Чужой сын

      Дио Брандо верит в судьбу.       Больше он не верит ни во что: точно не в Бога или добро, или человечность с её несметными масками и вариантами. Он бы даже не назвал это верой. Судьба для него осязаемый факт, настолько же реальный, как и любой аспект его плоти и костей. Неправильно будет сказать, что он верит в воздух, в конце концов, или в притяжение. Несмотря на все свои силы – впрочем, это может быть одной из его сил – когда он чувствует зов, он следует ему.       Он чувствовал зов уже несколько ночей, которые он прогуливался по Неаполю (хороший город для поисков, хороший город для ночей); зов привёл его в музей Сан-Мартино, что само по себе было удовольствием, приглашением приятно провести время. Никакой спешки. Всё случится, когда случится. Он заходит за считанные минуты до конца продажи билетов и знает, что на верном пути, когда видит, что в музей завезли временную экспозицию феноменальных картин Гойи из музея Прадо. Они будто ждут его, его личного исследования.       Картины неописуемо изумительны: он останавливается, чтобы оценить каждую по достоинству. Он не знает итальянского или испанского, но они будто всё равно говорят на его языке. Это искусство, имитирующее одну конкретную жизнь.       И в этот момент, между Vision Fantástica и Duelo a Garrotazos, он видит её.       Память Дио – стальной капкан, нечеловечески точная: он помнит всех женщин, с которыми был, хоть и скорее чувственной памятью, их запах и вкус, а не лица. Как только он видит её, он вспоминает нежность её кожи, красоту, которая привлекла его как ценителя прекрасного. Небрежное соблазнение и лёгкий недосмотр, по которому она осталась в живых. Заметив её, идущую мимо картин, не удостаивающую их даже взглядом, он хмурится. Она – глубокое разочарование в конце его поисков. Кусок мяса, болтающийся между комнатами, сердито крича:       – Джорно!       Она нарушает его покой гораздо сильнее, чем позволяет её красота. Он следует за ней, и уже готов заполучить тишину, необходимую, чтобы воздать выставке должное, когда видит ребёнка.       Он понимает. Он сразу понимает. Будто невидимая натянутая нить рвётся и бьёт его по лицу.       Мысль о детях едва ли приходила Дио в голову. Он никогда бы не удовлетворился таким второсортным бессмертием. Но когда он видит лицо мальчика, он замирает; его разум стопорится, будто он не может осмыслить, что что-то может произойти от него, но быть вне него. Он смотрит на ребёнка (Джорно – подумать только, его зовут Джорно*) с внезапным ожиданием – извращённым, но в то же время естественным – что его детское нежное лицо треснет, растает и перевоплотится в лицо Дио. И не такое бывало. Он мысленно рисует артерии и вены под его бледной кожей – с точным знанием о том, где они находятся – и представляет кровь, бегущую по ним.       Её сил хватило только на то, чтобы оставить намёк на сходство на лице мальчика.       На мгновение, прямо перед тем, как его мать ловит Джорно и наконец хватает за тонкую руку, мальчик оборачивается и смотрит прямо на Дио. Его глаза расширяются, и он бледнеет от ужаса. Проходит долгая секунда, прежде чем Дио понимает, что он смотрит не на него, а на картину, висящую за ним.       Дио поворачивается, чтобы посмотреть на неё, пока мать Джорно тянет его за собой в толпу, вытекающую из пустеющего музея. В золотой раме на бледной стене Сатурн гложет обрубок руки его сына, в его глазах скорее отчаяние, чем голод. Многовековой багрянец на картине яркий, как свежепролитая кровь. Пасть гиганта разинута, будто он торопится поскорей покончить с трапезой. Головы нет; некого предавать.       Жизнь и искусство, думает Дио. Его поиски закончены.         Он не бросается в погоню за мальчиком: он верит, что мир не посмеет обвести его вокруг пальца. Вместо этого он идёт гулять вдоль набережной, мимо вилл, парков и бассейнов в поисках захудалых районов, залежей мусора, которыми город известен так же, как и музеями. Ему нравится вид человеческого упадка не меньше, чем красота. И то, и другое воздаёт почести его бессмертию; для того, кто не является человеком, они суть одно. Запах густой и грубой средиземноморской растительности и морской соли не может перебить гнилостную вонь водорослей, лежащих у воды. Бензин переливается яркими радужными пятнами в белой пене. Дио смотрит на это с улыбкой. Он ждёт.       У него есть всё время на свете.       