Worthy worthlessness

      Киришима толкает Бакуго в сторону кровати, в то время как тот пытается вырваться из цепких рук и пнуть нависающего над собой парня. Но вот незадача — целится в пах, а попадает куда угодно, только не туда, да ещё и слишком слабо. Бакуго шипит, понимая, что между его ног уверенно вклинивается чужое колено, но поделать с этим он совершенно ничего не может.       Эйджиро впивается поцелуем в обнажённую шею Кацуки, заставляя того сжать зубы и что-то сквозь них раздражённо прорычать. Бакуго злится, он порывается высвободить запястья, прижатые над его головой к кровати, но будто не может этого сделать. Делает вид, что не может. И смотрит с таким плохо скрываемым презрением, что одного взгляда на его лицо Киришиме хватает, чтобы мелко задрожать от возбуждения и перейти к более активным действиям.

***

      Перед поступлением в Юэй Киришима поклялся в первую очередь себе, что отныне перечеркнёт своё прошлое. И вроде бы всё шло хорошо, никто больше не смотрел на него как на ничтожество, никто здесь даже и не подозревал, что Киришима Эйджиро — весельчак, каких поискать, один из самых смелых учеников, надёжная опора и хороший друг, который кинется спасать товарища в любой ситуации, мог оказаться слабаком с совершенным отсутствием характера. Об этом могла помнить только Ашидо, но она точно никому бы не рассказала — не в её это принципах.       Проблемой Киришимы стало то, что от мыслей о собственной ничтожности было не так-то просто избавиться. Он всё ждал, когда кто-то разглядит, заметит его ущербность, тщательно скрываемую за усердными тренировками и чрезмерной весёлостью. Дошло до того, что он стал искать. Самостоятельно искать того, кто будет смотреть на него сверху вниз. Зачем? Он толком не знал, но пытался оправдаться тем, что окажется не таким уж и пустым местом, если не найдет.       И тогда он нашёл Кацуки.

***

      Этот взгляд, полный презрения, которым Бакуго прожигает Киришиму, стоит всего. Как можно смотреть так властно, будучи придавленным к кровати и пошло расставив ноги? О том, что во втором, как, впрочем, и в первом, виновен один и тот же человек, следует умолчать. Кацуки фееричен. Эйджиро не сдерживается и целует его, пытаясь вести… и ведь вести вроде бы должен Киришима, но не тут-то было — даже находясь в таком положении, Бакуго умудряется молниеносно перехватывать инициативу, прикусывая язык «верхнего», посасывая его губы и не позволяя сделать ничего самостоятельно. Киришима покорно не отстраняется, разрешая дорвавшемуся Кацуки делать всё, что заблагорассудится, но только в пределах поцелуя.       Наконец Эйджиро надоедает, и он отпускает запястья Кацуки, забираясь к нему под футболку, а затем и вовсе её стягивая. Бакуго снова злится, но вместо удара по спине цепляется за неё пальцами, сминая ткань рубашки в кулаках, ощущая, как Киришима припадает влажными и припухшими губами к его груди. Киришима уже практически теряет контроль — тело Бакуго даже более, чем прекрасно, более, чем идеально. Если бы он мог — он бы поцеловал каждый сантиметр этой местами грубой, а местами чувствительно-нежной кожи, такой гладкой, такой желанной, такой приятной на ощупь; покрыл бы поцелуями каждую сеточку шрамов, заново поставил постепенно сходящие засосы… Киришима упорно выцеловывает каждый изгиб тела Бакуго, заставляя того сдавленно дышать через стиснутые зубы — ему это нравится. Он пока что может сдерживать голос, может пытаться сопротивляться, формируя в ладони взрыв, может кусать губы и не выпускать эти блядские стоны наружу, ведь если этот придурок их услышит, то поймёт, насколько Бакуго всё нравится. Ему нравится, когда Красный Бунтарь нежничает, едва ли не облизывая Кацуки с ног до головы. Нравится, когда ласка сменяется грубостью, а поцелуи — ощутимыми и не бесследными укусами… Нравится. Потому что он знает, что это ненадолго.       Острые зубы Эйджиро сжимаются на коже возле соска, но не на нём самом — не нужно доставлять Бакуго сразу так много удовольствия, ведь его так хочется подразнить. Соски — его уязвимое местечко, а потому за право поиграть с ними приходится сражаться или платить — в этот раз обошлось подпаленной рубашкой на спине и необходимостью уплотнить кожу на лопатках.       — Я же знаю, что тебе это нравится, — Киришима отлипает от груди Бакуго, наклоняясь к его губам. — Позволь мне… — жарко выдыхает ему прямо в лицо, кладя ладони на исцелованную и влажную грудь, покрытую красными отметинами и полукругами зубов.       — Зубы, блядь, надо чаще чистить, а то не досчитаешься их в следующий раз, — бурчит Кацуки, отворачивая лицо, будто у Эйджиро действительно скверное дыхание. На самом деле ему просто нужен повод не отвечать на просьбу и отвернуться. Отвернуться, чтобы скосить тем самым презрительным взглядом, сфокусироваться на эротично раскрасневшемся лице Киришимы и выдохнуть:       — Всё равно я ничего не почувствую, делай что хочешь, тупой ты кусок дерьма, — и отшлифовать сказанное взглядом победителя.       Таким взглядом, под которым Киришима окончательно теряет контроль, зажимая соски Бакуго в пальцах и выкручивая их так сильно, что тот вскрикивает и зажимает рот одной рукой, вцепляясь второй в тлеющую рубашку на спине Эйджиро, будто запрещая тому отстраняться.       — Говорил же, ничего не… — выдавливает он, ощущая, как давление на сосках уменьшается… а потом не может больше сказать ни слова — задыхается от боли, потому что ублюдок Киришима посмел использовать свою сраную причуду, уплотняя пальцы, в которых держал соски Кацуки. Теперь это ощущается так сильно, что даже сквозь прокушенную губу слышится тихий скулёж.       А взгляд всё равно остаётся без изменений. Всё такой же безжалостный и властный, будто не он сейчас готов молить о пощаде, лишь бы его тело перестали истязать, а его должны просить о снисхождении. Будто он не сходит с ума из-за сладкой боли в груди, будто не кусает руку, стараясь не давать звукам вырваться из горла.

