Имаго

В его доме, в шкафу, жила Моль. Огромная Моль с огромными глазами. У нее были присыпанные золотым крошевом крылья и мягкое брюшко. Он гладил ее и кормил. Когда она была гусеницей, то ела шелк. Но потом этого стало недостаточно: она разучилась грызть. — Добрый день. Он выплыл из воспоминаний и осознал себя сидящим на стуле. Стул был жесткий, деревянный. Сильно болел крестец. Сколько он уже сидит тут? — Вы меня слышите? Он кивнул. Человек напротив не был похож на Моль. Круглые очки повторяли узоры крыльев павлиньего глаза. — Давайте побеседуем? Начнем, если вы не против, с небольшой разминки. Как вы думаете, что бы это могло быть? Павлиний Глаз положил перед ним карточку. Он едва скользнул по ней взглядом. — Моль. Сперва он пробовал кормить Моль обычной едой. Вареной картошкой и мягкими булочками. Моль не ела. Моль слабела. Он беспокоился, пытался обсудить беду по телефону с матерью, но мать никак не понимала, что Моль была его крыльями. По ночам они летали от фонаря к фонарю, рассыпая золото. — Замечательно! Давайте перейдем к следующей карточке. Что вы видите тут? — Моль. — Только моль? Посмотрите еще. Без еды Моль стала усыхать, её тело растеряло цвет, превратившись в белесый туман. Но он не оставлял попыток. Однажды он принес ей немного куриного фарша. Моль поела, ожила, попробовала взлететь, но тут же упала вновь. — Моль. — Хорошо, — Павлиний Глаз убрал карточку со стола. — Давайте отдохнем, побеседуем. Вы понимаете, почему вы здесь? Он пробовал давать Моли разное мясо, пытался чередовать свинину, говядину, утку… Моль ела совсем немного, но все же ела. Он понял, что идет по правильному пути. — Я хотел вылечить Моль. Потом он, наконец, дал ей правильное мясо — то, которое лечит. Мясо одинокого пенсионера из соседнего дома, с которым они часто встречались в продуктовом. Пенсионер был склочным полуслепым богомолом. Мясо, срезанное с бедра, пахло валокордином, и это было хорошо, правильно. После такого лекарства Моли как будто стало легче, они даже смогли полетать… Но потом опять спад. Ему пришлось убить Рустама, тот был молод, по-тараканьи живуч и не хотел делиться собой. Он бил Рустама лопатой так долго, что успел устать. После третьей — тетки, быстрой, как сороконожка — убийство стало не только средством добыть лекарство, но и отдушиной. Он начал чувствовать радость, почти эйфорию, будто с каждым ударом молотка, с каждым движением ножовки становился свободнее, законченнее. Становился имаго. А потом… А потом в дверь постучались. Чужие люди увели его прочь, и он больше не мог лечить свою Моль. Павлиний Глаз стал очень серьезным, окрас крыльев бабочки изменился, превращая ее в саранчу. — Молева Екатерина Юрьевна умерла два года назад, вы выкопали ее останки и полгода всовывали ей в рот мясо жертв. Вот что вы делали. Вы это понимаете? — Я просто хотел вылечить Моль. Он не хотел понимать. Он закрыл глаза и полетел к самому яркому фонарю — к солнцу, ведь теперь у него были собственные крылья.