Часть 1
20 октября 2018 г., 20:20
Мама всегда говорила, что учеба в университете — это новое начало, этакий шаг во взрослую, самостоятельную жизнь. А уж если учиться ты будешь в другом городе и жить в общежитии, то вообще верх самостоятельности. Полагаться, в основном, ты можешь лишь на себя. Изредка непосильную помощь в ведении бытового хозяйства тебе может оказать твой сосед или соседка по комнате, а, может, просто друг. Однако Чимин и представить не мог, что даже этого у него не будет.
Он уже третий год обучается в Сеульском Национальном на психологическом факультете, успешно закрывает все сессии и занимается активной внеучебной деятельностью. Пай-мальчик, выполняющий все поручения преподавателей и с радостью готовый помочь одногруппникам или ребятам с потока. У него много друзей, наверное, слишком много: почему-то почти каждый норовит с ним познакомиться и наладить контакт. И Чимин с охотой позволяет им это, открываясь и приветливо улыбаясь каждому. И только один человек знает, что где-то глубоко внутри вечно улыбающегося Пака сидит противный червь, буквально выедающий мозг, с последующим капаньем на нервы.
Мин Юнги уже пятый год обучается в Сеульском Национальном на историческом факультете, не очень успешно, но всегда закрывает сессии и ничем особым не занимается во внеурочное время. Этакий бэд-бой с репутацией ниже среднего, но имеющий особое уважение у преподавателей за отзывчивость и таланты в музыкальной сфере, что не раз спасали университет от постыдного провала на Дне открытых дверей или Межвузовских соревнованиях. У него не так много друзей — всего два или три, — но он смело может их назвать самыми близкими людьми. Его сторонятся в стенах университета, предпочитают не разговаривать или хотя бы ограничиваться минимумом фраз. И только один человек готов безостановочно говорить с ним, буквально обволакивая его всего своим чуть высоковатым для парня, но безумно приятным голосом. И Юнги бы с удовольствием слушал его каждый день, если бы не бранные слова, ядом стекающие с пухлых губ цвета спелой вишни, и злой взгляд карамельных глаз.
Уже три года Чимин учится в Сеульском Национальном и эти три года он делит комнату со старшекурсником, с которым у них отношения не сложились как-то с самого начала. Но кто мог знать, что садиться на чужую кровать нельзя? И уж тем более кто знал, что под мягким на вид пледом может лежать видавший виды ноутбук новоиспеченного соседа?
Вот и Чимин не знал, за что и поплатился. Обнаружив свое детище, как он любил говорить, в разбитом виде, Юнги набросился на несчастного, только что с поезда Пака, едва ли не сломав тому нос. Ведь на многострадальном ноутбуке как раз хранилась почти законченная курсовая по этике. И как бы Чимин не пытался загладить вину, в ответ слышал лишь трехэтажный мат, от которого лицо невольно кривилось, а ответный поток брани срывался с языка.
И, казалось, прошло уже три года, все неприятные ситуации из самого начала должны были раствориться во времени, однако оба упорно подливали масло в огонь, разжигая конфликт с новой силой. Они, словно заядлые поджигатели, не упускали ни единого случая напакостить друг другу: начиная с пересоленного кофе и заканчивая измазанной в мелу простыни. Все общежитие было в курсе интересных отношений между жильцами комнаты номер тридцать восемь «А», и многие даже делали ставки на то, что же сегодня выкинет эта парочка.
И вот, в очередной день, когда пары у многих студентов закончились раньше обычного по причине хорошего настроения преподавателей или простого прогула, Юнги лениво плелся по стремительно вечереющей улице, пряча руки в карманы кожанки и проклиная Хосока, что так и не вернул ему его шарф — все-таки на дворе конец октября и тело быстро немеет от холода. Прикинув, что сосед его еще должен быть на парах, он забежал в супермаркет, купив немного выпивки и рамена, и помчался в общежитие, прячась под попадающимися на пути навесами от начавшегося столь внезапно дождя. Влетев в парадную и едва не сбив с ног коменданта, Юнги низко поклонился ему и помчался дальше, в два счета преодолевая два лестничных пролета и вваливаясь в комнату, в которой — хвала преподавателю социологии! — никого не было. Скинув промокшие вещи в кучу у стиральной машины, он переоделся в домашние штаны и толстовку и завалился на свою кровать, блаженно выдыхая. Те редкие моменты, когда он находился в комнате один всегда были для него чем-то потрясающим, ведь никто не бормотал под ухом, не смеялся, не ныл и не ругался матом за то, что он, Юнги, не там оставил свою кружку с кофе.