***

      Он не просто нашёл Кацуки. Он влюбился в Кацуки. Беспомощно, безумно, безрассудно. На что он мог надеяться? Эта необузданная сила его характера, это желание всегда побеждать, эта непреклонность, это умение анализировать… разве человек, обладающий такими данными, хотя бы посмотрит в сторону Киришимы?       Что будет, если Бакуго… этот прекрасный Бакуго разглядит настоящего Киришиму? Сейчас даже Изуку уверенно говорил: «Вы с ним с самого начала построили отношения на равных, вы ведь друзья!» И Киришиме хотелось в это верить. Верить, что он хоть в половину такой, каким являлся Кацуки. Хотелось верить, что причина его страданий никогда не узнает. Не узнает, какой Киришима на самом деле жалкий…       Однако глупо было на это надеяться. Умный Бакуго явно начал что-то замечать и как бы просто так проводить с Киришимой больше времени, чем обычно. Нет, это не было откровенным наблюдением за реакциями, для каждого визита в комнату находился какой-нибудь весомый повод, вроде совместного выполнения домашней работы или желания почитать журналы, которых у Киришимы было превеликое множество, но утаскивать из своей комнаты он никому не позволял. Это стало таким привычным, что Киришима невольно начал терять бдительность. А этого делать было нельзя.       — Может, уже скажешь? — не отрывая взгляда от журнала, пробурчал Кацуки. Его голос был подозрительно спокойным. Настолько, что Эйджиро бросило в холодный пот.       — Что скажу? — он едва смог сдержать дрожь в голосе.       — Да я ебу что ли? Ты вечно смотришь, будто что-то старательно сдерживаешь, — Бакуго искривил губы и злобно зыркнул на Киришиму, — и это либо слова, либо дерьмо. Либо дерьмовые слова.       — Я не… — Киришима сглотнул, ощущая, как кровь приливает к щекам против воли. Бакуго был слишком умным, в отличие от него самого… ведь он обо всём снова догадался.       — Выкладывай уже, туповолосый, — в голосе Кацуки прослеживалось раздражение. Взрывов в комнате Киришиме не хотелось, а потому он, помявшись, пробормотал, пряча глаза:       — Я не знаю, с чего начать.       — Начни с начала, идиот, — как ни странно, эта банальная фраза подействовала.       Киришима начал рассказывать. С самого, мать его, начала.

***

      — Хватит, блядь! — стонет Кацуки, уже даже не глядя на Киришиму, а жмурясь и стараясь не давать волю слезинкам, которые настырно набежали в уголки глаз, как прямой крик: «Да, мне нравится, продолжай, я уже плачу от удовольствия!» Бакуго всегда пускал слезу от слишком большого удовольствия, но знал об этом, конечно, только Киришима.       А Киришима и без этого не собирается останавливаться. Как можно не продолжить, когда такой сильный и неприступный Бакуго плачет от удовольствия? Но теперь пытка будет иной. Теперь вместо жёстких пальцев, которые Эйджиро тут же возвращает в нормальное состояние и кладёт Кацуки на бёдра, на покрасневших и вспухших сосках сжимаются его губы. Этот контраст жестких тисков, что были до, и мягкой влаги, что есть теперь, выбивает из головы Бакуго все мысли, лишает его последних крупиц самообладания… но он ещё держится, чтобы не начать умолять о чём-то большем.       Целовать грудь Бакуго, полизывать его соски, очерчивать каждый кубик идеального пресса, спускаясь к напряжённому паху — вот оно — счастье! И Киришима растягивает удовольствие, ощущая, как раскалённое тело плавится от его касаний, как пальцы цепляются за его плечи, как непримиримый король сходит с ума от таких прикосновений и хочет молить о большем.       Но Кацуки не будет самим собой, если сдастся на милость Киришимы. И не только Киришимы, а ещё и своих желаний — чего стоят только пошлые и сладкие стоны, срывающиеся с его губ против воли, когда этот придурок прикусывает его стоящий член через мягкую ткань домашних штанов. За каждый стон Кацуки хочет набить морду сперва себе, а затем и ублюдку Эйджиро, чтобы тот больше не смел творить подобной херни. Но он держится. Из последних сил держится, кусая губы, жмурясь и выгибаясь. Отказывается верить, что ситуация уже далеко не под его контролем, пусть она и никогда под ним не была. Это он находится «под» контролем и «под» Киришимой, но всё равно умудряется смотреть с вызовом, когда Эйджиро поднимается к его лицу и шепчет просьбы посмотреть в глаза. Взгляда хватает, впрочем, до первого поглаживания любой из частей его тела — он старается тут же прикрыть глаза.       — Ты сейчас такой эротичный, Кацуки, — Киришима шепчет это слишком громко и хрипло, обдавая горячим дыханием ухо и без того распалённого Бакуго, который тут же спешит прийти в себя и ответить:       — Завали ебало, н!.. — Эйджиро прикусывает нежную мочку, — …не смей меня так называть! — попытка ударить и перехватить инициативу ни к чему не приводит.       Киришима усмехается. Наклоняется к губам Бакуго и выдыхает в них:       — Я хочу тебя, Ка-цу-ки, — и кусает в подбородок, лишая даже шанса поцелуя, в котором «Ка-цу-ки» имеет право властвовать.       Бакуго от этого возмущённо стонет, но оказавшись совершенно без одежды, — Киришима незаметно для них обоих успел стянуть с него и штаны, и бельё — тут же краснеет ещё гуще, переставая цепляться за тело этого придурка и пытаясь прикрыться.       — Ну и что ты прячешь? Будто бы я чего-то там не видел, — беззвучно и добродушно смеётся Эйджиро, разводя руки Кацуки и утыкаясь взглядом в торчащий в предвкушении член. — Эх, знал бы ты, как я тебя сейчас хочу!       — Да хватит уже пиздеть, при!.. — Бакуго вспыхивает и неосознанно поводит бёдрами, заставляя орган качнуться.       Вместо ответа Киришима стягивает с себя рубашку.

