Часть 1
31 октября 2018 г., 00:04
Кленовая осень со вкусом фруктовой газировки, детский смех и красный диск заходящего солнца, прямо как на японском флаге. У Сынмина колет в носу, внутри все будто переворачивается, начинает тошнить, но он большой мальчик, а большие мальчики не плачут. Утром он оступился и уронил стопку тетрадей; никто не помог ему. Затем, он остался без партнёра на уроке по химии (хотя он, возможно, просто недопонял учителя; тот вполне мог сказать “корейского мальчика оставьте одного”, ведь Сынмин японский понимает ещё не так хорошо.)
"Мама, зачем ты меня сюда отправила", — думает он, сидя на лавочке возле школы, аккуратно распаковывая пачку онигири — рисовый сэндвич крошится у него в руках. А мама, между прочим, обещала невероятно ценный опыт учёбы за границей, культурное насыщение, но прошло четыре месяца, а Сынмин, вместо опыта и культуры, получил лишь всепоглощающее чувство одиночества и так и не научился правильно открывать пакетики с онигири так, чтоб они не разваливались на отдельные составляющие. "В какой-то степени, я похож на этот онигири", — приходит к выводу Сынмин, стряхивая с колен крупинки риса.
Бабулечка, олицетворяющая собой приёмную “семью”, которую мама нашла для Сынмина в Осаке, пахнущая грибами и зелёным чаем, на ломаном корейском настаивала, чтобы Сынмин, возвращаясь из школы позднее чем обычно, шёл как можно скорее — на улице в темноте небезопасно. Эта мысль у Сынмина в сознании слишком далеко, потому что, увидев, что его привычный путь перекрыт дорожными работами, он совсем недолго думая отправился в обход. Дома в Корее он бы сделал так с большей осторожностью и ответственностью, не так сразу и не так отчаянно, но в Осаке Сынмин чувствует какую-то необыкновенную пустоту, необыкновенное безразличие. Он быстрым шагом идёт по тёмным переулкам, по влажному асфальту и на самом деле вообще не знает, куда идёт; рано или поздно выйдет на главную улицу и там разберётся. Плевать.
Вероятно, уже часов десять ночи. Бабулька будет ругаться, но Сынмин знает, что ей-то на самом деле все равно. Выхода на главную улицу не виднеется совершенно, но теперь Сынмину уже все равно. Всем на него плевать, значит и ему плевать. Он уже ревел сегодня, достаточно. А за очередным углом освещённая одним ущербным фонарём улица, густые кусты сирени у дороги и нависающее не особо приятной тяжестью, тёмной бесформенностью, странное старое здание. Заброшенное, вероятно — ни в одном из окон свет не горит, да и действительно оно какое-то слишком древнее, пыльное, разваливающееся. Сынмин недостаточно заинтересован в таких вещах, чтоб останавливаться и глазеть дольше четверти минуты, но в одном из окон первого этажа сидит девчонка, положив подбородок в сложенные ладошки.
У неё иссиня чёрные волосы в косичках, школьная форма (странная, Сынмин не видел такой раньше, будто из аниме,) и милая, сладкая улыбка.
Она говорит ему что-то. Сынмин подходит поближе.
— Прости, что?
— Поздно. Темно. Почему ты один?
Хороший вопрос, по жизни актуальный.
— Я всегда один, — горько усмехается Сынмин, — Домой иду. А ты что тут делаешь?
Девочка расплывается в улыбке ещё более приторной.
— Просто сижу. Ты знаешь, как меня зовут?
Откуда ему знать-то? Что за вопросы?
— Нет, не знаю.
Улыбка незнакомки растягивается до чего-то чеширского, чего-то клоунского, чего-то дьявольского и очень неприятного. Сынмину становится не по себе и когда он разворачивается чтобы уйти, слышит глухой удар чего-то о землю. Оборачивается. Девочка, нет, нечто ужасное, безногое, ползет к нему по влажной осенней земле, коварно, плотоядно улыбаясь. В воздухе запах дождя, осени, крови и застывший эхом во времени крик.
