точно было завтра. Узумаки Наруто был моим учеником с тех пор, как ему исполнилось двенадцать, но за все то время, что я его знал, он научил меня намного большему, чем его смог научить я. Это невосполнимая утрата не только для Конохи, но и для всего Альянса Шиноби. Мы не должны забывать его, и мы не забудем. – Мы не забудем, – голоса всех присутствующих на кладбище людей звучат слегка не синхронно, но искренне, повторяя последнюю фразу речи Какаши, но Саске молчит, получая недоуменный взгляд ниндзя, стоящих рядом, но ему плевать. Он понимает, чего ждал, и что ищет, и это самая ужасная информация, которую он когда-либо узнавал. Он искал глазами Наруто. Ждал Наруто. Словно он опаздывает, занят или просто ошибся местом встречи, как раньше, в детстве, в светлые деньки команды номер семь. Но Наруто не придёт. Наруто умер. Осознание всей сути происходящего приходит тогда, когда гроб с помощью верёвок начинают опускать в могилу. Саске хочется метнуться туда, заорать, открыть крышку и растормошить его, но он остаётся на месте, словно парализованный, и кричит на всех присутствующих мысленно, сжимая кулак единственной руки. Он дышит часто и сбивчиво, и воздуха под синим-синим, как его глаза, небом так мало, что даже начинают болеть лёгкие. Саске успел за последние два дня подумать о тысяче тысяч глупых и бесполезных вещей, о которых бы и не подумал думать в любую секунду своей жизни, а вот действительно понять то, что того, кто действительно что-то значил в его жизни, больше нет, как-то позабыл. Неправильно это. – Домой сегодня не приду, – Сакура смотрит на мужа, вдруг появившегося совсем рядом, и рассеяно кивает, переводя взгляд за его спину, туда, где землёй забрасывают свежую могилу. Слышится хрустящий монотонный звук лопат, вгрызающихся в землю, кто-то приносит тяжёлый и гладкий бледно-серый надгробный камень, но Саске уходит с кладбища, не глядя, развернувшись спиной. Как в детстве – если ты чего-то не видишь, значит, этого нет, правда?***
Детская квартира Узумаки, чудом сохранившаяся после разрушения Конохи и чудовищной Четвёртой Войны, выглядит менее презентабельно, чем детская квартира Саске. Окна здесь не в пол, а обычные, всего две штуки. Кровать односпальная, а не широкая с кучей подушек. Вокруг не то чтобы бардак, просто пыльно и ремонт старый, хозяин явно крайне редко появлялся здесь, логично предпочитая маленькой квартирке, в которой провёл своё одинокое детство, уютное семейное гнёздышко с красавицей-женой и двумя детьми. Да, это было правильно. Но что в этом мире правильно? Саске как-то безразлично и небрежно расстегивает застежку плаща, сбрасывая его на пол в комнате, возится пальцами с ремнём на бёдрах, и Кусанаги падает на пол гулко и неприлично громко, словно возмущаясь – раньше с ней никогда так не обращались. Плевать. Глаза Саске прикованы к фотографии на прикроватной тумбочке, а в голове заливисто и уже совершенно не раздражающе хохочет двенадцатилетний пацан в дурацкой оранжево-синей кофте. Чем он занимался всю жизнь? Сначала исполнял волю брата, спрятанную под многословным покровом лжи и обмана со всех сторон, потом исполнял волю людей, натравивших его на Коноху, потом снова следовал воле воскресшего брата, хоть и поняв его по-своему, а затем, суммировав всё это, чуть не уничтожил то единственное, что было важным в этой жизни. То, что действительно имеет значение. «Ты был первым, кто понял и признал меня. Ты мой лучший друг, мой брат и часть меня, и если мне суждено умереть вместе с тобой, то так тому и быть.» Саске улыбается, аккуратно снимая обувь, сетуя мысленно на себя за то, что не сделал этого в прихожей, и, сев на кровать, вытягивается на ней, ложась поверх одеяла, держа в единственной руке рамку с фотографией того, кто всегда был рядом, как бы его не