***

      — Ясно.       Сухой ответ. Ничего большего Киришима и не ожидал. Ему ответили только потому, что проигнорировать было невозможно даже для Бакуго.       Кацуки встал, положил журнал в стопку, лежащую на тумбочке, и даже не глянул на Эйджиро. Конечно, не каждый день ему друг, возможно, даже лучший, признавался в любви. И в собственной ничтожности.       Он ушёл, ощущая, как Киришима прожигал его спину взглядом, понимая, что глупой шуткой это всё явно не было. Шутящий Киришима не был готов разреветься после каждого сказанного слова, шутящий Киришима не вымучивал слова и уж тем более не подбирал их. Он сейчас, не шутя, доверил Бакуго все свои переживания. А тот просто ушёл. Ушёл обдумывать услышанное.       Киришима же остался наедине с висящими в воздухе словами: «Я люблю тебя, Бакуго! Я так сильно тебя люблю, что для того, чтобы взорвать меня, тебе не нужно даже использовать причуду! Тебе хватит просто существовать, а я… а я рано или поздно и сам… взорвусь!» Эти грёбанные слова звучали не так. Не так, как хотел бы Киришима, не так! Но они уже были сказаны и прослушаны неестественно серьёзным Бакуго, который за весь пылкий монолог ни разу не отвёл взгляд, ни разу не вставил и слова. Он всё выслушал и явно всё понял. Это «Ясно» подписало их дружбе смертный приговор без права на амнистию.       И зачем он только сказал эту низкую и гадкую правду? «Я ничтожество! Я боюсь! Боюсь быть героем, боюсь умереть, боюсь не спасти никого! Ты… ты вряд ли можешь меня понять… ты ведь не такой…» — слова жгли гортань даже после произнесения. Теперь он лишён всего. Нет, не совсем «всего», а самого важного для себя человека. Того, чьё мнение должно было стать решающим для Киришимы в отношении его самого. Кто, как не возлюбленный, может либо убить самооценку, либо поднять её?       Киришиме хотелось разрыдаться, но он все силы бросил на то, чтобы сдержаться. В соседней комнате всё было бы прекрасно слышно, да и слёзы — как-то не по-мужски. Быть слабаком и любить самого сильного парня академии — тоже как-то не очень мужественно, но всё же…       В это время за стеной прогремел весьма неоднозначный взрыв. Иногда Бакуго звал Киришиму к себе таким образом.       И, если бы Кацуки не был уверен, что его дерьмоволосый сосед всё поймёт правильно, он бы не стал делать ничего.       Минута. Две. Три. Пять. Киришима заткнул уши и едва сдерживал вой в голос от накатившей тоски.       Шесть. Семь. Восемь. Десять. Пятнадцать. Бакуго вернулся в его комнату и сел на кровать напротив.       — Повтори, — злобное рычание, на которое просто невозможно не ответить.       — Я люблю тебя, Бакуго, — хрипло, грустно, безысходно. Отчаявшись.       — Что ты хочешь от меня? — он не кричал, не сыпал оскорблениями, не стремился уничтожить Киришиму, просто спрашивал. — Что ты хочешь со мной сделать?       — Мне… мне хватит просто дружбы? — попытка привычно весело это сказать к успеху не привела.       — Я спросил: «Чего ты хочешь», а не «Чего тебе хватит»! Блядь, как можно быть таким тупым?! У тебя весь мозг уходит на то, чтобы волосы не падали? — Кацуки явно начал выходить из себя, но ладони ещё не вынул из карманов.       — Я… Я… — Эйджиро мялся, но недолго — одного взгляда на напряжённое лицо Бакуго ему хватило, чтобы тут же прийти в чувства. — Я хочу… обнять тебя? Да, обнять.       Он нёс несусветную хрень. Обнять?! Это было лишь малой частью того, что он хотел бы сделать с этим божественно-взрывным парнем. Но даже заикнуться о таком было крайне стыдно.       — Блядь, будто мы дружески не обнимались. Слушай, дерьмоволосый, ты меня совсем за идиота считаешь, или чё? Может, тебе рожу набить, чтоб мозги на место встали? — руки выскользнули из широких карманов, а затем начали стремительно краснеть. Последнюю фразу он буквально прокричал, подавшись вперёд, а потом отшатнулся назад и чуть тише, но не менее зло добавил: — Когда, как ты говоришь, любят, хотят не только объятий.       — Есть те, кто не хочет!.. — Киришима отвёл взгляд. — Асексуалы, кажется.       — И ты из «этих»? — презрение. Пренебрежение. Толика отвращения. Всё это Эйджиро привык ощущать со стороны бывших одноклассников. Именно по такому к себе отношению он, можно сказать, скучал. Его будто током прошибло.       — П-почему тебя это волнует? То есть то, что я гей — нормально, а что трахнуть тебя не хочу — так проблема века, да?! — голос звучал странно, но это даже шло на руку. — А я хочу! Только что ты с этим сделаешь? Подорвёшь меня, всю мою комнату или сразу, чтоб не мелочиться, половину общежития?! Что ты де-       — Заткни свою блядскую пасть, — Кацуки был на грани взрыва. — Повтори, что ты только что сказал.       — Я спросил, что ты будешь делать тепе-       — До этого! Блядь, не тупи, уебок.       — Что… что… — Киришима сглотнул. — Что я тебя хочу тра-       — Вот, блядь, с этого и надо было начинать. У тебя дерьмо вместо мозга, да? И как я раньше этого не замечал?! — Бакуго задумался. Замолчал. Посмотрел Киришиме в глаза. Отвёл взгляд. Сжал кулаки, набрал в грудь воздуха и прохрипел на выдохе: — Ну так попробуй! Учти, я буду сопротивляться.       Кацуки встал, пока ошалевший Эйджиро пытался собрать мысли в кучку и понять, что ему только что сказали, что ему только что разрешили и что вообще произошло. А потом Бакуго со всей дури заехал ему в скулу кулаком и проорал в своей привычной манере:       — Не смей ко мне приближаться, Красный Пидор! Игра, блядь, началась!       И он вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.       Киришима решил, что во что бы то ни стало завалит Бакуго, если тот так этого хотел, что едва ли не в открытую об этом говорил.       Бакуго решил потешить своё самолюбие очередной лёгкой победой. Ведь если Киришима действительно «слабое ничтожество», то он не будет даже пытаться. А если будет…