***
— Здравствуй, Страна Восходящего Солнца! — Закрой шторы обратно, придурок, шесть утра! Чанбин ворчит себе под нос что-то про то, что никогда не будет больше ездить с Хенджином никуда, задвигает тяжелые белые шторы, плюхается в кресло и зависает в телефоне под сдавленное хихиканье Чонина. Он тоже уже давно проснулся; поспал в самолете у Уджина на плече. Туризм для всех разный. Кто-то едет из родных холодов в тёплые края, кто-то наоборот — из жары в горные курорты. А для Чонина и его хенов туризм — это поиск пиздатых заброшенных территорий и сигна из баллончика с чёрной краской: SKZ URBAN EX. Они тут были. Они были во всех заброшенных и недостроенных объектах Кореи, в школах, больницах, частных домах, один раз даже был пиздатый бассейн в древнем спортивном комплексе. Но на родине заброшки не резиновые, и с Японии началось покорение мира. Чанбин вот грезит Европой, спит и видит вылазку в парижские катакомбы, а Уджину очень хочется в Припять ("Мы тебя там оставим в качестве закуски радиоактивным голубям-мутантам", — постоянно шутит Чан), естественно с гидом. Уджин вообще не одобряет совсем уж экстремально незаконных вылазок и где-то в восемь, когда все уже проснулись и Феликс завтракал диетической колой, а Минхо с Джисоном дрались за ванную комнату, топнул ногой и настоял на цивильной прогулке по Осаке. "В Осаке прикольно", — приходит Чонин к такому умозаключению, пока Чанбин размахивает перед всеми корейско-японским словариком и блистает знаниями, коверкая слова совсем чуть-чуть. Причудливые улочки, в которых хай-тек встретился с традиционными мотивами, огромное количество самых разных магазинов, парки, холмы, храмы и погода просто отличная. А еда, какая тут еда! Уличная, в кафе, в ресторанах, все будто сверху амброзией полито. Райское наслаждение. В отеле Чан сожалеет, что они всего тут на три дня и обещает Феликсу в последний день съездить в аквапарк. На следующий день начался забег по заброшкам; в Осаке их не так много, но они крутые. Чанбин нашёл самые интересные: одна больница, заросшая плющом, один забытый Богом уголок в парке, будто жилище каких-то фей и одна сравнительно недавно закрывшаяся школа для мальчиков. К тому времени как они дошли туда практически разрядились телефоны и забурчали животы. Чаном, как предводителем этой кучки хулиганов, было принято важное решение сесть в самом тёплом кабинете, зарядиться, поужинать и уже потом начать знакомиться с этим темным, страшным, но крайне пиздатым местом. Чтобы разнообразить пропитание, решили рассказывать страшилки. — Я начну, — вызывается первым Хенджин, кидая в костер упаковку от чипсов с крабом (дым сразу становится тягучим, тяжелым и вонючим, словно деготь, и Чонин выдыхает через рот, пока остальные кричат: "Блять, Хенджин!"), — Один чувак очень любил грозу... — Больной ублюдок, — хмыкает Чанбин, обнимая покрепче Феликса. — У каждого своя гроза, — философски замечает Уджин, многозначительно глядя на то, как Феликс трется щекой о шею Чанбина. Чанбин краснеет. Или это свет такой? — Так вот, поэтому он решил снять грозу на телефон. В слоу-мо. — Чем бы дитя не тешилось, — хихикает Минхо. Хенджин хмурится. — Еще одно слово, и не буду больше ничего рассказывать, — сканирует взглядом каждого, останавливаясь на Чанбине, — Особенно ты, Бинкоин. — Страшно, Джинни, у меня вообще-то слабое старческое сердце, — хватается театрально за грудь Чанбин, — Ладно, продолжай. — В общем, он надел на свой телефон водонепроницаемый чехол, закрепил его на штативе на заднем дворе, переключился на режим замедленной съемки, нажал на запись и забежал обратно в дом. Оттуда наблюдал за всем этим действом и, наверно, подрачивал даже, кто знает этих фетишистов, — со всех сторон раздаются смешки, Чонин тоже тянет улыбку и смотрит краем глаза на Чана. Тот, как будто почувствовав, оборачивается и тепло улыбается, протягивая руку. Чонин кладет ему голову на плечо, ощущая щекой колючий синий свитер, и прикрывает глаза, — Спустя минут двадцать чувак решает, что финита ля комедия, все лучшее он заснял. Он выбежал на улицу, схватил телефон и штатив и попробовал отодвинуть дверь и зайти внутрь одним рывком. Из-за этого маневра дверь осталась открытой, а сам он ебнулся в лужу. — Прям как ты на прошлой неделе, — улыбается Джисон во все тридцать два, — Скажи честно, про тебя история? — Я не дрочу на грозу. — Гроза, как абстрактная метафора к Соми, — Джисон уже почти скалится, пока в него не летит еще один пакетик чипсов. Трехочковым в лицо. — Так вот. Он проверил, телефон в полном порядке. Зашел в дом. Сел отсматривать материал. Первые полторы минуты — просто звуки дождя, а потом раз! — все замирают, — И молния как херанет! И он видит, что на другом конце его двора