Луна уже почти в зените, когда сова ухает в небе, и мелкие животные разбегаются по зарослям. Судьба приходит в движение. Джорно шумно проносится по грязной тропинке вокруг низкого холма, похожий скорее на прыгающего тигрёнка, чем на птицу, испуганно вспархивающую с куста. У него в руках тяжёлый белый нейлоновый мешок, который он прижимает к своей узкой груди. Он не замечает Дио, или, может, не обращает на него внимания. У него есть более важные вещи на его восьмилетнем уме. Он перепрыгивает через сломанную рельсу, спотыкается об кучу песка и катится вниз через ил, мох и обломки пластика к набережной. В углу нейлонового мешка маленькая дырка, и за ним остаётся совсем слабый след белого порошка. Он поднимается облачками в воздух, когда мальчик подпрыгивает.       У Дио нечеловечески тонкий нюх. Он чихает и облизывает губы, и приходит к выводу, что мешок стоит несколько сотен тысяч лир.       Он смотрит, как Джорно идёт, спотыкаясь, к самой границе морской пены и слабых набегающих волн, промочив свои непомерно большие кеды. Наверняка тут можно было бы задать множество человеческих вопросов: как и почему ребёнок такого возраста украл –определённо украл – такую химическую золотую жилу. Где его родители, опекуны, учителя, верный питомец, весь остальной мир. Но Дио тут не для того, чтобы спрашивать. Он наблюдает за медленными движениями головы мальчика влево, вправо, вперёд. Он смотрит, как брови над большими голубыми глазами едва меняют свой наклон, как ползёт вверх уголок его рта.       Где-то выше по склону лает собака и бежит мужчина: тяжёлый сопящий мужчина в ботинках с обитыми сталью носками.       Джорно нагибается к водорослям и слоям отбросов. Дио смотрит, как он вытаскивает мешок из куска трубы, идентичный мешку с кокаином в его руках, вплоть до крошечной дырки в углу. Он меняет их местами с ловкостью фокусника. Потом он оглядывается через плечо.       Сопящий мужчина представляет собой высокую гору плоти практически размером с Дио, хоть и состоящую скорее из жира, чем мышц. Собака, бегущая впереди него, напротив, куча костей с потрёпанной чёрной шкурой, натянутой на них. Они бегут наискосок через белеющую в темноте грязную тропу беспорядочной массой кипящей ярости и молотящих по воздуху конечностей. Мужчина орёт итальянские ругательства. Он открыто держит в руке нож.       Джорно выбрасывает руку вперёд. Он швыряет мешок через камыши. Ругательства мужчины сменяются отчаянным визгом, когда мешок приземляется в море, потом урчанием, когда он видит, что мешок приземлился на песчаный островок в паре футов от берега. Он лежит там, мокрый, но целый и досягаемый. Это, возможно, самый точный бросок, который Дио видел в своей жизни.       Два охотника не замедляют свой бег, теперь через жёлто-зелёную сырость морского берега и в пару футов воды между ними и их целью. Джорно отходит на пару шагов, чтобы дать им дорогу. Они не останавливаются около него. Он не бежит.       Вдруг раздается отвратительный звук человека и животного, кричащих в унисон.       Мужчина погружается в воду по пояс между берегом и песочным островком, брошенный его собственными ногами в глубокую подводную яму там, где он ожидал найти мель. Собака полностью уходит под воду, затем выныривает, истекая кровью, как растерзанный труп. Густой клубок длинной ржавой колючей проволоки, скрывающейся под тёмной водой, цепляется за её лапы, рёбра и шею, и чем больше она сопротивляется, тем сильнее путается. Она извивается и пытается грести лапами, но погружается обратно и больше не всплывает. Мужчина кричит и кричит; перекрученный металл с дюймовыми шипами разодрал его ноги до живота, и он не может выбраться из морской воды. Проволока перерезает большой сосуд в его паху, и поток крови хлещет, пульсируя; он трясёт ногой, но порез на его бедре только растёт. Он вопит, прося помощи у Бога, Святой Марии и своей матери, путая и коверкая их имена и титулы. Собака просто воет.       Клубки пойманной плоти возятся в воде, всё больше погружаясь в панику от звуков агонии друг друга. Дио не может себе представить, насколько широко разольётся их кровь. Маленькие рыбы уже собираются по краям красного пятна. Его рот наполняется слюной.       Джорно. Он почти забыл про Джорно.       Маленький мальчик, который отпрянул в ужасе от нарисованного пиршества Сатурна, безразлично смотрит на кровавую расправу. Он совсем немного колеблется, прежде чем подойти ближе к воде, чтобы достать настоящий мешок из трубы, где он был спрятан. Он не торопится; у него как будто полно времени. Пока он тянется к трубе и вытаскивает своё сокровище, в море под поверхностью воды корчится в судорогах собака в своих последних мгновениях жизни. Мужчина всё ещё бьётся, как рыба на крючке, но ни Джорно, ни Дио его уже не замечают.       Дио видит кровавую полосу на воде, детские голубые глаза и милое, такое милое лицо.       Дио верит в судьбу, и он верит в кровь. Кровь оставляет следы. Однажды он выпьет кровь потомков Джонатана и с её помощью сделает себя целым, чистым, а значит, достаточно сильным, чтобы достичь Рая. Кровь метит. Лицо может лгать, но не кровь.       