***

      — И это — пресс? Х-ха, — смеётся Кацуки, кладя на живот Киришимы ладонь, и удовлетворённо поглаживает пальцами кубики. Тот тут же напрягается, будто пытаясь доказать, что пресс у него есть. Но Бакуго на это срать — ему лишь бы сказать что-то обидное, то, за что его за это тут же грубо переворачивают на живот, наваливаются сверху и вдавливают в кровать — просто поощрительное наказание. — Ты, блядь, при-       — Ещё одно слово — и я натяну тебя прямо так, Ка-цу-ки, — неестественно влажно шепчет Киришима, царапая уплотнившимися ногтями спину Бакуго. Тот был бы и рад продолжить перепалку, но этот почти невинный, и оттого настолько приятный жест снова лишает его возможности связно говорить.       Воспалившиеся соски Кацуки от каждого неловкого движения елозят по грубой ткани покрывала. Чтобы избежать этого, он пытается привстать и не мучить себя хотя бы самостоятельно — об покрывало трётся ещё и член, а потому кончить раньше времени слишком возможно. Но у Киришимы другие планы, он грубо прижимает его назад, заставляя разве что бёдра приподнять — и то счастье, теперь нежная головка не утыкается в шершавую ткань.       Раздаётся тихий скрип ящика тумбочки. Там лежит смазка. А, нет, ящик скрипит во второй раз, значит, больше не лежит.       Кацуки весь напрягается, ощущая, что на его бёдра льётся вязкая жидкость, неприятно холодя кожу. Затем её грубо размазывают, надавливая между ягодиц и потирая сжатое колечко ануса.       — Тут всё так узко, Ка-цу-ки, — шепчет Киришима. — Как и всегда. Как тебе удаётся быть таким?.. — он вводит внутрь Бакуго один палец, смазывает нежные стеночки, а затем достаёт его, прикасаясь лишь кончиком, едва надавливая внутрь. Кацуки краснеет, что-то несвязно стонет в ответ и постоянно сжимает и разжимает задницу, будто пытаясь затянуть внутрь себя этот чёртов палец.       — Хватит, блядь, всё комментировать!.. — долго поддерживать нормальную речь у него не получается, а потому он прикусывает губу, понимая, что, если в него сейчас не вставят хотя бы палец, он взорвётся. Это блядское чувство беспомощности захватывает его с головой. И, как ни странно, заводит.       Кто бы мог подумать, что сильный, непреклонный и вечно раздражённый Бакуго может быть таким расслабленным и влажным от пота и слёз, вожделеющим ещё большего количества прикосновений? Только Киришиме разрешается это видеть. Хуже того, ему позволено доводить Бакуго до такого состояния, до состояния, в котором он совершенно не способен сопротивляться.       Эйджиро двигает пальцами внутри Кацуки, заставляя того подаваться к своим рукам, проезжаясь сосками по покрывалу, и ловит его тонкие стоны, за которые стыдно обоим. Киришима стыдится, что у него стояк каменеет ещё сильнее от этих действительно блядских звуков, а Бакуго того, что он способен их издавать.       Киришима хотел бы довести Бакуго до оргазма только пальцами, но знал, что если посмеет это сделать, то лишится секса на месяц, а то и больше — Кацуки ненавидит проигрывать даже здесь, а потому чуть что — сразу дуется, уходит «тренировать выносливость», а возвращаясь в объятия Киришимы спустя долгое время, едва сдерживается, чтобы не кончить от поцелуя. Так было уже несколько раз по первости — тогда Бакуго совершенно не умел себя сдерживать, а потому заводился от всего. Собственно, он и сейчас возбуждается от любого прикосновения, но тогда всё было ещё хуже — тогда ему для того, чтобы словить стояк, хватало оказаться к Киришиме ближе, чем на метр в любом пространстве наедине. Однако сначала он сам не лез к Эйджиро обратно, он ждал, пока тот сорвётся — и тот срывался, как срывается до сих пор, зажимая Кацуки в любых возможных местах. Конечно же, Бакуго вырывался, злился, а потом делал вид, что не может выбраться — ему нужно было чувствовать себя беспомощным. Что-то ему мешало просто так наслаждаться сексом.       