кто-то стоит. В грязной разорванной одежде, со спутанными волосами. А во двор вход через калитку, он бы сто процентов услышал, если бы кто-то вошел. Со следующей вспышкой силуэт ближе, и чувак понимает, что это престарелая женщина. Она как будто заблудилась, ходит кругами, осматривается. Чувак бежит к двери, включает свет, выглядывает во двор. Никого нет. Возвращается к просмотру. Через шестнадцать минут старуха подходит к камере ближе и... — Уджин громко хрустит чипсом и так же громко сглатывает, — У нее мутные глаза. Волосы растрепаны, в комках грязи, лицо гниет, кое-где не хватает кусочков плоти, а из груди вырван огромный кусок так, что ребра переливаются на свету. Снова темнота. Открывается дверь, камера падает, чувак подпрыгивает от неожиданности и видит, что на записи кто-то проскальзывает в дом. Дверь закрывается, запись заканчивается на пустой гостиной. Чувак выкидывает телефон и сидит неподвижно. Ему холодно. — Бррр, мне теперь тоже, — шепчет Феликс, укутываясь в чанбинову серую толстовку, как в одеяло, — А что было дальше? — Жили они, блять, долго и счастливо, — Чанбин был явно не особо поражен и, пока в круге царила таинственная тишина, потянулся, — Феликс, детка, твоя очередь? — Как назовем главного героя? — сделав ставку на интерактивчик, бодро начинает Феликс. — Бобби. — Майк. — Эрик. — Пак Джинен. — Пак Джинен принимается. Спасибо, Хенджин, — хмыкает Феликс и откашливается, получая не менее бодрый тычок в ребра и "будьздоровспасибопожалуйста" от Чанбина, — В общем, у Пак Джинена был сосед-видеоблогер. Полный долбоеб, отдадим ему должное, мистер-тысяча-и-один-челлендж, вниманиеблядь, каких поискать. Поэтому, когда он постучал как-то к Пак Джинену, сказал, что уедет и попросил следить за его почтой, Пак Джинен такой: "Фух, блять, наконец-то". Все было неплохо, спам, поздравления с днем рождения, счета, ничего такого, пока однажды не пришла к соседу огроменная посылка. К тому же, сука, очень тяжелая, поэтому Пак Джинен понял, что по лестнице ее не дотащит, и решил оставить у себя в гараже. — Твой Пак Джинен слабак, — хмыкает Чанбин и получает чипсиной в глаз от Хенджина. — На себя посмотри, огр. — Дамы, тихо, — призывает к порядку Феликс, — А гаражная дверь была тем еще говном, открывалась только с хорошего такого пинка и в принципе никуда не годилась, поэтому вещей особых Пак Джинен там не оставлял. К сожалению, Пак Джинен не Капитан Корея и, пока открывал эту дверь, посылку случайно уронил. Услышал какой-то хруст в ней и решил, что жизнь одна и соседу он ничего не скажет об этом. Поставил он ее, в общем, в самый темный угол и забыл о ней на несколько дней. А запах из коробки успел распространиться в дом. Пахло, знаете, сладким скунсом. — Как от тебя обычно, короче, — хмыкает Минхо. — Сука! — Феликс кидает в Минхо железную бутылку из-под колы, Минхо уворачивается, как в матрице, — И запах распространялся, и вроде как не было никаких скунсов в доме, поэтому Пак Джинен решил искать источник запаха. Открыл гараж, и на него ка-а-а-ак пахнуло, пиздец! Букетом из мочи, говна, пота и гниения. Он сразу допер, что что-то не так с коробкой. Думал, может, мясо протухшее. Открыл ее, а там... — Уджин даже жевать перестал от напряжения, — Его мертвый сосед. — Погоди, как? — спрашивает непонимающе Чан, — И это вся история? — Нет, конечно. Он вызвал полицию, полиция его заподозрила, но быстро разобралась. Оказалось, что этот блогер-долбоящер решил проверить, что будет, если отправить себя по почте. Снимал все на видео (камеру нашли рядом с ним). Хвастался, что запасов еды хватает, что все охуенно и вообще, а умер он, сломав шею, — пожимает плечами Феликс, — Но об одной вещи Пак Джинен никогда никому не скажет: в момент, когда сосед сломал шею, на заднем фоне был слышен звук открывающихся гаражных дверей. Его гаражных дверей. — Ух, блять, вот это годно! — Чан протягивает Феликсу руку и пожимает, — Умеешь удивить. — То есть что произошло? — захлопал глазами Чонин, как только теплое плечо Чана исчезло из-под щеки. — Типа когда Пак Джинен уронил посылку и услышал треск, это была шея соседа. Такие дела, — Феликс щелкает языком и передает фонарик Минхо. — В общем, реальная история, — уверенно начинает Минхо, и Чонин сразу понимает, что реальным здесь будет ровным счетом нихуя, — Вы знаете, моя сестра работает в морге... — У тебя есть сестра? — шокировано распахивает глаза Чанбин, — А номерочек дашь? — По губам тебе дам, семейство бобовых, — хищно улыбается Минхо, — В общем, началось все с того, что начали пропадать у них вещи. Первой пропала гигиеничка сестры. Типа она дикий педант и кладет всегда вещи на свои места, а тут раз, и нет помады. И вроде пиздить некому, все проверенные на