Не может быть двух богов, и не может быть двух Дио.       Лицо Сатурна вновь всплывает у него в памяти. Он представляет себе, как выпьет кровь этого мальчика, всё ещё горячую и яркую сразу после убийства. Судьбы пересекаются, он знает, и кровь бежит неизбежно, как течение. Он поглотит этого ребёнка, как море поглощает реку.       Эта мысль кружит ему голову. Есть ли что-нибудь более бесчеловечное, чем пожирание собственного сына? Может, и это тоже будет очищающим действием, необходимым шагом на его пути к восхождению. Он согласен. Он готов.       Джорно не знает о своей надвигающейся участи. Он медленно, шаг за шагом, подходит к воде. Дио почти бросается вперёд – он не может позволить последнему взмаху руки умирающего мужчины лишить его желаемого – но мальчик не приближается к опасности. Он наклоняется и хватает за лапы утонувшую собаку, и под подозрительным взглядом Дио начинает тянуть её к берегу.       Он маленький мальчик. Это медленный процесс, героическое усилие. Он волочит тяжёлое мокрое тело, всё ещё запутанное в проволоке, и вытягивает его на отмель. Язык собаки, толстый и фиолетовый, вываливается из её рта. Она очень, очень мёртвая. Джорно оставляет её лежать в грязи и водорослях и отшатывается назад, неловко садясь на берег.       Потом он начинает очень осторожно снимать проволоку с животного; долгая, тяжёлая задача. Он освобождает одну лапу, потом другую, хвост, ухо. Его руки теперь по локоть в крови. Его маленькое лицо искажено, губы сжаты от сосредоточенности, но всё равно его ладони изранены, покрыты солёной водой и бензином.       Собака мертва уже почти полчаса, когда мальчик наконец заканчивает и кладёт руку собаке на голову. Как акт милосердия это более чем бесполезно; он ничего не меняет для них обоих. Дио настроен всё так же решительно, говорит он себе.       Но также он понимает, что нахмурился, ещё до того, как делает это осознанно: перед его глазами всё ещё стоит изображение Сатурна, но он почти вспоминает что-то другое при виде мальчика, склонившегося над мёртвой собакой. Это неприятная мысль. Дио трясёт головой, пытаясь от неё избавится.       Хвост собаки шевелится.       В первую секунду Дио думает, что это посмертные спазмы. Мёртвые вещи иногда дёргаются. Но потом собака шевелит хвостом ещё раз. Она делает это повторно, ритмично, дёргает и дёргает и виляет. Мёртвая собака шевелит лапами. Она поднимает голову. Она лижет окровавленную руку Джорно.       Сердце Дио не бьётся, но оно будто замирает.       Джорно теперь улыбается, и это улыбка, которая уместно смотрится на лице маленького мальчика, светящаяся простой радостью, спокойствием. Он гладит собаку по голове и тихо и мягко зовёт её хорошим мальчиком по-итальянски. Радость делает его кем-то другим, меняет черты его милого лица, будто вызывая призрака другого мальчика: счастливого, невинного мальчика, которого, возможно, никогда и не существовало. Обхватывая шею собаки, помогая ей устоять на ногах, пока он сам поднимается, шепча слова ободрения, он совсем не похож ни на Дио, ни на свою безымянную мать.       Дио не дышит, но шрам вокруг его шеи будто сжимается. Под его рёбрами зуд, который уже почти погас со временем: прошли годы с тех пор, как он в последний раз чувствовал с такой силой, что его тело – теперь его тело – на грани того, чтобы извергнуть из себя душу, которая его занимает. Он смотрит на мальчика и его собаку и не видит обладателя Стенда.       Он видит только чужого сына.       Дио верит в кровь, и он верит в судьбу. Люди встречают друг друга не просто так. Они становятся теми, кем становятся, потому что кровь густая, кровь метит. Они становятся сосудами уничтожения друг друга, либо, иногда, как это ни странно, бессмысленно и неразумно, сосудами спасения.       Джорно улыбается. Точно такая же улыбка большими буквами написана на судьбе Дио, неизбежная, как шрам на его шее или родимое пятно на его спине.       Он отступает назад, шаг, затем другой. Его тело вялое, непослушное. Он вспоминает Сатурна – Кронуса, как звали его греки, путая с Хроносом, Отцом-Временем. Он оскопил своего отца и захватил его царство, но потом, когда вырос его сын…       Еле слышное шуршание. Его глаза опять фокусируются. Джорно снял куртку и рубашку и неловко пытается перевязать самые серьёзные раны собаки, чтобы остановить кровотечение. Зрение Дио острее человеческого; даже в глубокой темноте он видит тёмный контур звезды на плече мальчика. На ней мазок крови, быстро высыхающий. Она сияет на коже, озарённая лунным светом, яркая, как клеймо, или как луч отдалённого маяка.       Дио отворачивается и уходит своей дорогой. ____________ *День