Сейчас же Кацуки едва себя сдерживал. Попросить о большем — унижение. Кончить мало того, что первым, так ещё и только от пальцев — ещё большее унижение. Он не простит этого ни себе, ни Киришиме.       Эйджиро с громким хлюпаньем вынимает пальцы из порядком растянутой задницы Кацуки, тот выгибается как-то по-кошачьи и стонет. Нет, даже не стонет — хнычет, шевелит блестящими от смазки бёдрами, приковывая взгляд к накаченным ягодицам, потом трётся грудью о кровать и всхлипывает от боли в сосках. Он честно пытается намекнуть, что ему мало… и, чёрт, Киришима всё понимает, но слишком хочет помучить этого практически кота. Злого и строптивого, который кусается, пока ему не почесать животик.       — Так хочется? — ехидничает Эйджиро, сжимая в ладонях белые полушария и с нажимом разводя их в стороны.       Кацуки пытается сжаться, будто у него внутри что-то спрятано, чего нельзя видеть никому, но этого не получается сделать. Он краснеет, стыдится, но ничего не может поделать с болезненным возбуждением, которое ещё сильнее капает на мозги с каждой секундой осознания — на его зад смотрят буквально в упор, а он ничего сделать не может. Бакуго сжимает и разжимает анус, а Киришима давится воздухом и считает это знаком приглашения. Кусает сперва одну ягодицу, затем зализывает пострадавшее местечко, потом другую, оставляя вместе с этим парочку засосов, следом опускается к промежности, легонько прихватывая её острыми зубами, и только после этого всё же припадает с поцелуем к смазанному и пульсирующему отверстию под громкий крик:       — Не… не смей! — это даже больше похоже на стон, а потому к сведению не принимается.       Дырка Бакуго истекает искусственной смазкой, которая оказывается крайне приятной на вкус — сладковатая, соответствует запаху. Из-за тщательной подготовки Кацуки ничего другое не мешает наслаждаться этим действием. Но как бы детально он бы ни готовил себя к каждому сексу, он всё равно до одури боялся и стеснялся римминга. И только сейчас Киришима дорвался — он давно хотел вылизать всего Бакуго.       Язык Эйджиро сильный, губы мягкие, и делает он всё настолько медленно и нежно, что Кацуки едва не кричит: «Заканчивай этот ебучий балет, и давай потрахаемся нормально!» Но, во-первых, он не сможет это выговорить, а во-вторых, ощущение того, с каким упоением Киришима вылизывает его «там», настолько сладким томлением отдаётся внизу живота, что хочется, чтобы он никогда не останавливался.       Кацуки стонет, сжимает в пальцах покрывало до побеления костяшек, подаётся бёдрами к лицу Эйджиро, дышит с перебоями и, кажется, если Киришиме не послышалось, по слогам произносит его имя:       — Эй… джи… — стонет, выгибаясь в спине, — ро!       Но это могло быть просто слуховой галлюцинацией.       Кажется, ещё немного — и он взорвётся. Кончит, теряя контроль над причудой, и подорвёт всю эту кровать, покрывало которой успешно пропиталось его нитроглицериновым потом.       — Кацуки, — шепчет Эйджиро, отрываясь от сочащегося зада, пережимает член Бакуго у основания, заставляя того ощутить себя куклой, у которой контролируют все желания, чувства и даже действия — он хочет кончить! Раньше времени! Хочет! Но ему… ему не дают! Это сводит с ума.       — Кацуки, — нежность, вложенная Киришимой в это слово, убивает напрочь все зачатки здравого смысла. Он наклоняется к уху Бакуго и шепчет туда что-то неразборчивое и безумно нежное, заставляющее сердце биться в непонятном ритме.       Между ягодиц Кацуки утыкается напряжённый член. Кацуки готов завыть в голос, лишь бы ощутить его внутри, лишь бы наконец-то…       — Не смей!.. — воет он, выгибаясь в спине и подаваясь к головке, которая уже уткнулась в его причмокивающую дырку.       Киришима входит одним резким толчком — они слишком часто занимаются сексом, все прелюдии уже почти и не нужны — разве что для души, но не для тел. Бакуго же кончает сразу, стоит члену проехаться по набухшей простате. Только вот на этом Киришима останавливаться явно не собирается.