отпихивали прочь. Он смотрит в потрескавшийся потолок, ведёт рукой, прижимая фотографию под стеклом к груди, туда, где зачем-то стучит сердце, и смеётся, не так, как смеялся когда-то на мосту перед Какаши – истерично и в полный голос, нет, сейчас это мягкий и искренний смех, грудной и настоящий. Он закрывает глаза, но все равно прямо перед лицом светловолосый мальчишка хохочет, что-то там себе болтая в перерывах, и машет рукой, зазывая за собой. Чего же всё-таки хотел сам Саске на самом деле? Он жмурится, затихая, улыбнувшись в последний раз так, как когда-то улыбался ему Наруто, и, возможно, он никогда не сможет так же светить жарким горячим солнцем, но в зеркале мы же всё-таки тоже не видим себя настоящими, да? Пальцы на рамке сжимаются, и Саске, не складывая никаких техник, шумно выдыхает из носа и рта чистый, настоящий и действительно жаркий огонь, мгновенно перекидывающийся на его волосы, одежду и кровать, на которой провёл одинокое детство его самый близкий на свете человек. Ты не заслуживал этого, добе. Он совсем не кричит. Почему-то даже расслабляясь от жара, постепенно распространяющегося по квартире, быстро пожирающего предметы в ней, Саске совершенно спокойно думает, что Сакура прекрасно справится со всем сама, людей успеют эвакуировать, а Итачи наверняка бы тыкнул его в лоб пальцами, но они с Наруто не стали бы его осуждать. Наверняка бы не стали. Саске улыбается тем, что осталось от его губ, и, наконец, закрывает глаза окончательно, пока ревущее всепоглощающее пламя бушует в Конохе, забирая в свои жаркие объятия дом за домом, улицу за улицей, чёрной копотью даже оставив отпечаток на каменном лице Седьмого Хокаге, все также уверенно смотрящего на свою деревню, объятую страшным пожаром.***
– Господин Хокаге, пламя удалось погасить во всех жилых секторах деревни, но вот резиденция Хокаге и три квартала сгорели подчистую... – Я не Хокаге, – Какаши растерянно поправляет чумазого от копоти джонина перед собой так, словно в его отчете только это имеет значение, но быстро собирается. – Сколько пострадавших? – По предварительным сведениям около двухсот погибших, но точное количество раненых и погибших подсчитать пока невозможно, сами понимаете, завалы... – Да... Да. Свободен, – он коротко машет рукой, чувствует на уровне сердца неладное и смотрит на карту, лежащую на столе. Пальцем касается рисунка одного из домов, который считают эпицентром пожара, вспоминая квартиру, в которой бывал, даже пока ещё не был лично знаком с ее гиперактивным и жутко оручим хозяином, и тихо вздыхает, вспоминая надутые мальчишеские лица на общей фотографии команды номер Семь. – Дети, что же вы наделали...***
Здесь светит тёплое яркое солнце, и другая погода будет, но только если очень захотеть. Саске не хочет. Здесь обе его руки целы, один глаз уже белый, но какая разница – прямо перед ним знакомая спина в черно-оранжевой куртке. На ещё отросших, не обстриженных коротко светлых волосах повязан протектор, пластинкой металла защищающий лоб, сзади же развевающийся двумя чёрными длинными ленточками. Ему вот-вот исполнится восемнадцать, он полон задора и сил, смеётся, разговаривая со своим высоким седым учителем, а главное, что его кости целы и невредимы, он жив и здоров. Хоть так. Хоть здесь. Хоть где-то. – Теме! Ты пришёл слишком рано, даттебайо! На кого ты оставил мою деревню? Саске улыбается, сохранив эту улыбку из того момента, когда он лежал на кровати Узумаки ещё живой снаружи, но уже давным-давно погибший внутри, осознавший это только сейчас. – Они справятся. Да и плевать, знаешь? Плевать. Я так сильно люблю тебя, добе. – Теме!.. Ну не при папе же с мамой! Он смеётся и размахивает руками, и в этот момент Саске ясно понимает, что для него в этой жизни действительно имело значение. Точнее, кто.