Не сказать, что он как-то уж сильно ненавидел Чимина. Просто за те три года, что они делят одну комнату, такие образ жизни и поведение вошли в привычку. День шел по наклонной, если утром они с Паком не устроили словесную перепалку по поводу очередности принятия душа или готовки. И ведь Чимин был в целом неплохой, по крайней мере, так ему постоянно говорили другие, но вот почему-то именно с ним он вел себя как последний скот. Юнги даже иногда казалось, что он выпускает на него всех своих демонов, чтобы после лучиться доброжелательностью к другим. Хотя и сам Юнги будто бы испытывал кайф, словно от сигарет после секса, когда они после получасовой, а то и больше, ругани, спокойно выдыхали, бросали друг на друга уже трезвые взгляды и расходились по своим делам, словно ничего не произошло.
Хотя жить в постоянной ругани все же утомительно, наверное, именно поэтому каждый из них старается по максимуму отдалить встречу друг с другом, пропадая то с друзьями, то на дополнительных занятиях, то просто непонятно где шляясь. И Юнги очень надеялся, что Чимин именно этим и решил заняться, устроив для него один свободный вечерок. Однако его надеждам не суждено было сбыться, когда спустя минут двадцать дверь с громким хлопком о противоположную стену открылась, впуская в комнату злющего, как черт, и до чертиков промокшего Чимина. Оглядев Юнги взбешенным взглядом, он закрыл дверь и, шмыгая носом и оставляя водяные дорожки за собой, направился в ванную комнату, на ходу стягивая вещи и ругаясь себе под нос.
— В какой водосток ты умудрился наебнуться? — не удержавшись, спросил Юнги, когда Чимин вышел в сухой одежде и с полотенцем на голове. По его шее стекали капельки воды, а лицо было раскрасневшееся, видимо, от бега. Насмешливо приподняв бровь, Юнги отсалютовал ему банкой пива и сделал глоток.
— Завались, — бросил Чимин, закатив глаза и швырнув в него полотенцем, однако Юнги успел среагировать и увернуться. — Пьянь. Тебе заняться больше нечем?
— У меня к тебе тот же вопрос. Какого хера ты приперся домой?
— Тебя забыл спросить, — отбрил Чимин, заваливаясь на кровать и как-то лениво отвечая на привычные и не раз слышимые колкости соседа.
И Юнги это заметил. Подхватив банку, он ловким движением швырнул ее на кровать Чимина и безразлично пожал плечами на его вопросительный и малость удивленный взгляд.
— Паршиво выглядишь. Выпей, авось полегчает.
Чимин не отвечает, но покорно принимает подачку и, открыв банку с негромким шипением, делает несколько больших глотков. И вправду стало чуточку легче. Почти расслабившись, он открыл рот, чтобы что-то сказать Юнги, как громкие раскаты грома разверзли тишину комнаты, а последующая молния буквально ослепила.
— Блять, я ничего не вижу!
Испуганно пискнув, Чимин зажмурился и выпустил из резко задрожавших пальцев банку, отчего она с глухим стуком упала на ковер, а ее содержимое противным, липким пятном растеклось по ворсу. Но обоим сейчас было не до нее: молния выбила пробки. Поднявшись с кровати и на ощупь дойдя до двери, Юнги распахнул ее в надежде, что хотя бы в коридорах сработал генератор резервного питания, но тщетно. Все общежитие и близлежащие дома погрузились в кромешную тьму, разрезаемую только вспышками ярких молний, что росчерками плясали в окнах, пугая маленьких детей, жмущихся к родительским коленям.
Чимин уже не ребенок, но он бы с огромным желанием сейчас прижался к матери, разделяя с ней свой страх. Нет, ужас — животный, до дрожи в теле и прерывистого дыхания, болью отдающегося в легких. Зажав рот ладонью, чтобы, не дай бог, не проронить ни единого позорного всхлипа, Чимин съехал по стене и забился в самый угол кровати, уткнувшись лицом в колени и рвано выдыхая.
— Чимин?
Очередной раскат грома и ослепляющая вспышка молнии, благодаря которой Юнги смог заметить сжавшегося младшего. От былой уверенности не осталось и следа. Сердце противно замерло в груди при виде такого парня. Осторожно приблизившись к его кровати, он тихо окликнул его, но тот даже не отреагировал, продолжая прятать лицо в коленях.
— Чимин-а, что с тобой? Ты… ты боишься грозы?
— Ид-ди на хуй, Юн-нги, — дрожащим голосом просипел Чимин и на очередном грохоте всхлипнул, тут же зажимая рот ладонью.
Закусив губу, Юнги неуверенно помялся на месте, а после все же решился и подошел вплотную к кровати Чимина, садясь рядом с ним и осторожно касаясь ладонью его колена. На это действие он вздрогнул и метнулся в сторону, случайно ударяясь локтем о стену и сдавленно простонав от боли.