***

      Началось всё с того, что Бакуго перестал подпускать к себе Киришиму. Ни в столовой, ни в общей комнате, ни классах — нигде не позволял даже стоять рядом, глядя сверху вниз, но ничего не говоря.       Эйджиро не находил себе места. Он подозревал… нет, он твёрдо знал, что друзьями они быть уже не смогут, но не так же радикально перечёркивать дружбу! Однако эти кошки-мышки что-то пробуждали внутри Киришимы и заставляли его всякий раз пытаться застать Бакуго врасплох.       А потом до него начал доходить смысл сказанных слов: «Ну так попробуй! Учти, я буду сопротивляться». Значит, сопротивление шло полным ходом. Значит, Бакуго ждал, что его нагнут при первой же возможности. Киришима, конечно, делать этого не планировал, но если для нормального разговора придётся применять силу, то он был не так уж и против.       Дверь Кацуки никогда не закрывал — дураков не было, чтобы к нему соваться прямо в комнату. А Эйджиро раньше был «VIP-персоной», ему позволялось без увечий посещать обитель взрывоопасного дракона.       Даже сейчас эта самая дверь была открыта. Кацуки лежал на кровати и разглядывал потолок — крайне продуктивное и увлекательное занятие, если вдруг кто не догадался. Он явно заметил, что к нему кто-то зашёл, но Киришиме было плевать — его уплотнённая форма могла вынести больше двух десятков сильных взрывов Бакуго, а в рукопашной ему даже иногда удавалось выигрывать. Если Кацуки будет вырываться, то пока он этим занят, им удастся хотя бы поговорить.       — И нахрена ты припёрся? — Бакуго встал с кровати и сделал шаг в сторону Киришимы.       — Ты сказал пытаться, — Киришима потупил взгляд и стушевался. Действительно, зачем он пришёл? Неужели он сейчас действительно найдёт в себе силы взять того, кем восхищался, того, кого любил нежно, трепетно и давно — насильно? А если и говорить, то разве ему есть что сказать из того, что ещё не было сказано?       — Ничтожество вроде тебя планирует что-то делать? Ха, я сказал это, чтоб ты не разрыдался, тряпка, — Кацуки ухмыльнулся. — Ты можешь даже не пробовать — у тебя ничего не выйдет. Или ты серьёзно подумал, что, если тебе по счастливой случайности удастся меня завалить — я подставлюсь и не подорву потом тебя к херам собачьим?       — А я попытаюсь! — Эйджиро остро чувствовал, что Кацуки говорил с ним точно так же, как с Изуку. Это бесило. Он хотел быть особенным, а не «подобным кому-то», он хотел, чтобы с ним всё ещё говорили как с кем-то выделяющимся.       — Иди ты нахуй, — на ладони Бакуго начал формироваться взрыв. Киришима среагировал быстрее, уплотнив ладонь и потушив его, подавшись вперёд и просто схватив за руку. Он с громким хлопком взорвался, но максимум, что почувствовал Киришима — тепло. А потом он не удержался на ногах и упал на кровать, придавливая к ней ещё и Кацуки.       — Ты что, блядь, творишь?! — удар коленом попал точно в цель — в пах. Эйджиро напрягся и взвыл от боли, но не отпустил брыкающегося Бакуго.       — Пытаюсь тебя трахнуть! — выкрикнул Киришима и едва не рассмеялся от абсурда этой ситуации. Он прикусил губу, а потом ткнулся с поцелуем в губы Кацуки, нарываясь не на ответ, но на укус до крови. Больно. Но терпимо. Только вот взрывной придурок и не собрался разжимать зубы, тем самым удерживая Эйджиро возле своего лица. Странно, неудобно, но всё ещё терпимо. Даже как-то эротично, что ли… Интересно, а зачем это всё было нужно самому Кацуки? Вряд ли он из жалости стал бы ставить на кон свой зад — на него это не было бы похоже. Слова «Бакуго» и «жалость» вообще в одном предложении выступали антонимами. Значит, причина крылась в чём-то другом? А в чём?       Только вот сейчас проблема заключалась в другом — как усмирить кусающегося Бакуго, который ещё и вырываться пытался крайне отчаянно, целясь в уязвимые места Киришимы. Выход был найден там, где его, казалось, не могло быть. Перехватив запястья Бакуго одной своей широкой ладонью и придавив их к кровати над колючей головой Кацуки, освободившейся рукой Эйджиро полез под его спортивки. И обнаружил там две вещи: отсутствие на нём какого бы то ни было белья и наличие вполне себе крепкого стояка, от прикосновений к которому Кацуки разжал зубы и вообще разорвал этот недопоцелуй.       — Грабли убрал, сраный ты выблядок! — полный не наигранной злости крик вырвался из Бакуго, но кто сказал, что его кто-то собирался слушать? Кацуки снова попытался вырваться, но ничего не вышло — Киришима мог уплотнить ещё и ладонь, массирующую член, а тогда без травм в причинном месте не обошлось бы — нежная плоть будет поцарапана этим придурком, пусть и в качестве наказания, а Кацуки потом страдать. Ну уж нет. Поэтому он просто оставил попытки побега до поры до времени и напрягся всем телом, понимая, что этот блядский орган посылает во всё тело это тягучее и приятное чувство возбуждения… это могло быть мерзко, но он, вообще-то, сам установил такие правила. И сам попался. Его в буквальном смысле схватили за яйца.       — Граблю, говорю, убери! — просипел Бакуго, ощущая, как ладонь уверенно скользит вдоль истекающего предэякулятом члена, как сильно пальцы сдавливают орган под головкой, натягивая кожицу… от этого всего хотелось унизительно застонать.       — Нет, Кацуки, — Киришима расплылся в довольной улыбке, рассматривая лицо любимого с непозволительно близкого расстояния: эти порозовевшие щёки, прикрытые глаза, которые блестели уже и не совсем от гнева, эти злые слезинки, скопившиеся в уголках глаз, эти влажные от пота волосы на лбу, эти губы в крови самого Киришимы… Ох, этот парень выносил Киришиме мозг — как можно быть таким прекрасным? Таким идеальным…       — Не смей называть меня по имени!.. а!.. — Бакуго снова попытался возмутиться, но Киришима уплотнил ноготь на мизинце и царапнул нежное яичко, вызывая этот испуганный и безумно сладкий стон.       — А ты у нас, вижу, любишь грубо, — усмехнулся Киришима, а потом прошептал. Громко и возбуждённо прошептал: — Кацуки, я не могу больше ждать, — резким движением он переворачивает сжавшегося подрывника, а потом наваливается на его тело всем своим весом и выдыхает в ухо: — И если ты кончишь, а ты кончишь, мы нормально поговорим.       Эйджиро действительно нуждался в диалоге, во время которого они обсудят, кто они друг другу теперь, что можно будет теперь делать, а что нельзя, определят фразы, после которых всё обязательно закончится. Но сперва ему была нужна разрядка — от такого влажного Кацуки у Киришимы едва не дымилось всё в штанах.       Но проблема была ещё в одном… Где взять презервативы и смазку? Только Бакуго, ощутив, что с него бесцеремонно стянули штаны, подал по-блядски дрожащий голос:       — Верхний, сука, ящик. И хватит тянуть резину, кусок ты дерьма!       — Откуда… — Киришима застыл с открытым ртом и даже забыл, что ему надо удерживать Бакуго, чтобы тот не сбежал.       — Потом поговорим, сделай уже хоть что-нибудь! — он завёл руки за спину и стянул спортивки окончательно. — Если ты, уёбок, налажаешь, я от тебя мокрого места не оставлю.       Собственное возбуждение, застилающее все мысли Эйджиро ещё с того, как Кацуки оказался прижатым к кровати, сейчас достигло крайней точки — Кацуки, стоя на четвереньках и пошло выпятив зад, едва ли не напрямую просил: «Пожалуйста, будь нежен». Мысли улетели куда подальше. Теперь главное было сдержаться и не сорваться — не натянуть Бакуго грубо и больно, как этого теперь хотелось.       В верхнем ящике действительно лежали смазка и пара квадратных блестящих упаковок с презервативами в них.