работе, пацанам так вообще в хуй не вдулось. Потом пропал крем для рук. Как сейчас помню, она пиздец расстроилась и разозлилась, думала уже разочаровываться в коллективе даже. Потом пропали ее чулки... — Опа-па, так она еще и чулочки носит? — держится за сердце Чанбин, — Прости, Феликс, нам нужно расстаться, — Феликс в ответ лишь громко смеется и с силой бьет Чанбина по ляшке так, что он даже вскрикивает, — Прости, попутал. — Тут она уже не выдержала и пошла выяснять, пересыпая свой безупречный речевой стиль трёхэтажными метафорами и гиперболами. Орала так, что прибежал зав и, попросив ее заткнуть свой фонтан красноречия, пообещал купить новые чулочки, пизже прежних. Я тогда предположил, что, может, фетишист-поклонник какой завелся, она меня чуть не ударила, — глаза у Минхо застилаются пеленой несуществующих воспоминаний так, что, не знай Чонин его, поверил бы и еще матери бы рассказал, — Следующей пропала верхняя часть ее рабочего костюма. Ну тут вообще пиздец приплыли, орала она так, что чуть все трупы не пооживали. Позвонила охраннику, обвинила его во всех смертных грехах, что кого-то водит, а ее вещи пропадают, в общем, шуму навела невероятного. Но вещи потом нашлись однажды. На трупе девушки, который к ним привезли. Все: и кофта, и помада с кремом в руках, и чулки. Одна деталь: чулки и на живое тело надеть пиздец сложно, поверьте, я проверял, а на мертвое так вообще. Помаду и тюбик изначально вложили в ещё тёплые ладони и только потом сжали. Это было видно по степени захвата и фиксации. В общем, сестра провела расследование, и все говорили, что ничего не видели, никого не впускали и не выпускали. Такие дела. Реальная история. — Реальная история реального пиздежника, — нежно басит Феликс. Все согласно кивают и поворачиваются к Джисону. — В общем, моя очередь? — хмыкает Джисон и придвигается ближе к костру, отбирая фонарик у Минхо и под шумок переплетая с ним пальцы, — Давайте поразмышляем. За что мы любим страшилки? За то, что они пугающие, а не реалистичные. Демоны, Люциферы, плотоядные русалки, — Феликса передергивает, — все это нас пугает на чисто идейном уровне, а не потому что "бля, да как в жизни". А ведь самое страшное — это то, что случается с нами по-настоящему. Как говорил кто-то очень умный, самые страшные кошмары происходят, когда мы очень бодры. — Ближе к сути, я ссать хочу, — прерывает Чанбин и отбивает барабанную дробь на собственной коленке, как аккомпанемент, как простейший биток от сибинайнтисевена. — Это после истории от меня? — хихикает Минхо и сжимает ладонь Джисона крепче. — Морги всегда вызывали позывы у моего мочевого пузыря, знаешь, — Чанбин закатывает глаза и переводит взгляд на Джисона. Тот откашливается, шмыгает носом и наводит голубоватое свечение фонарика на подбородок, придавая лицу вид флуоресцентного яйца на опытах. — Короче. Три ребенка — две девчонки, одиннадцати и тринадцати лет... — В твоем вкусе, Чан, — шепчет Феликс, и все так же тихо поддерживающе улюлюкают, пока Чан закатывает глаза и шипит в ответ. — Я сказал две девчонки, сестры, и мелкий шкет, их племянник, собрались играть в прятки, так как остались в доме одни. Мама и тетя поехали в магазин, покупать покупки на рождество, и всем как бы кайфово, все радуются. Тут раздается телефонный звонок. Одна из сестер подбегает к телефону, на проводе мама, — Джисон откашливается и превращается в одиннадцатилетнюю девочку, — "Да, мамочка?" — меняет голос на мягкий снисходительный бас так, что все смеются, — "Привет, милая! Сделаешь мне одолжение, вытащишь курицу из холодильника? Мне нужно, чтоб она подтаяла прежде, чем ее готовить! Ты голодная?" Ну вы сами знаете, как оно бывает в детстве, когда только жрешь, спишь и играешь. Золотая пора. — У некоторых она еще не закончилась, — хмыкает Минхо, переводя взгляд на Чанбина. — В общем, девочка такая: "Да, мамочка, голодная! Все сделаю, буду умницей" и кладет трубку. Достает курицу из морозилки, ставит на стол. Идет в гостиную, и они решают все вместе поиграть в прятки. Жребий выпадает на старшую. Младшая решает спрятаться в шкафу за старой одеждой, и через пять минут открывается дверца шкафа, — Секундное молчание, все выжидают, — Девочка затаивает дыхание и... — все по инерции не дышат тоже, — "Эй, Эмили, дурочка, я вижу твои руки!" — говорит сестра. "Блядство блядское", — отвечает Эмили... — Настроение чисто одиннадцать, — тянет Уджин, — Высший пиздец, я считаю. — Ладно, допустим она сказала блин блинский, кого ебет? — Джисон пожимает плечами, — Суть в том, что пиздрика сестра не нашла. Тогда они ищут вместе. Перепроверяют везде несколько раз, но так и не находят. Все лимиты игры прошли, они перерыли все шкафы, кровати, подкроватья, шторы, столы, стулья, даже