Иван Бочкин

      Что такое есть маленький человек по своей природе? Не боле чем песчинка в огромных песочных часах. Песчинка по определению ненужная и бесполезная. Песчинка слабая и несчастная. Так что же такое маленький человек?       Жил в энной всем известной столице человек по имении Иван, по фамилии Бочкин, по батюшке Степанович. Жил Иван тихо мирно, никому не мешал, работал свою работу в министерской канцелярии с бумагами и был маленьким человеком, человечишкой. А какова судьба маленького человека в большом мире? Плачевна как-никак. Ничего не может маленький человек – ни за себя постоять, ни за кого-либо ещё. Слабы маленькие люди, что с них взять. И Иван Степаныч тоже слаб был. С детства у него это началось ещё. Родился-то он в бедной семейке кухарки Милушки и мастерского столяра Степана, а на той же улице жила богатая фамилия с Федькой-задиракой. Хотя кому Федька, а кому Фёдор Прокопьевич Лузковский, сын Прокопия Лузковского, генерала отставного и ныне служащего канцелярии. Была у Федьки своя «команда», которая ребятню собирала да побивала маленько, до первой крови. Маленького Ваню тоже звали, но как любой маленький человек побоялся он насилие над другими вершить, ибо боится всяк маленький человек больно другому делать, чувствует он всем своим естеством каждый удар по чужому телу и сам содрогается – страшно. Вот за эту самую трусость Федька со своими хлопцами и начали травить его. Били, забижали, «сестрицей Ванюшей» кликали. Сколько боли и мучений перенёс Иван Степанович в детстве, столько раз он порывался набить рожу Федьке, причесать маленького зазнайку. Да боялся. Боялся даже не сколько за себя, сколько за семью – тот отцу расскажет и по судам затаскают отца Ванькиного, до смерти же шельмы затягают. В этом и есть ещё одно отличие маленького человека — себя не жалеет, лишь бы другим хорошо было. «Сам помру, а другие пусть пляшут, им нужнее счастье» — так думает маленький человек. Правильно это с одной-то стороны, да коль все такими были. О том, что Иван Степаныч человек слабый да бесхребетный перед руководителями, знал и его начальник Денис Борисович. Человек на людях приторный и ласковый, а на деле хам и сволочь настоящая. Тварь такую надо было ещё поискать. Начинал он свои желания диктовать тихим ласковым голосочком, аки невестушка своему женишку перед свадебкой шепчет. Улыбается, руки «милого друга» поглаживает, да в глаза человеческие своими немигающими змеиными глядит, что дрожь пробирает. Чувствуешь, что коли скажешь чего не того или откажешь, прирежет он тебя здесь же. Глазами своими ножом глотку пырнет. Вешал он на «верного друга и помощника Бочкина взору милому» всё что есть, начиная от бумаг запущенных и заканчивая всякими чудными поручениями вроде найти такую-то бумажку, которая невесть в какой министерской канцелярии лежит, невесть кем и невесть кому написанная, да года три-четыре тому назад в негодность пришедшая. И всё это в нерабочее время, а на ночь глядя, чтобы Иван Степанычу спалось лучше и к утру всё принесено было. Начнёт маленький человек начальству объяснять, что спать ему нужно, кушать нужно и отдохнуть хочется, а начальство глухо. Плюёт оно на маленький людей, хотя на них и весь мир держится. Денис Борисович всегда покивает, а потом с ухмылкой добавит: «Тогда и иди спи, отдыхай, друг мой, пиши только бумагу, что по доброй воли из канцелярии нашей уходишь, или мне придётся её писать. А ты, чай, знаешь, что я коль не в духе могу и приукрасить». И молчит Иван Степанович в ответ, нечего ему сказать на это, только кивает и берётся за работу. Приходит он вечером домой, чай такой крепкий заваривает, что тьма чертовская мерещится в нём, садится за стол с этим чаем, работает до утра и пьёт его. Давится, а пьёт. Послал бы он это всё, по-человечески послал, да не может — тяготеет маленький человек к мирским заботам, к достижениям своим