Центрифуга

      — Перед тем как сдать меня в руки лжевласти, нам следует прогуляться и выпить кофе. У вас же в Кокурии такое не подают, верно? — смеётся Такацуки. — И как ты там пробыл полгода? Было тяжело? О чём думал? — Она берёт его под руку и тянет в сторону автомата. — О, кандидат в особый класс, подскажите, как вы там коротали время?       Сасаки хочет и не хочет говорить с ней — кажется, что все его вопросы получаются такими наивными и глупыми, а ответы Такацуки — двоякими и пафосными.       — Читал ваши книги.       На это Такацуки лишь тихо смеётся, словно хвалит.       Они идут рядом — Сасаки поднимает воротник выше, а она наоборот улыбается каждому, чей взгляд задерживается на ней. Она маленькая, хрупкая, как ребенок-подросток, быстрая. Она похожа на центрифугу, которая вращает мир до головокружительной тошноты.       — Ю-но-ша, — тянет она гласные, — о чём ты постоянно думаешь?       Вы спрашиваете глупости, — говорит себе Сасаки, — и думаю я о глупостях. Думаю о них больше, чем нужно.       — Что добро не должно идти от зла. Если, конечно, вашу конечную цель можно назвать добром.       — Должно или не должно, — Такацуки закатывает глаза, пренебрежительно взмахнув рукой, — грех всегда толкает людей на действия, а потом меняет мир. Всегда было. Например, Адам и Ева? Видишь, тьма, грех, зло — всё это спусковой механизм изменений. Глобальных или нет.       Они выходят на аллею. Дождь прибивает пыль к земле; воздух становится влажным, прохладным, небо сгущается тьмой в преддверии дождя. Такацуки проводит рукой по волосам, на которые упали капли: теперь короткие, но такие же яркие, привлекающие внимание.        — У меня нет зонта, — пожимает плечами она и смотрит куда-то вдаль за грани города, за высокие шпили домов, куда-то за горизонт. Ответа она не ожидает.       — У меня тоже нет.       Такацуки берёт его под руку, как старого друга, но Сасаки видит в их отношениях ничего даже близкого этому. Никакой дружбы, никакой взаимности, только двоякость, недосказанность, накал, как у заклятых врагов, которым не хватает самого яростного боя и колких фраз, чтобы отдать друг другу должное уважение.       Взгляд то и дело соскальзывает в её сторону — смотреть на неё почему-то приятно. Она притягивает внимание, и это кажется нормальным. Она же известный автор, и купаться в лучах славы для неё естественно, как смотреться в зеркало по утрам. Ей нужны зрители, а им — шоу. Сейчас Сасаки не нужно представление, а Такацуки — глупая толпа, что внимает каждому её слову. От неё исходит аура смерти — и Сасаки тянет к ней как магнитом. Он видит в этом спасение от неминуемой трагедии, упоение: в смерти вечный покой. Но она не будет его убивать: она нашла в нём то, что не хочет терять. Может быть, только сломать, погнуть в свою сторону, но не больше.       — О чём ты думал, когда читал мои книги? — Её точёные черты лица словно вырезаны точной рукой скульптура. Быстрые движения: поправляет волосы, улыбается, оглядывается. В её глазах — извечно застывший игривый блеск.       — О том, что ваша злость — нонсенс для всего мира.       И её так много. Её так много, она накатывает подобно цунами — волна ненависти, сокрушающая всё на своём пути: города, районы, толпы людей.       Как только Такацуки Сен окажется стенах CCG, её заключат в Кокурию и вынесут вердикт, а потом казнят.       Её казнят.       Обязательно и точно казнят как очередного гуля — тело под пресс, а какухо на куинке. Фурута уже предложил выписать её останки ему на ужин: первая же трапеза была хороша. Что будет, когда её не станет? Образуется зияющая пустота на месте взрыва, мир впадёт в затяжной артхаус в ожидании новой революции и того, кто её возглавит, замрёт на острие на долгие годы или десятки лет.       Такацуки берёт его за руку — её ладони холодные и влажные, как чешуя змеи, — и затягивает в ближайший переулок под козырёк чёрного входа. В голове моментально вырастает цепочка. Зелёный принято считать цветом змей. Змеи ассоциируются со смертью. Змеи умеют сбрасывать кожу. Змеи снятся к бедам и несут за собой проблемы. Такацуки Сен очень похожа на них: зелёный — цвет её глаз. Она ядовитая, смертоносная, умеет сбрасывать кожу — вот она Такацуки Сен, а вот Йошимура Это, а потом Сова, а потом вот, может быть, и сам Одноглазый король. А ещё — она часто снится ему, а потом всё идёт наперекосяк. Каждая встреча оставляет глубокий отпечаток в душе, дурные мысли всплывают в голове, возникает сотня новых вопросов, но они вновь без ответа.       Под козырьком мало места, и им приходится стоять близко друг к другу, соприкасаясь плечами. Внезапно Такацуки прижимается к груди — к самому сердцу — ухом и, вслушиваясь в истеричное биение, заключает в объятия.       — О, мой мальчик, — радостно шепчет она, — ты жив! И ты так взволнован!       Какой абсурд.       Впрочем, как всё, что она говорит. Смысл, правда, идея спрятаны под тонной насмешек и яда, который она выпрыскивает на врагов — весь мир.       Тонкие пальцы скользят чуть выше ремня, через ткань рубашки ощущается её жар. По спине пробегают мурашки, и становится смешно — Такацуки Сен такая горячая, прямо пылает, как факел, снаружи и изнутри, но от неё бросает в холод. Сасаки хочет пробудиться от этого затяжного, почти летаргического сна, но это не сон, как бы ни хотелось.       Дождь играет на подоконнике как на пианино: каждая капля по металлу нажимает клавишу. Мелодия не заглушает голос — он лишь звучит как из-под толщи воды.       — Я тебя люблю, — шепчет Такацуки и трётся об грудь щекой.       — Я люблю ваши книги. — Сасаки говорит куда-то вдаль.       Я читал и думал о вас, думал о том, что вы чувствуете, думал, что случилось с вами: почему в них сквозит отчаяние. Через ваши фразы, через каждое слово в них я пытался понять вас, но так и не понял до конца. Но я так хотел.       Сасаки смотрит в небо, застывшее на пике грозы, а потом вниз — на голову Такацуки. Она совсем не двигается, прижавшись к груди. По её волнистым волосам стекают капли дождя. Кажется, когда она молчит, мир тоже, когда она стоит на месте, он теряет частицу хаоса, что даёт ему движение, и он впадает в оцепенение, как человек в коме. Внезапно Такацуки поднимается на носочки, тянется, и Сасаки наклоняется, чтобы расслышать, что она шепчет.       — Я люблю тебя, Канеки Кен. — Она дотрагивается до губ и коротко целует.       — Я люблю ваши книги, Йошимура Это, — запоздало говорит он.       Я читал их десятки раз и думал, как же много в них вас. Наверное, именно поэтому я их так люблю.       Такацуки Сен — мать революции и её спусковой курок. В её взгляде вечная игра зла и добра: блеск в глазах чередуется с маниакального до восторженно-детского. Сасаки впервые дотрагивается до неё первым — кладёт ладонь на её плечо, заставляя вновь опуститься. Видеть её лицо близко слишком опасно. Отвечать ей взаимностью тоже — так отвечают только сумасшедшие или глупцы, а Сасаки не причисляет себя к ним.