— Блять, Чимин, ты меня серьезно пугаешь, — хмуро произнес Юнги, однако голос его сочился волнением — впервые он видел такого Чимина, слабого, напуганного и отчаянно нуждающегося в ком-то. — Расскажи мне, а я попытаюсь помочь.
— Что тебе рассказать? — Чимин хотел звучать грубее, но на деле его голос надломился и к концу фразы почти дошел до писка. — Что я, блять, сейчас сдохну от разрыва сердца? Что мне очень страшно и кажется, будто с очередной вспышкой я умру? Что я задыхаюсь? Что перед глазами темно и…
— У меня тоже темно, свет вырубило, — растерянно произнес Юнги, на автомате вставляя совсем неуместную сейчас колкость.
И впервые он действительно пожалел о том, что не умеет держать язык за зубами. Чимин, услышав это, вмиг напрягся и вскочил с кровати, в темноте налетев, кажется, на письменный стол. Взбешенное и немного болезненное шипение, а у Юнги под ложечкой засосало. Он вытянул руку и попытался в темноте нашарить запястье Пака, но тот извернулся и сделал шаг к двери, когда вновь раздался раскат грома и сверкнула молния, позволившая Юнги увидеть, как Чимин шарахнулся в сторону и налетел плечом на косяк.
— Блять, Чимин, ты себя такими темпами угробишь, — вскрикнул он, вставая и в два шага оказываясь рядом со скулящим от боли и страха Чимином.
Сжав его запястье, Юнги силой усадил его на свою кровать и попросил подождать. Метнувшись на кухню, по пути сбив стул и смачно выругавшись, он вытащил припрятанную на «черный» день бутылку соджу и вернулся в комнату, садясь рядом с соседом и улыбаясь, хотя прекрасно знал, что тот не сможет этого увидеть. Открыв бутылку, Юнги сделал несколько больших глотков и скривился, когда алкоголь обжег гортань, отдавая в ноздри. Нашарив дрожащую ладонь Чимина, он вложил в нее бутылку.
— Пей, легче станет, — произнес он, повторяя ранее сказанную фразу. — «Нет» не принимается.
— Я не пью, так что отпусти меня и отвали, — просипел Чимин, пытаясь вырваться из захвата ладони Юнги, но тот лишь сильнее сжал его запястье и дернул на себя, из-за чего он впечатался в его грудь с тихим «ох». — Какого хуя ты творишь?!
Но Юнги лишь усмехнулся и, сжав подбородок Чимина пальцами, приставил горлышко бутылки к его губам, заставляя сделать несколько глотков. И только когда он послушно это сделал, смог выскользнуть из, на удивление, крепкой хватки Юнги.
— Ты совсем ах…черт…ахуел? — закашлявшись от ужасной горечи во рту, Чимин на удачу замахнулся, ударяя Юнги в плечо. — Нет, серьезно, нахера?
— Зато ты даже на время забыл о грозе, — потирая ушибленное место, довольно протянул Юнги. А ведь и вправду: пока Чимин глотал соджу, очередной раскат грома оглушительным набатом раздался над их головами, но тот не обратил на это никакого внимания.
Пробормотав нечто нечленораздельное, Чимин вздохнул и, забрав бутылку, уже сам сделал довольно крупные глотки, снова кашляя, но уже блаженно выдыхая и даже откидываясь на подушку Мина. А тот с улыбкой смотрел на него, угадывая в темноте до боли знакомый силуэт. Не часто они вот так вот сидели рядом, если быть точнее, то всего один раз, когда покрасили пол и загнали себя в ловушку из небольшого кусочка чистого пола.
— Расскажешь, почему ты так боишься?
Чимин пожимает плечами, а после вспоминает, что они в кромешной тьме и Юнги не увидит этого жеста, так что отвечает вслух.
— А почему сверкает молния? — немного путающимся языком спросил Чимин вместо ответа.
— В грозовой туче формируются два электрических заряда — наверху отрицательный, а внизу положительный. И как только эти два заряда встречаются, происходит очень сильный электрический разряд, который называется молнией.
— Черт, ты должен был ответить «я не знаю», тогда бы я ответил «вот и я не знаю, почему», — недовольно пробормотал Чимин, кажется, уже опьянев.
Юнги негромко рассмеялся, делая еще несколько глотков, а после, убрав бутылку на стол, прилег рядом с Чимином, рассматривая его спокойное лицо, озаряемое очередными вспышками молний. И от этого вида что-то в груди Юнги переворачивалось, посылая по телу волны тепла.