душ — нигде пацана нет, как будто под землю провалился. Тогда они начали его звать по имени, но в ответ тишина. По идее, он должен быть где-то дома, не мог же убежать в футболке в снег. Хотя мелкие, конечно, и не такое могут, мой брат троюродный однажды нырнул в сугроб голышом, но он-то морж, ему хоть лопатами этот снег жри, — снова пожимает плечами, — Так вот, возвращается мама с тетей, и ей говорят, так-то и так, пиздюка нигде нет. Они такие: "Не ссым в трусы, сейчас все будет", и как начали искать. Но прошло двадцать минут, и они ничего не нашли. Говорят: "Девочки, пройдите на кухню!" — Джисон сужает глаза, облизывает губы и голубое пламя вспыхивает во взгляде, — "Фу, что за запах", — спрашивает Эмили, разгоняет воздух вокруг лица. Черный дым идет из духовки. "Мама, ты сожгла курицу!", — кричит сестра. Однако у мамы и тети глаза просто дикие. Эмили поворачивается. Курица лежит на столе. Все на минуту замирают, не веря собственным ушам. Чонина пропирает до мурашек, и он жмурится. На озабоченный вопросительный взгляд Чана машет в сторону костра, а сам думает-думает-думает. — Погодите, то есть пацана сожгли? — тянет тихий голос Феликса с нотками охуевания, — Кто? — Он самосжегся, разве нет? — спрашивает Уджин. Все смотрят на Джисона. — А вот думайте теперь. Чья очередь? — Давайте я по-бырому и свалю, — Чанбин продвигается в центр и с боем отвоевывает фонарик, шлепнув для верности Джисона по ляшке. — Куда свалишь? — непонимающе хлопает глазами Феликс. — Тебя ебать конечно же, — хмыкает Чанбин. Его острый подбородок в голубоватом свечении смотрится, как одинокий утес на краю широченного буйного моря, — Отлить мне надо, господи. — Ссыкун, — насмешливо сыплется со всех сторон, Чанбин лишь отмахивается. — Сейчас сами у меня зассыте, — и показывает фак, — Знаете вообще, где мы находимся? Это та самая школа из легенды о Теке Теке! — наткнувшись на непонимающие взгляды, Чанбин фейспалмит, — Господь наш Посейдон, учите матчасть. Сейчас вам дропну небольшую лекцию. Как-то проходил поздно вечером, лет десять назад, мимо этой школы мальчик. Между прочим наш с вами земляк. Звали его вроде Ким Сынмин. И видит он, значит, в окне девочку, очень красивую, с длинными волосами. Ну, зачетную, короче, на нашем с вами наречии. И он еще успел удивиться, что вообще делает девчонка в школе для мальчиков, как вдруг она спрыгивает нахуй с окна, и оказывается, что ног у нее нет. Бум, бич, как вам такое? — Чанбин закашливается и протягивает руку за энергетиком. В тишине раздается только треск пламени и глотающие звуки, — В итоге пацана нашли мертвым и разрезанным напополам. Нижней части так и не обнаружили. Такие дела. Так что мы с вами в историческом месте, между прочим, гордитесь. — Специально место выбирали? — спрашивает Хенджин, давя зевок, — Или случайно совпало? — Мы в интернете целый рейд проводили, вообще-то, — гордо заявляет Чан, пока Чанбин встает и направляется к двери, — Все, служба окончена, солдат идет ссать? — Ой, иди нахер, — последнее, что слышится от Чанбина. Следом хлопок двери. — Давайте по последней и за исследование! — заявляет Чан, хлопнув по спине Уджина, — Ну, брат, поведаем тру стори? — Поведаем, брат, — улыбается в ответ Уджин тепло, как тысяча солнечных ударов, и придвигается ближе к огню, направляя на себя фонарик в телефоне, — В общем, знаете всю эту муть с Пиковой дамой? Знаете, конечно, сами небось вызывали. Были мы как-то с Чаном в лагере. Таком старом очень, новым было лишь здание столовки, где еще и концерты проводились. Туалет был в подвале, то есть окон в нем не было, были только зеркала. Очень много зеркал. Когда я говорю очень много, я подразумеваю великое множество. Они прям отражались друг в друге. — Бррр, — Феликсу становится ощутимо не по себе в отсутствии Чанбина, и он за поддержкой придвигается к Хенджину, — Как вы там вообще нужду-то справляли? — Сам не знаю, я предпочитал туда не ходить вообще, потому что на предыдущей смене кто-то додумался вызвать туда блядскую Пиковую даму. Кто-то из девчонок. И многие говорили, что видели там какое-то движение в этих зеркалах, улавливали шум, и все дела. — То есть погоди, это реально реальная история? — Хенджин обхватывает Феликса одной рукой и поднимает брови, — Не пиздеж? — Абсолютно нет. Все в высшем качестве, высший правдеж, — скалится Чан, зеркаля Хенджина и протягивая руки к Чонину. — Да, своими глазами видели. И, короче, мы с Чаном не лохи, реально старались обходить этот туалет стороной, потому что, ну реально, кто его знает, да? А один пацан не боялся. — Его Чонгук звали, да. — Да, и он так яростно утверждал, что Пиковой дамы не существует, быть не может и все дела, что мы просто такие: "Вау, Чонгукки, покажи яйца, хочу