Бог огня

— Так как же тебя приручили, неукротимый Агуст Ди? — Не зная какой реакции ожидать, я инстинктивно защищаясь скрестила руки на груди. Он провалился в воспоминания, привычно сидя на краю стола, уставясь на уголек сигареты в своей руке, что маяком в сумраке комнаты указывал на его место положения. — Так ты видела хроники? — Не отводя взгляда от сигареты, он чуть склонил голову набок, стараясь избежать назойливого, едкого дыма, норовящего угодить в глаза. Голос его был спокойным, даже слишком. Когда я просматривала записи его выступлений где-то на андеграундных тусовках и батлах, где он своей скоростью читки разносил в пух и прах оппонентов, умудряясь смотреть на них сверху вниз, даже если те были гораздо выше ростом, пребывала под впечатлением. Улыбка его не означала ничего кроме саркастического укола в сторону противника, холодный взгляд выражал превосходство, которое он по настоящему ощущал в себе и уверенно использовал. Прошло не так много времени, а он из растрепанного разгильдяя превратился в довольно миловидного юношу, лишь иногда показывая свой взрывной характер, позволяя себе выдать не приличное выражение или швырнув подальше отвратительно-сладкий подарок очередной фанатки. Совсем не соответствующий своему новому псевдониму, он сковал себя сам, стягивая путами сердце и нервы, заковывая себя в панцирь, защищающий не его. Других от него. — Разве огонь можно приручить? — Грустно усмехнулся парень, подтверждая мои мысли, делая долгую затяжку обжигающего горечью смертельного дыма. Оранжевая вспышка отразилась в его темных глазах, кажущихся совсем черными при таком контрасте. Огонь может только позволить думать что приручен. Пока не найдет для себя возможность сорваться и пожрать все вокруг, включая себя. Ведь когда гореть будет нечему, он погибнет, но разве его это заботит настолько, что бы сдаться и погаснуть? Окурок был безжалостно раздавлен в пепельнице длинными пальцами Юнги, которые тот потер так, словно мог удалить с них отвратный запах табака. Кусочки пазла медленно ползли друг к другу, сцепляясь между собой намертво, выстраиваясь в еще неясную пока, но уже многое проясняющую картину. Теперь пришла моя очередь посерьезнеть и накрепко задуматься. Значит он сам пришел к ним, чтобы разделить на всех свой пыл, свой талант и обезопасить себя хоть на время от жажды разрушения, ведь разрушал он прежде всего себя. Ребята стали для него подавляющей силой, как противовес, не без его конечно на то желания. Это не они горели на сцене, это он горел, пылал как огромный костер, разбрызгивая вокруг снопы ярких искр, разжигая сердца всех вокруг. Они нужны, пока ему это интересно, пока выгодно. Что будет дальше? Что будет если он не выдержит и взорвется, превращаясь в огненный, безжалостный торнадо или вдруг выгорит до тла? Все это чувствовали. Эту опасность существования в двух шагах от вулкана и никто не пытался наседать или доставать шуточками, а если и проявлял такую смелость, то Юнги хватало одного взгляда, что бы пресечь развязную наглость. Неожиданно показалось, что стало еще темнее вокруг. Может ночь становилась глубже, а может огонек сигареты, наглядно описал то, что может произойти. На нетвердых ногах, пошатываясь парень подошел и свалился на диван рядом, устроив свою голову на моих коленях. Лунный свет пробивающийся через узкую щель смеженных штор, упал на его бледное лицо. Кожа Юнги и без того была светлой, а сейчас и вовсе стала как мрамор, настойчиво зовущий прикоснуться чтобы проверить насколько этот камень тверд и холоден. Шумный вздох вывел меня из ступора, заставив перевести взгляд чуть выше по его щеке, к черным глазам прикрытым белой, словно рассеянно взлохмаченной челкой. Внутри я судорожно продолжала складывать уж слишком медлительный пазл, подталкивая обрывки памяти и кусочки изображений друг к другу, что бы поскорее понять все. Даже руки мои задрожали, казалось я могу не успеть это сделать и все месяцы проведенные в попытках разгадать его, понять, пропадут зря. Он уйдет, потому что подует сильный, холодный ветер с Запада и позовет это пламя идти дальше, не задерживаясь долго на том, что уже успел если не сжечь, то опалить. И я горела рядом с ним все время, видя как он внутренне