ничего изменить нельзя.

рома надрывно кашляет и дрожащими пальцами пытается запихнуть себе в глотку таблетки с налетом раздавленной клюквы и крови, которыми его только что вырвало. колёс больше нет, нажраться нельзя, вот он и пытается заглотнуть обратно. заглатываешь, будто чью-то сперму, верно, пидор ебаный? где твоя нахуй гордость, сащеко? у олега свадьба, а англичанин блюет с бухлом в туалете. ещё подрочи. пидорас. рома глухо и хрипло смеётся, глядя на собственное отражение. тыльной стороной ладони стирает окровавленный кусочек клюквы с подбородка и с выдохом делает небольшой глоток водки, привычно обжигающей горло. возле зеркала аккуратно стоит ещё пара каких-то бутылок, которые он захватил по дороге. он не должен нажираться, потому что свадьба олега это важно. потому что он всё испортит, псина ебаная.       олег это важно. сащеко слышит, как в зале олежка кашляет в микрофон и — рома точно знает — улыбается, смотря владе в глаза: — белый танец, ты меня приглашала. с выдохом делает ещё один глоток водки, сжимая бутылку в дрожащих руках. в глазах жжёт, он чувствует подползающие к горлу одуванчики с раздавленной клюквой. раздавленная клюква, раздавленный рома.

«ты и я — больше чем просто друзья»

раздавленные почти в пыль таблетки в его руках, которые он засыпает в горло вместе с водкой и цветами. рома слушает нежный голос олежки и стук каблуков влады — они, верно, кружатся в ебаном танце, пока англичанин блюет с бухлом в туалете. так держать, молодец. сащеко всхлипывает, пялится в раковину — смесь слюней, соплей, крови и клюквы с одуванчиками — и жадно пьёт водку. дрожит, как шавка. псина ебучая. так держать, ром. у тебя всё окей, ром. мир начинает кружится, а одуванчики внезапно прорастают в ванной и переплетаются с полукустарником клюквы и Рома чувствует, что все хорошо. на каждый цветок у него есть есть глоток, а таблетки всего две и он ничего не испортит. потому что олег это важно, а англичанин блюет с бухлом в туалете. он смеётся, мир кружится, а одуванчики вкусные. «белый танец, ты меня приглашала» ничего изменить нельзя. ромка лежит на кафельном полу туалета, уже в кабинке. ромка смеётся, в собственной блевотине из крови, слюни и клюквы, слушая стоны какой-то ебливой парочки за тонкой перегородкой между кабинками. ромка дрожит как шавка, глотает собственные слёзы, смех и цветы, заглатывает, и слабо двигает рукой по всей длине члена. дрочит в собственной блевотине. англичанин хрипло смеётся на кафельном полу туалета, закусывая губу и теребя головку.

«белый танец, ты меня приглашала»

мир сащеко кружится и на каждый цветок он делает по глотку /или по затяжке/, и, ну, у него все окей. это уже как стиль жизни.       (на самом-то деле стиль на несколько дней). а олежка лежит рядом с любимой женой, уткнувшись яркой улыбкой ей в ключицы. через пару минут зазвонит телефон, через пару минут олежка узнает, что от ромы псины ебучей англичанина остались лишь использованные шприцы и раздавленная клюква в белой раковине. олежке казалось, смерть - это то, что бывает с другими. но       ничего изменить нельзя.