увидеть настоящую сталь", — по кругу прокатился смешок, как легкое дуновение сквозняка, — И короче, мы с ним решили... — Драться! — кричит Джисон. — Кусаться! — вторит ему Феликс. — Ебаться? — поднимает брови Минхо. — Минхо, блять, — раздается со всех сторон вперемешку со смехом. — Спорить мы решили! Поспорить, что он не сможет пять минут просидеть в этом туалете без света, — пламя костра вылизывает расширенные зрачки Уджина, — Пришли мы, значит, туда, во время вечернего мероприятия, когда все были наверху. А в туалете дверь наполовину стеклянная, и выключатель там от нее далеко, нужно пройти, завернуть за угол, дотянутся еще. В общем, запускаем мы туда нашего бравого Чонгука, он выключает свет, стоит у двери. Мы пиздим, как оно обычно бывает, потом раз, — все затаили дыхание, — он отходит от двери, пропадает с радаров вообще. Ждем, пять минут прошли, мы кричим, мол, братан, возвращайся. Тишина абсолютная. Проходит еще пять минут, десять, двадцать. Через полчаса раздаются звуки бега, и, — Чонин двигается поближе, вслед за ним тянется чанова рука, — вылетает в стеклянную часть двери и повисает на осколках. Вспорот живот, кровищи океан, реанимация. — А вы не узнали, что он там видел? — спрашивает тихо Хенджин. — Мы и сами-то его больше не видели, не знаем даже, жив или мертв. Такие вот дела, да, — Уджин выключает фонарик на телефоне и приподнимает уголки губ, как вышитый плюшевый мишка. — А где Чанбин? — Отлить вышел. — А, так это он оттуда ещё не вернулся? — Вроде бы нет. Когда катаешься на американских горках желудок так ощутимо прыгает вверх-вниз. вот именно это, с особой интенсивностью, ощутил Чонин. Хотя, в этом случае, вероятно, уместнее описать это чувство как побег сердца куда-то в пятки. Затошнило. — Он не так давно ушёл, — Минхо жуёт онигири, видимо, не до конца понимает экстренность ситуации: Чанбин ведь ушёл минут тридцать назад. — Полчаса назад, — Чан хмурит брови, достаёт телефон, — Сигнала нет. Проверьте на своих. Чонин послушно достаёт телефон и позволяет на долю секунды мысль о том, что если им придётся вызывать полицию, то мало того, что они ничего не смогут объяснить (сложенный вдвое словарик, кажется, остался у Чанбина в заднем кармане джинс), так ещё и скорее всего попадут под раздачу, им ведь здесь находиться воспрещено законом. Отбросив прочь такие мысли, Чонин задумчиво смотрит на красный крестик перед заборчиком. — Связи нет, — Феликс вскакивает и бежит к разбитому окну, вытягивает руку, машет телефоном в отчаянной попытке поймать хоть какой-то сигнал. — Здесь вообще связи нет, — растерянно сообщает он, слезая с подоконника. Чан что-то бурчит под нос, перезагружает телефон один, потом второй раз. Феликс, решительно топая кедами по еле выдерживающему такого паркету, идёт к двери: — Я выйду на улицу, попробую поймать сигнал. Заодно поищу его. — Сядь. — А? — Сядь быстро, — Чан не повышает голос, но по Чонину бежит неприятный холодок, он придвигается поближе к Хенджину, — Подождём ещё немножко. Потом иди куда хочешь, — Феликс, очевидно недовольно, но послушно плюхается на пол рядом с Минхо. Проходит минута. Две. Три. Пять. Десять. Тот беспокойный стук, который Чонин сперва принял за моросящий дождик за окном сначала, оказался Джисоном, нервно дергающим ногой, постукивающим кроссовком по ржавеющей батарее. Пятнадцать минут. Самые длинные пятнадцать минут за всю чонинову жизнь. — Так, — Феликс вдруг решительно поднимается с пола. Минхо рядом с ним дергается от неожиданности, — Это уже слишком. Это слишком долго. Надо что-то делать. Чан вздыхает так глубоко, так тяжело, что Чонину кажется, что кислорода в этой спертой душной комнате не осталось. — Джи… — стук резко прекращается, — Джи, это не смешно. На Джисона под всеобщим внезапным взглядом так округляются глаза, что будь это любая другая ситуация, Чонин бы рассмеялся. — Что? — Это правда не смешно, прекращайте. — Я не понимаю… — Джисон, блять, каждый ебаный раз, вам самим не надоело? — Чан вновь не повышает голос, но в комнате нависает заряженный чем-то душным, тяжелым туман, — Иди верни его сюда, не до этого, правда. — Хен, я… — Джисон растерянно глядит по комнате, пытается найти взгляд не осуждающий, не подозрительный; Чонин ловит себя на мысли, что не даст ему этого. Дело в том, то два года назад, когда дома, в Сеуле, вылазка в лес закончилась тем, что они все не разговаривали с Джисоном и Чанбином недели две. В тот раз инсценировали пропажу Джисона; разбросали по лесу его вещи, куски одежды. Хенджин тогда чуть сознание не потерял, Чан был готов звонить во все полицейские участки, а Чанбин… актёр от бога. Так искусно нервничал, переживал. Джисон, тем временем, жевал рамён на заправке неподалеку от окраины