Эндорфин.

Если это чувство - просто выброс эндорфина, скажи, почему так больно сильно? Почему так больно сильно?

Это самый долгий день. Не только за время отсутствия Лебедева, но и за всю жизнь Артема, наверное. Прошло около месяца, и он чересчур скучал по полковнику. Пугало ли это его? Еще как. С появлением мужчины в его жизни все перевернулось с ног на голову: от его дерзости, уверенности в себе и прежнего характера ничего не оставалось, стоило только появиться Валентину в поле зрения. На все время командировки он остался один, ведь Юля уже давно учится в другом городе, а к друзьям он как-то особо не рвался. В его компании на последний месяц были только мысли, сжирающие парня. И сегодня, кажется, был окончательный штрих в его нервном срыве. Звонил сам Лебедев (впервые за месяц он позвонил сам!) сообщил, что через пару часов будет дома, что голоден и устал. На обыкновенное “Люблю тебя” ответил сухо - “Знаю”. Больно и противно от себя самого же. Сердце сжимается с такой силой, будто бы сейчас вот-вот взорвется, словно бомба, разрывая юношу изнутри. Гробовая тишина в комнате, гудки в трубке, пистолет на столе. Кажется, идеальный день для самоубийства. Полковнику удалось подчинить себе парнишку. Подчинить и сломать, заменяя ему весь социум. И Артем всегда находил этому оправдание: Валя потерял жену, он просто боится. Но сегодня осознание окатило его холодной водой. Нет, не любит. И разве может себя вести так человек, который любит? Короткие разговоры, поцелуи только во время секса, что ж говорить об объятиях. Сейчас Артем чувствовал себя просто резиновой куклой с функциями мультиварки, ведь Лебедев в нем, по сути, больше ничего не видел. И как они прожили около года под одной крышей? “Прожили”. Юноше кажется, что это так назвать нельзя ни в коем случае. Они просуществовали, ведь мужчина так редко бывал дома, что иногда Тема вовсе забывал его голос. Лучше бы память подвела его сейчас, и он снова позабыл все отвратительное отношение к себе, чем ворошил все это, утопая в своих эмоциях. Нет, он не плакал, хотя глаза давным давно были на мокром месте. Чуть дрожащие руки потянулись к пистолету полковника, который ему подарили на работе. Пули там были, и хорошо, что пьяный Лебедев об этом обмолвился пару раз. Длинные тонкие пальцы подтянули к себе оружие, оглаживая осторожно ствол. Отчего-то от простых прикосновений к нему, у парня по спине пробежали мурашки. Неужели он и правда думает о суициде? Ему было бы смешно видеть такое со стороны. Видеть, как юноша готов наложить на себя руки из-за любви к мужчине, который старше его в два (а то и больше) раза. Ведь, казалось бы, ничего не мешает ему уйти. Уйти, забыть и не думать об этом личном наказании, заключении. Глядя еще пару секунд на пистолет, Артем все же берет его в руки и крутит недолго, разглядывая, словно видит первый раз. Все? Решился? Страшно. По телу снова проходит волна мурашек, к горлу подкатывает ком, а на голубых глазах снова выступают слезы, которые юноша упорно сдерживает. Зачем? Хочется. Откинувшись на спинку стула, он делает глубокий вдох, будто бы последний. Набрался уверенности? Готов? Готов. Сначала парень подносит дуло пистолета куда-то к области сердца. Это не дает гарантии на летальный исход. Да и в добавок долго и мучительно, так уходить совсем не хочется. Он ведет рукой верх, перемещая дуло под подбородок, надавливая так, что точно останется синяк. Тишина такая, что он слышит, как бежит кровь в венах и бешенно бьется сердце. Ну давай. Чего медлить? Страшно? Несмотря на всю ситуацию, страха не было. Была лишь слабая неуверенность. Неуверенность в том, убьет ли его это. А если нет?.. “Если” снова заставило его переместить пистолет. Теперь он был направлен прямо в висок. Так он точно сможет закончить все так, как хочет. Закончит все. Палец ложится на курок, чуть надавливая, но еще не нажимая. Свободной рукой он что-то пишет на одной из многочисленных салфеток, стоявших на кухонном столе. Секунда. Две. Три. Артем слышит, что кто-то вставляет в замок ключ, поворачивая его несколько раз, тем самым открывая дверь и немного освещая квартиру светом из подъезда. – Я дома. – Сообщает до боли знакомый голос, и у парня перехватывает дыхание. Ему страшно. Руки дрожат. И он… Он плачет? Слышит своя имя, а остальное - нет. Все, что говорил Лебедев, пока раздевался и проходил на кухню, юноша слышал словно через вату, не разбирая слов. Он даже сам не понимал, что дал слабину и позволил себе слезы. Еще какие-то пару секунд, и полковник уже кричит, проходя на кухню и видя процесс самоубийства. Артем приходит в себя, когда из его рук выхватывают пистолет и трясут за плечи, стараясь вернуть в настоящий мир из собственных мыслей. Сначала это не получается совсем: Тема просто смотрит на Валентина, и в его взгляде, кроме боли и обиды, прочитать ничего нельзя, да и нечего там, кроме них, читать. Лебедев присел перед юношей, задевая измятую салфетку, которая упала на пол, на пару секунд привлекая внимание военного. Но этого вполне хватило, чтобы прочесть, что на ней писал юноша. Взяв ладонь Артема, он прижался к ней губами, мягко целуя, а после ткнувшись в нее лбом, поджимая губы. – С возвращением, – тихий шепот откуда-то сверху привел полковника в чувство, и юношеская рука сжала его мозолистую и грубую ладонь. Он резко поднял голову, встревоженно глядя в такие спокойные глаза парня. Любит. Видно же. Лебедев, встав, обнял парня, прижимая его голову к своей груди, щекой прижимаясь к макушке. На полу все еще лежит мятая салфетка, на которой неразборчивым почерком написано лишь три слова. "Потому что люблю".

...если это чувство - просто взрыв окситоцина, скажи, почему так больно сильно? Почему так больно сильно?