Уже пять лет Юнги обучается в Сеульском Национальном, три года живет с Пак Чимином в одной комнате и эти же три года, кажется, безумно в него влюблен. Вот только признаться в этом хотя бы себе самому он смог только благодаря соджу и внешним обстоятельствам, позволившим узнать иную сторону его соседа.
Он знал, что Чимин жутко ранимый, вернее, чувствовал это где-то на подсознательном уровне. Но рядом с ним тот всегда себя вел отрешенно, почти не показывал эмоций, лишь изредка срываясь на крики или злость. Но Юнги чувствовал, что где-то глубоко под этой маской теплится нечто такое, с чем сам Чимин не может смириться и даже не пытается совладать. И ему жуть как хотелось это что-то откопать, вытащить на поверхность и помочь справиться. И вот Чимин сам открылся, хоть и не совсем по своей воле, но он лежит рядом, такой ранимый и беспомощный, слабыми и дрожащими пальцами цепляется за его, Минову, растянутую толстовку и пытается что-то говорить, да, кажется, соджу все же было многовато для не привыкшего к алкоголю организма. Юнги по-доброму усмехается и легонько щелкает его по кончику носа, улыбаясь во тьму и пытаясь выловить в уже редеющих молниях ставшее за столько лет родным лицо.
— Хен… — хрипло зовет Чимин, пытаясь найти чужую ладонь и, кажется, плачет, — хен, прости меня за все. Я такой идиот… Ты мне нравишься, очень нравишься, но ты с первой встречи волком на меня рычал, и я решил оградиться от тебя и этих чувств. Ведь это неправильно, ты не захочешь… Ты же… Ты же ненавидишь меня, хен.
Юнги молчит и почти не слышит. Слова Чимина медленно, словно сквозь густой туман, просачиваются в его мозг, оседая где-то на подкорке. Растерянно сжав все же нашедшую его собственную ладонь, он вглядывается в очертания лица напротив и понимает, что на щеках его соседа блестят дорожки слез. Аккуратно утерев влагу, Юнги не спешит убрать руку, мягко поглаживая чуть шершавую от ветра и слез щеку, молясь на хотя бы еще одну молнию, чтобы заглянуть в глаза Чимина и точно удостовериться, что говорит в нем не алкоголь, а сердце. И сама природа благоволит ему сегодня, ведь при очередной яркой вспышке он видит блестящие от слез, но безумно яркие глаза, смотрящие так уверенно, но вместе с тем как-то даже умоляюще. Три года Юнги влюблен в эти глаза, и все эти годы он видел в них лишь злость и тоску. Но сейчас в карамельных омутах плещутся настоящие океаны и переливаются Вселенные. И он, кажется, перестает дышать, ведь не может все вокруг так резко начать качаться.
И Чимин тоже, видимо, не дышит и вообще сейчас спит, ведь не может Юнги — его противный, но вместе с тем безумно любимый сосед сейчас смотреть с такой нежностью. Не может так трепетно касаться его лица и опалять внезапно пересохшие губы теплым дыханием. Но вот он чувствует, как Юнги наклоняется и отрывисто выдыхает, прежде чем осторожно прижаться к его губам своими, затягивая в спокойный, полный нежности поцелуй, от которого тело Чимина прошибает разрядом, несравнимым даже со всеми молниями, что расчертили небо за этот вечер. Он мелко дрожит и пальцами вцепляется в ткань на груди Юнги, а тот сжимает одной рукой его талию, притягивая ближе, а второй мягко удерживает за подбородок. И Чимин не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Не хочет, чтобы прекращалось действие соджу. Впервые в жизни не желает окончания грозы. Ведь иначе все происходящее может оказаться всего лишь сном.
Но вот Юнги отстраняется, но не исчезает. Он все еще крепко держит его в своих руках и находится настолько близко, что стоит Чимину всего лишь приоткрыть рот, как их губы соприкоснутся. Юнги молчит, но смотрит с небывалой нежностью, и от этого в груди как-то щемит, а в животе появились пресловутые бабочки. Чимину трудно дышать, и он задохнулся бы, если бы не тихий, хриплый смех и очередной невесомый поцелуй в уголок губ.
— Три года того стоили, верно?
И Чимин тоже смеется, всхлипывая и прижимаясь теснее, пряча влажное лицо в шее Юнги и благодаря грозу, что нагрянула так внезапно. И кто бы мог знать, что вечно хмурый сосед на деле окажется до мурашек нежным, да еще и ответно влюбленным? И кто бы мог предположить, что с вечно бранящихся и все время кривящихся в отвращении губ могут сходить такие теплые слова любви? И кто бы мог знать, что они идеально дополняют другие, будто специально созданные для поцелуев?