***

      Каждый сладкий стон Бакуго отдаётся приятной вибрацией во всём его теле, которая тут же передаётся Киришиме — нежные стенки кишки Кацуки сдавливают его снующий туда-сюда член и сжимаются ещё сильнее на каждом стоне, на каждом прикосновении к простате… Ох, как же прекрасно стонет Бакуго — тонко, слишком громко, безуспешно пытаясь сдерживать голос, кусая пальцы и покрывало, но ничего не выходит. Совершенно ничего не выходит. Все попытки он оставил, понимая, что всё вокруг уже успешно пропитано его потом, а вкус нитроглицерина ему, мягко говоря, не нравится. К тому же Киришима явно замечает эти попытки, а потому поднимает Бакуго, заставляя того положить голову на своё плечо, сжимает его грудь, а после входит максимально глубоко, приближая Кацуки к неизбежному — ко второму оргазму за день. Притом на этот раз к его члену никто не притрагивается — просто они оба знают, что Бакуго может кончить только от этих охуенно сильных, властных и уверенных толчков крепкого члена внутри, от пальцев, зажимающих грудь, и от глупых нежностей, которые неустанно шепчет Эйджиро. Что-то о любви, о том, какой Бакуго классный… все эти слова теряются в тяжёлом дыхании парней, в пошлых хлюпающих звуках, в шлепках кожи о кожу и слишком томных стонах Кацуки и хриплых Киришимы.       На этот раз первым кончает Эйджиро, но продолжает толкаться внутрь напряжённого, как натянутая струна, Кацуки, который едва не сходит с ума от ощущения вязкой и горячей спермы внутри и этих последних, сильных и глубоких толчков, которые сносят крышу окончательно. Киришиме кажется, что, кончая, Бакуго снова произносит его имя.       — Я люблю тебя, — с улыбкой падает на бок Эйджиро, выходя из растраханного Кацуки.       — Иди нахуй и отпусти меня! Я же постель испачкаю, — вяло вырывается Бакуго, а говорит таким прекрасно-дрожащим голосом, что у Киришимы сердце начинает биться ещё чаще. Кацуки краснеет — он терпеть не может разговоры после секса!       — Ты уже её испачкал, Кацуки, — Эйджиро потёрся носом о влажную лопатку. Она сладко пахнет, а потому он не удерживается от того, чтобы провести по ней языком.       — Ты чего творишь?! — бушует Бакуго, но вздрагивает и покрывается мурашками. Его тело привыкло к такому обращению. Его тело реагирует на Киришиму как на возбудитель. Блядь.       — Что хочу, то и творю, нельзя, что ли? — дуется Киришима, прикусывая плечо Бакуго. Оно тоже сладкое. Его тоже хочется облизать. — Ты ведь такой сладкий…       — Придурок, хватит меня облизывать, это вредно, если ты не знал! — Кацуки пытается вырваться, но у него ничего не получается. Снова. Он просто слишком обмяк после оргазма. Он случайно переворачивается на живот и тут же тонко вскрикивает.       — Соски болят? Дай поцелую, заживут! — Эйджиро смеётся, за что получает локтем в бок.       Бакуго всё-таки удаётся выпутаться из кольца рук Киришимы и дотянуться хотя бы до влажных салфеток.       — Ещё и обкончал всего, блядь… — бурчит он себе под нос.       — Слушай, Кацуки, — видя, как тот снова напрягается от звука своего имени, Киришима усмехается. — А почему ты позволяешь мне всё это с собой делать? Никому даже стоять и воздухом одним с собой дышать не разрешаешь, сразу в драку лезешь, а…       — Я тебе уже всё рассказывал, беспамятный ты кретин. Вроде после первого раза… — продолжает тот бурчать, обтирая свой живот от своей же спермы.       — А других причин нет? — тон Эйджиро меняется. Становится каким-то разочарованно-холодным.       — А они нужны? — Кацуки произносит эти три блядских слова и осекается.