тяготеет, ибо считает он, что это и есть смысл его жизни — оставить добрую память после себя, чтобы люди через лет десять могли сказать: «Был вот у нас Иван Степанович, хороший человек был, столько всего для нас сделал. Царствие ему небесное!». И тяготеет маленький человек ещё и к похвалам близких своих, чтобы те не ругали его и не стыдились. Чтобы счастливы были, зная про своего Ивана Степановича, Ванютку, который из бедной семьи, не имеющей никого сильного и властного в верхах да и возможности дать взятку кому-либо, смог подняться до служащего министерской канцелярии. Пускай и на низшую должность. Зато дети его смогут и повыше забраться, чтобы счастье иметь и другим давать — везде маленькие люди нужны и сверху, и снизу, ибо на них весь мир держится.       Вот сидит так Иван Степаныч и этой ночью, с бумагами людскими работает и не может ничем оправдаться на вопрос судьбы-прокурорши «Для чего это ему всё?». Другой бы сразу ответил для детишечек, для жёнушки, мол, старается, кусок получше выбирает, семью ему, дескать, содержать нужно. Нет такого оправдания у Бочкина. Нет у него детей к его тридцати семи годам, некому всё наработанное передать. Не нужен никому маленький человек, а когда умрёт тем более не нужен будет. Все маленькими людьми пользоваться любят, но как помочь надо — никого нет. Встрепенулся вдруг Иван Степаныч и подошёл к зеркалу, посмотрел-посмотрел и опять к бумагам своим побежал — до утра как обычно кончить с этим всем надо, чтобы работу Денису Борисовичу показать. Да и чего ему любоваться-то? Не урод, сам знает это, волосы тёмные, уже с налётом седины и начинающейся плешью, глазёнки на удивление светлые, но всё-таки мутные от вечной усталости. Коль ухаживал бы за собой, аки какой-нибудь богатик, так и был бы молодцом-красовцом, а не Иван Степанычем Бочкиным. Знал он это, знал и думал, что внешность дело-то второстепенное, толку от обёртки никакого, только пыль в глаза добрым людям пускать. Хотя сам в молодости таким согрешил раз, когда себе жёнушку искал средь других. Два раза он себе её, к слову искал, а так и не нашёл.       Когда ему было средне лет, зачастил он на танцы-шманцы всякие и не из личной выгоды, а потому что соседка его домовая на них ходила. Ой, как она ему нравилась! Волосики пушистые, золотистые, глазки так и горят, шутить эта мамзель умела, да и в культурных с научными областями смыслила, приличная мамзель была, не баба базарная или хабалка уличная, приличная. Каждый раз порывался на танцах пригласить её да заговорить Иван Степанович, но до жути боялся её окружения в виде двух подружек-пострекушек — рыженькой и тёмненькой. Очень они ему не нравились, грубыми были, с офицерами хихикали всё пытались, пытались, пытались его приличную мамзель совратить к своим гадостям, а та, слава Господу, не поддавалась, но в столь некультурном обществе ошивалась. Смотрел на это Иван Степаныч и думал: «Вот подойду к ней, а она меня пошлёт. Да ещё ведь как пошлёт! Не на русском, божеском, приличная ведь, а на каком-нибудь французском. У них же, тьфу ты, что ни слово, как комплимент звучит!». Боялся маленький человек смешным показаться, боялся, что доверится своей мамзели, а та его при всех! При всех опозорит и дурнем выставит. Выставит, растопчет, а приличной останется в глазах у своих. Ибо маленький человек никому не нужен. В один раз всё-таки сумел он уличить момент, когда подружки-стервушки отойдут по своим делам дамским к кавалерам заморским, и подошёл к своей мамзели по имени Светлана, одно имя которой светилось.       — Светлана Викторовна, — говорит, и язык тут же запинаться начал, злодей эдакий. Хочет сказать «Какие у Вас глазки аки яхонты, какие у Вас волосы, аки реченька струятся, какое у Вас личико, просто загляденье! Не хотите-с Вы со мной потанцевать?». А вырывается только формальное «Светлана Викторовна» и щёки краснеют.       — У Вас, Иван Степанович, всё хорошо? Я могу чем-то помочь? — дамочка смотрит с некой странной заботой на него, скорее даже, презрительным сочувствием в отношении «юродивого». Кажется Ивану Степанычу, что она хочет спросить про его проблемы с головушкой буйной али ещё чем-нибудь. Неудобно ей здесь-то, на людях, его от себя отвадить. Не по культурному это всё. И хочется ему тут вставить ей донжуановскую фразочку «Я болен Вами», но не получается. Из губ доносится только мычание и кроткое «Не волнуйте-с, Светлана Викторовна, не волнуйте-с».       — Как же я могу не волноваться, Иван Степанович? Ещё упадёте здесь, так позору же с Вами перед Катериной Осиповной не оберёмся за выходки такие. — Светочка, так он хотел её называть по утрам, когда просыпались бы они в обнимку, волнуется не о нём, а о своей серебряной чести, потому что она – интеллигентная дамочка, не то что он. Стыд пронизывает всё естество и Иван Бочкин стыдливо уходит с поля боя, стыдливо поджимая хвост после «Извиняюся, перепил». С тех пор на танцы он боле не ходил.       Второй его любимой дамочкой стала девушка более простая, канцелярская. Умная, зараза, была. И потому за мужиками вроде него не гонялась, да и на ухаживания холодна была – за папеньку своего трудилась, канцелярского служащего крупного. Он-то сверху, а она снизу ему подгребает, так и плыл их кораблик хорошо. Пока Иван Степаныч цветочки ей не подарил, да в любви не признался. Сразу всё опостылело ей на месте, ибо цветочки свои поганые он ей сунул при всех людях в коридоре, да ими же по наглой морде и получил. Происшествие ему репутацию «подмочило» и без премиальных червонцев оставило. Плохо ему с девками везло, если не вообще не везло. Ибо какая истина? Сам маленький человек здесь виноват. Не умеет он слова бабоньке красивое сказать, обходительным быть, да рабскую манеру свою скрыть. Лезет в глаза или не лезет вообще. Не знает маленький человек золотой середины. Не умеет такта чувствовать, оттого и несчастен. Одинок маленький человек на всём белом свете. Так одинок, что и умирать ему не жалко.       Свечка догорала уже, и приходилось ставить новую, чтобы не дать тьме поглотить комнату и его самому. Иван Степаныч зажигает фитилёк и думает о том, чего ещё добился за свою жизнь. Ничего. Абсолютная пустота в плане чувств и какого-то наследия. Для кого ему жизни? Для себя что ли? По кабакам денежки просаживать, да с девками гулящими кутить ночами? Хочет, а не может так маленький человек. Не может так свои богатства просаживать. Для людей. Для людей он жить хочет, чтоб радовалися они его простодушию, а он их благодарностями, ибо не умеет такой как он без «спасибо» жить. Бог его душу от этого заветного словца спасает, от мыслей грешных отводит да на путь истинный наставляет.       — Хорошо бы сейчас рыбки как в… — осекается Бочкин на полуслове и продолжает заполнять бумагу. Не умеет он и пустословить як дворяне. Туповат маленький человек для таких пустых изощрений. Ему всё с практичной сторонки-то мерещится, а не с этой, мечтательной. За окошком всё также мерзко. Капает октябрьский дождик, и на душе мрачнеет. Страшно стало в последнее время Ивану Степановичу одному в комнате своей оставаться. Чудится ему, словно тени разные по его душу вылазят, пытаются за собой утащить в небытие. Страшно делается Ивану Степанычу. Боится маленький человек. Боится дать отпор, крикнуть «Пошли прочь!», ибо крикнув это сломается, собьётся с привычного ритма пресмыкания и беззащитности, перестанет быть маленьким человеком.       И снова воспоминания морской волной накрывают его, заставляя захлёбываться солью своих оплошностей. Подобно змее, проползает она в колыбель разума и напоминает маленькому человеку о его никчёмности. Хлещет бичом совести по белой душе, отчего та покрывается кровавыми волдырями, что беспрерывно лопаются с противным хлюпающимся звуком, образуя некую предсмертную какофонию нескончаемого ужаса прокстантинации.       — Что же это такое? — недоумевает маленький человек. В сотнях тысяч воспоминаний он не может найти ничего светлого доброго, что могло бы дать ему сил. Кроме одного. Вот лежит он в больнице. В глазах всё плывёт, горло сжигает в кровь от бронхита, боль страшная, адская. А он улыбается. Улыбается в лицо смерти от радости, что его никто не тиранит. Только о близких да работе жалеет — как там они без него будут-то? Не о деньгах, как обычный человек печётся, а о других. Весь в этом маленький человек.       А гнетущая тьма прошлого всё наступает и наступает. И нет большего мучения для души человеческой как тишина молчания. Тишина, когда слышны только свои голос и мысли. А больше ничего. Ничего живого не слышно. Только шипение тьмы и чего-то потустороннего, заползающего в нос, в уши, в каждую незащищённую дырочку в теле. И когда это нечто попадает внутрь, то выедает там всё подчистую, оставляя после себя тяжёлую пустоту.       Не может справиться с этим маленький человек и выходит на малюсенький балкон, смотрящий на мостовую. Тиха она ночью. Не слышны на ней стуки копыт и колёс. Не слышны крики кучеров и их господ. Не слышны свисток дорожного постового и человеческие голоса. Ничего не слышно кроме тишины. Иван Степаныч достаёт самокрутку с дешёвой махоркой и закуривает.       Горячий дым больно обжигает горло, вызывая моментальное желание закончить, но не так прост маленький человек, чтобы отступиться. Есть в нём рыхлый стержень, что не даёт ему жить без боли и унижений — в привычку вошло. Бочкин вспоминает, как в детстве он не раз был сечён школьным учителем за неумение «сдать» настоящих виновников.       Внизу слышится громкий собачий лай. Маленький человек приглядывается и замечает, как огромная ободранная псина замирает перед каким-то маленьким комком. Через секунду острые клыки уже раздирают живую плоть. Но писка или крика не слышно. Лишь скрежет зубов и жадное чавканье. Страшно делается ему от этого. Сердце обливается кровью, из горла хочет вырваться всё съеденное за сегодня.        И вдруг к нему приходит болезненное осознание. Осознание собственной незначительности и бездарности жестоко бьёт его по лицу, врезаясь ядовитыми шипами под кожу. Иван Степаныч начинает часто дышать, в надежде успокоиться, но не получается. Ломается маленький человек, ломается внутри. Страшно ему от этого, но сделать с собой он ничего не может. « Мама», — чуть не срывается с губ, в голове уже маячит воспоминание, как мать-старуха порет его отцовским ремнём за разбитую чашку. Крик застывает в горле, делается ещё хуже.       Тени пролезают в голову. От них не спасают молитвы и распятия. Тени шепчут жуткий вопрос: «Что будет, если исчезнешь?». Молчит Иван, нечего ему ответить. А тени продолжают своё дьявольское дело. Что скажут мать и отец? Расстроятся ли они или только вздохнут с облегчением? Будут ли грустить друзья? А точно, у тебя же их нет! На работе только побурчат, но недолго — бесхребетного маленького человека легко найти.       Рассматривает он свою жизнь сквозь призму отчаяния и понимает, что есть для него только один выход — впасть в забытие. Иван Степаныч заходит обратно в дом и достаёт бутылку припасённого для начальства коньяка. Дубовый напиток играет всеми красками в прозрачной бутыли. Маленький человек пригубляет живительную жидкость и опустошает посудину наполовину. Внутри становится горячо, но пустота остаётся. Ничто её не может заполнить. Алкоголь разносится по венам, и маленький человек падает на холодный пол, начиная биться в конвульсиях. Маленький человек в отчаяние. Маленький человек жалок.       — Кому ты нужен, ничтожество?       