мечется, делая движения нарочито размеренными и точными. Не дрогнула ни разу его рука и не появилось на его лице лишних эмоций, ничто его не удивляло и все это он уже когда-то видел. Если он что-то делал, то делал наверняка и с таким достоинством, какое присуще разве что Королю. Слишком серьезный, слишком жесткий. Его взгляд плавно блуждал по моему лицу, наверное пытаясь увидеть что-то в моих чертах или же запомнить их. Осознание собственной ничтожности рядом с ним, внезапно навалилось с такой силой, что плечам стало больно и боль эта уходила ниже, в грудную клетку, разрывая ее изнутри. Ухающее в висках сердце твердило что мои глаза полны непролитых слез, угрожающих еще более унизительно доказать мою слабость перед этим человеком. Юнги вдруг нахмурился и глаза его угрожающе сузились, приближаясь к моему лицу, а я почти ничего уже не видела из-за пелены соленой воды. — Ты что, плачешь? — Каким-то раздражительным тоном произнес он, пытаясь усмотреть не текут ли по моим щекам слезы, а я боялась моргнуть, чтобы не заставить этот поток жалости к себе, сорваться с ресниц. Огонь не может быть рядом с водой, он ее просто не любит, а значит не сможет любить и меня. — Нет, не плачу. — Отозвалась я, глубоко вдохнув и закрывая лицо руками, пытаясь скрыть свою вину перед ним, будто это так постыдно просто плакать. Плечи мои предательски дрогнули несколько раз и каждое судорожное движение отзывалось все новой и новой болью в теле. Я разбита, растоптана своими же ногами, слабостью и не значительностью — позор. — Ты что, с ума сошла? — Тон его голоса нарастал. Теперь в нем было не только раздражение, но удивление, непонимание и кажется даже испуг? Он легко отвел мои ладони от моего же заплаканного лица, не приложив никаких усилий, хотя полоски боли на запястьях эту ложь напрочь перечеркивали. Руки были горячими, как и всегда, его бледность часто вводила в заблуждение. Он огонь, страсть. А я всего лишь аксессуар, как это широкое кольцо с плетением цепочки на его пальце, что саднило мою кожу. Сейчас он в конец раздраженный моим поведением, выйдет из комнаты прочь, оставив меня наедине с собственными мыслями и ненавистью к себе, ведь удержать огонь в голой руке и не сгореть не возможно, как ты не старайся. А попытайся взять его в клещи и он восстанет против этого, как было всегда. Перестав сопротивляться и бросив попытки скрыть слезы, я бессильно уронила руки ладонями вверх, будто моля его не бросать меня в этой густой, липкой темноте. Обжигающая ладонь легла на мою щеку, заставляя запрокинуть раскрасневшееся лицо, подставляя его под тусклый свет, отбрасывающий тени. Большим пальцем Юнги прикоснулся к блестящему следу на моей щеке, требуя подтверждения тому, что я плачу как школьница, неведомо из-за чего. Дыхание замерло в легких от осознания того, насколько нежно он это делает, насколько легки его прикосновения и я зачарованно смотрела в расплывающийся перед глазами потолок, не желая спугнуть эти ощущения. А кончики пальцев его уже более уверенно блуждали по моему лицу там, где только что замирал его взгляд, так лениво. Раскрыв мои губы, тронув влажность рта, пальцы двинулись дальше, по подбородку, по шее, на затылок, зарываясь в волосы. А после, настойчиво потянув к себе, уткнул мое лицо в свое плечо, шепча в самое ухо. — Не плачь. Я худшее, что могло с тобой приключиться. Глубоко вдыхая его запах, смешанный с запахом табака и от того горчащим ароматом парфюма, я обняла его так крепко, что казалось растворяюсь в его жаре. Добровольно принося себя в жертву этому Богу Огня и неистовой страсти, дремлющей где-то глубоко внутри него подобно уголькам, ожидающим дуновения ветра чтобы разгореться с новой силой. Постоянный страх, что ему будет мало меня, заставлял глупо себя вести, спотыкаться, запинаться и неуклюже ронять предметы, когда я слышала его голос с легкой хрипотой, вызывающий визг тысячи поклонниц. У него есть Армия, на кой-черт ему такая размазня как я, которая не способна соответствовать ему и не реветь, накрутив себя до предела. Но я продолжала сжимать его в объятиях, а он меня. И мне того хватало, что бы считать что все не напрасно. Мне достаточно гореть вместе с ним, в этом темном пламени. Я сама так решила.