***

      — Теперь рассказывай! — когда Бакуго вернулся из душа, не перестав злиться на всё и вся, оживляется Киришима. Первый секс вышел ожидаемо быстрым и неожиданно классным. Хотя от самого лучшего ученика всей академии другого ожидать и не стоило — от одних стонов можно было в штаны кончить.       — Чего тебе рассказывать?! — Кацуки лёг на бок, стараясь беречь пострадавшую задницу.       — Почему ты разрешил мне себя, ну… и почему мне? И почему…       — Я, по-твоему, не могу иметь, блядь, пристрастий? — тут же вспыхнул в прямом смысле Бакуго. — То есть если какой-то придурок вроде тебя может хотеть поиметь парня, то мне нельзя хотеть кого-то достойного, нет?! — он вскочил с кровати и схватил сидящего на стуле Киришиму за плечи. — Ты, блядь, башкой попытайся хотя бы подумать, или она у тебя только чтоб лаком её поливать? Бесишь.       — Я не… — Киришима хотел сказать, что не хотел поиметь Бакуго, точнее хотел, но после какой-никакой романтики, а не просто так, с наскока. — Не хотел я…       — Ага, а в раздевалке на меня не ты пялился, не ты потом мои полотенца, забытые в душе, нюхал и точно не ты, блядь, меня только что отымел — я теперь из-за тебя сидеть не могу!       — Откуда ты знаешь про полотенца? — Киришима опустил взгляд и покраснел до кончиков ушей.       — От уебанного верблюда. Ты меня понял?! — Кацуки нахмурился и сделал шаг назад.       — Что именно я должен был понять? — Эйджиро хлопал глазами и недоумевал.       — Что я просто хотел, чтобы кто-то, кто может меня победить, взял меня. Но я уж точно не думал, что этим «кем-то» окажется ничтожество вроде тебя. Я тебе эту херню сказал, чтоб ты не разрыдался! — Бакуго отвёл взгляд и тоже залился краской. — Короче, если тебе оно надо, то бери, если можешь. Самостоятельно я перед тобой ноги раздвигать не буду, но… но я в общем-то не против. Понятно?! — если учитывать, как он промямлил середину предложения и как попытался выкрикнуть последнее слово, то можно было простить все оскорбления, сказанные ранее.       — Постоянная игра в изнасилование? — Киришима задумался. — А давай. Только ты скажи, как понять, что к тебе лучше не лезть?       — Если ты полез, а через секунду у тебя уже ожог 80% тела, то лучше не лезь, — хмыкнул Бакуго.       А вечером Киришима всё-таки разревелся. Его возлюбленный признал его сильным и позволил делать со своим телом всё, что хочется… но кто сказал, что Кацуки сможет его полюбить?

***

      — Да. Да, Кацуки, эта хрень длится уже больше года. Почему ты ещё не успокоился и не нашёл более достойного? Тодороки, может, кто ещё… Да, кто угодно, но не я, подходит на роль «сильного»!        — Это ты меня сейчас блядью назвал или слабаком?! — цедит Бакуго, вдыхая воздух сквозь сжатые зубы.       — Нет, просто…       — Раз «нет», то какого хера?!       — Да чёрт тебя дери, я, если что, всё ещё люблю тебя, не думаешь?! — Эйджиро уже кричит, — и если ты со мной только ради этой хрени, то найди, пожалуйста, другого, меня достало!.. Меня всё это достало!       Что он несёт — сам не понимает. Так просто отдать то, к чему настолько привык? Того, с кем сросся спинами и в боях, и в повседневной жизни? Он действительно идёт на риск такой потери?! И ради чего? Ради какого ответа?       — Ясно.       Это грёбаное ясно, запомнившееся ещё с начала их странных отношений.       — В таком случае, дай мне время, и я найду тебе парочку блядских причин, чтобы быть с таким придурком, как ты, — кипит Кацуки, — нет, конечно, того, что я почти каждую сраную ночь под тобой голос срываю, произношу твоё ебаное имя и иногда, мать твою, даже из комнаты не выхожу, засыпая с тобой на этой неудобной койке. Нет, этого недостаточно! С тобой вообще, сука, спать — адище, ты пиздец какой неудобный! — он уже смотрит Эйджиро в глаза и орёт эти слова даже не на всю комнату, а на всё общежитие: — Да чтоб ты знал, я до тебя, дерьмоголовый, даже не обнимался ни с кем! О том, чтоб предложить кому-то эту херь с сексом — так вообще молчу! Думаешь, я достойных людей мало видел? Да обосраться сколько я их пересмотрел, но, блядь, ноги только перед тобой раздвинул. Сука, какие тебе ещё причины нужны?! Любовь?! Да заебись, подавись этой ебучей фразой, я не произнесу её, хоть убейся! Я не…       Только договорить ему не дают. Поцелуй, объятия, цепкие пальцы в непослушных, колючих и влажных от пота волосах, не дающие отдалиться.       — Я люблю тебя, Кацуки, — шепчет Киришима, а потом едва не теряет сознание, услышав:       — Уёбок, Эйджиро, слезь с меня, блядь! — и Кацуки отворачивает смущённое лицо.       Кажется, рано или поздно Киришима услышит, что Бакуго любит его, но пока будет довольствоваться четким осознанием этого простого факта. Всё же Кацуки никого не называет по имени, ни с кем не спит в одной постели, ни с кем не общается нормально и уж тем более ни с кем не трахается. Ни с кем, кроме Киришимы Эйджиро. Кроме того, кто признался в своей ничтожности и был признан самым достойным кандидатом на особое место в жизни такого требовательного парня, как Кацуки Бакуго.