Говорит голос из темноты. Маленький человек кивает. Слёзы обжигают щёки, глаза выедает соль. Желание становится чётким, явственным. Всё решено. Иван Степаныч поспешно одевается в коридоре. Отяжелевшие пальцы не могут застегнуть пуговицы верхней одежды. Бессильная злоба охватывает его, и словно одержимый он срывает с себя проклятое платье и начинает расстёгивать мерзкие пуговицы камзола. Они тоже не поддаются пьяным пальцам. Снова рыдания.       — До чего я докатился? А? Что за дурак! — маленький человек ещё не умеет плакать по-настоящему. Он считает свои страдания даром и наказанием Божьим, а потому и не знает, как вести себя в таком положении. Маленький человек всегда всем доволен, в отличии от человека полноценного. Маленький человек из-за своей извечной кротости и бесхребетности теряет истинное лицо и настоящие чувства. Вечные маски довольства и почитания на нём. Но не из лицемерия они сопровождают. Далеко не из лицемерия. Носит их маленький человек не с целью для себя, а с целью для людей. Не хочет и не может он сказать правды, что у него на душе. Не может указать тихонечко другу своему или маменьки, что те выглядят глупо. Молчит маленький человек всегда и потому слишком тяжко для него положение, когда маски рушатся.       Иван Степаныч не может сдержаться и вырывает металлические пуговицы с корнем, те со звяканием отлетают на пол и блестят при свете затухающей свечи, чьё пламя уже совсем не светит и не греет. Слёзы текут по бледному трупному лицу, не видевшему солнечного света уже несколько лет — на работу он уходил слишком рано, а возвращался слишком поздно. Взгляд серых глаз падает на затемнённое стекло зеркала, но даже оно передаёт эту смесь боли и отчаяния. В ярости рука бьёт по нему, разбивая на десятки осколков, — они больно врезаются в плоть и заставляют ронять алые капли на пол.       — Ничего мне не нужно! Ничего! — кричит маленький человек в чёрный прямоугольник высунувшемуся оттуда на свою голову чёрту. Крик нечеловечен, пугающ и полон отчаяния. Чёрт смотрит искоса на это всё и молчит — кто тут спрашивается на самом-то деле не из этой оперы? Страха больше нет, остаётся лишь осадок. — Уйду отсюда! Уеду! Уеду из этого постыльстве! Буду сам! Всё буду сам! — Иван Степаныч рьяно бьёт себя в грудь, доказывая себе и чёрту, что он, мелкий канцелярский служащий, сам себе хозяин. Тот кивает и озлобленный маленький человек вылетает в грязной разодранной рубашке и охваченный дионисовскими парами на лестничный пролёт, дабы свершить задуманное.       Но как же зла и бездушна по своей природе судьба. Окрылённый мнимой свободой маленький человек выпархивает из своего гнезда навстречу новым ощущениям, неизведанным мирам, и какого же его удивление, когда отяжелевшие от выпитого ноги предательски запинаются друг от друга, и тело падает на каменные ступени, начиная кувырком катится вниз. Ступень за ступенью, всё ближе к своей цели и дальше от себя маленький человек. Ступень за ступенью всё ниже и ниже. Он не чувствует боли, не чувствует как тело покрывается большими гематомами и ломаются кости. Не чувствует он, и когда голова трескается, ударившись о железку. Кровь вытекает струйкой, но маленький человек ещё жив. Как топимым щенок барахтается он в надежде спастись. Всеми своими душевными силами цепляется он за жизнь. Не хочет умирать маленький человек. Не хочет оставлять близких своих. Жить хочет почувствовавший наконец-то свободу маленький человек. Хочет увидеть мир без лжи и обмана. Без боли и крови. Но всё что он видит пред своим лицом — бардовую лужу с каким-то белёсо-серым месивом, растёкшимся из его же умной головы. Глаза маленького человека тяжелеют. Чёрт забирает его с собой и тихо смеётся. Верит маленький человек, что по нему справят пышную панихиду, похоронят в бархатном гробу и осознают, кого потеряли. Смеётся себе всё под нос чёрт, ибо вездесущ он — никто не заметит пропажи, не скажет ни слова, а лишь вздохнут с облегчением да поделят меж собой наследство, единственное на что и годен маленький человек.