леса. Ржал до слез, увидев выражения их лиц, когда Чанбин привёл их на заправку. Сейчас Джисон не смеётся вообще. — Я не знаю, это не я, мы ничего не… — Джисон, серьёзно, хватит, шутка не удалась, — спокойно, по-родительски просит Уджин, но эффект совершенно обратный. Чонин чуть не видит, как в Джисоне что-то закипает, поднимается как ртуть в термометре. — Какая шутка нахуй, я вообще не понимаю, о чем вы говорите! — Джи, прости, но я не верю тебе, вообще не верю, — качает головой Чан. — Да вы все ебанулись что ли, почему сразу я?! — Джисон, успокойся… — Что значит «успокойся»?! Крайнего нашли что ли? Минхо кладёт руку Джисону на плечо, Джисон отскакивает как ошпаренный. Свет фонаря с улицы отражается в его глазах, и Чонин вдруг понимает, насколько дела плохи. Он никогда раньше не видел, чтоб Хенджин потел. Хенджин ведь афродита во плоти, Хенджин ведь мифический эльф, но Чонин смотрит на него краем глаза и видит капельки пота на лбу, над верхней губой, влажные волосы на затылке. Феликс не убрал телефон. Феликс держит его в обеих руках, сжимает так крепко, что костяшки пальцев побелели, что сейчас точно сломает пополам, если сам не сломается первым. У него взгляд бегает от Джисона, к Уджину, к Чану, а тело то и дело дергается в сторону двери. Минхо все ещё пытается дотронуться до Джисона, взять за руку, похлопать по плечу, но Джисон не даётся и у Минхо глаза на мокром месте, голос трясётся, произнося отчаянное «успокойся.» Чонин не помнит, чтоб когда либо видел, как Минхо плачет. Кажется, что Чан и Уджин единственные, кто спокоен, кто ответственен. Чонин было на секунду сам успокаивается, но Чан вынимает руки из карманов, и Чонин видит, что их трясёт будто при Паркинсоне. Чонин было вновь ищет спокойствие на этот раз в Уджине, но Уджин подходит ближе к Джисону, ближе к окну, и Чонин видит искусанные, местами в кровь, покрасневшие губы. Чонина тоже трясёт, у Чонина тоже ноги ватные, Чонин тоже кусает губы, Чонину тоже хочется плакать, но здесь Чонину никто не поможет; хены, храбрые, лучшие, доблестные хены, сегодня ему не помогут. Джисон в истерике, и это страшно. Он матерится, машет руками, защищается слишком яро. Голос то и дело срывается то на визг, то на хрип. По раскрасневшимся щекам бегут горячие слёзы, и Чонину хочется закрыть лицо, уши, в домик спрятаться, потому что на это смотреть невозможно. Хенджин вдруг берет его за руку, сжимает крепко, будто в тиски, впивается короткими ногтями в ладонь и Чонин благодарен ему так, как не был благодарен прежде никому. Хенджин, правда, на Чонина совсем не смотрит; он смотрит на Джисона, на то как он отбивается от Чана, кричит и рыдает. Чонин вдруг осознаёт, что Хенджин не его успокоить пытается, а себя. Чонин вдруг осознаёт, что сегодня ночью каждый за себя. — Знаете что, — Джисон хватает с пола свой открытый рюкзак, из него вываливается половина содержимого; Джисону все равно, — Пошли вы все нахуй! Терпеть вас всех не могу! Дверь, со скрипом петель и старого дерева, хлопает так, что по всей комнате взлетает мирно покоящаяся пыль. — Блять! — Минхо, стой! Минхо Уджина не слушает; хватает с пола телефон, вывалившийся из рюкзака Джисона, и выбегает следом. — Ебать мою жизнь, — шипит Уджин, хватаясь за волосы, — Вот что мы теперь делать, блять, будем? — Ждать. — Да сколько можно ждать-то?! Чан наотрез отказывается действовать, и Чонина это начинает пугать, раздражать, нервировать. Они не в первый раз в такой ситуации; не в первый раз в страшной темной заброшке, не в первый раз кого-то теряют, однако Чонин впервые чувствует страх за чью-то жизнь. Не знает, почему. — А вдруг они тоже заблудятся, хен? — робко спрашивает он и не узнает свой голос: тихий, сиплый, будто вновь ломающийся. Феликс не дает Чану ответить на вопрос; вскакивает с места и, не говоря ни слова, направляется к двери. — Ты куда собрался? — Я не понимаю, почему мы ничего не делаем! — всплескивает руками Феликс. У него щеки раскрасневшиеся и волосы торчат во все стороны, — Бинни-хен явно где-то застрял, что-то явно не так, и Джи с Минхо-хеном не в лучшем состоянии по этой развалюхе ползать, а вы, мать вашу, сидите и ничего не делаете! — Один ты никуда не пойдешь, — Чан сопротивляется с мощью галльской армии. — А если с ним пойду я? — вдруг предлагает Чонин и думает да, вот это в моем стиле, с возвращением. Прыгнуть с тарзанки? Чонин первый в очереди. Купаться в холодной реке? Раз плюнуть. Ходить по крышам? Всю ночь. Искать друзей в темной страшной заброшенной школе? Он для этого был создан. У Уджина же глаза на лоб лезут. — Вы серьезно? — усмехается он, без самой малюсенькой доли уважения или понимания. Чонин даже немножко обижается. — Походу только мы тут и серьезно! — чуть не плюет Феликс, хватая Чонина с пола, — Сидите тут, если хотите. Чонин-а, пошли! — А ну-ка стоять! — над Чаном будто тучка такая цвета индиго, сверкающая молниями. Он осматривает присутствующих пару секунд, взъерошивает волосы и вздыхает наконец, — Ладно, поищем их. Хенджин пойдет с нами, — Хенджин аж пискнул, — Найдете вы их или нет, неважно, но чтоб ровно через двадцать минут все были у выхода, ясно? Часы у всех есть? Чонин проверяет телефон: зарядка есть, часы работают. Уджин помогает подняться едва не плачущему Хенджину. — Пойдем. Чонин чувствует маленькую холодную ладонь Феликса у себя на плече и старается не думать о том, что, вопреки всему, ноги несут его к окну. Свет телефонов причудливо скользит по стенам, скачет туда-сюда в абсолютной темноте и тишине, рвано прерываемой уличными мигающими фонарями, льющимися в разбитые окна, и проезжающими изредка мимо машинами. Страшно. Чонин берет Феликса за руку и ощущает, что ладони мокрые у них обоих. Коридор узкий до ужаса и приступов клаустрофобии, непонятно вообще, как здесь раньше умещалась целая толпа пацанов. По левую руку темные мертвые окна, по правую — кабинеты. Они заглядывают в каждый, шарятся неуверенно фонариками по смолистой скользкой мгле, но находят лишь нагромождение парт, стульев и пыль. — Кто вообще отходит отлить так далеко? — негодующе шепчет Чонин и видит, как сжимаются и белеют и без того почти мертвецки серые губы Феликса, и как он крепче перехватывает ладонь Чонина. Они почти доходят до лестницы, ступая аккуратно по разбитым стеклам, когда впереди маячит что-то темное и бесформенное. Феликс спотыкается от неожиданности и летит на стекло, громко матернувшись. Все ладони в кровь, колени исцарапаны, Феликс воет и ползком пытается пробраться дальше. — Ты идиот? — шипит Чонин и хватает Феликса за капюшон, наводя фонарик на нечто бесформенное. Этим бесформенным оказывается кроссовок. Кроссовок Чанбина. — Блять... — шепчет Феликс и бросается вперед, еще раз спотыкаясь и кувырком пролетая пару ступенек. Голубоватый свет мечется, пока не натыкается на знакомые черные треники, висящие обычно на Чанбине мешком. "Четко выгляжу, согласитесь?" — всегда скалился он, демонстрируя свои луки, и в последний раз было так же. Сейчас же треники оканчиваются ничем и смотрятся совсем не четко в луже чего-то темного, растекшегося по всей лестнице. В углу у самой стены липко измазанный этим же чем-то помятый корейско-японский разговорник. Чонин медленно ведет фонарик дальше и натыкается на внутренности, вывалившиеся из верхней части Чанбина, как из кулька с картошкой. В жутковатом голубоватом свете они смотрятся совсем белесыми с красноватыми прожилками, как дождевые больные червяки. Чонин переступает через Феликса, еще ничего не осознавая, и видит лицо. Абсолютно пустое, неживое, глаза широко шокировано распахнуты, рот приоткрыт, и из него тянется кровавая ниточка слюны. "Мертвый, — тихо стучит подсознание, пытаясь добиться ответа от главного операционного центра мозга, — Он, блять, мертвый, Чонин, ты слышишь?" Сзади раздается сдавленный стон, и Чонин быстро поворачивается. Феликс зажимает рот рукой, и фонтанчик рвоты прорывается сквозь пальцы. Он отнимает руку, и его рвет прямо в лужу чего-то темного, вероятно, чанбиновой крови. Слезы, настоящие слезы размером с горошины стекают по веснушчатым щекам, Феликс дышит часто и глубоко, громко и истерично, и даже не делает попыток подняться. — Нам надо уходить, хен, — шепчет Чонин, чувствуя, как к горлу поступает истерика вместе со всеми съеденными онигири. Он просто не может поверить, он реально не может поверить, не верит и все тут. Даже когда смотрит на разрубленное тело Чанбина, видит его пустой бессмысленный взгляд, устремленный в никуда, кишки, плотоядными змеями выползающие из верхней половины, кровь, залившую ступени, перед глазами лишь Чанбин настоящий, живой, смеющийся, крутой и слишком часто лезущий обниматься. Феликс взглядом как будто приклеился к Чанбину, медленно тянет руку к его лицу и так громко молчит, что у Чонина начинает болеть голова, — Послушай, Ликс... Сейчас бы он отдал все, чтобы услышать феликсово басистое "Камон, я твой хен!", увидеть его улыбку и почувствовать маленькую ладонь на плече. Но Феликс молчит, ошалелыми остекленевшими глазами смотрит, почти не моргая, и касается уже остывающего лица Чанбина. "Теке-теке-теке!" — раздается резко сзади, Чонин оборачивается и видит нечто невероятное. Мальчика, ползущего к ним на локтях. Точнее, его верхнюю половину. В свете мигающих фонарей он передвигается на удивление быстро, и Чонину даже кажется, что он улавливает удовлетворенную умиротворенную улыбку на невинном совсем молоденьком лице. Он не успевает рассмотреть почетче, понимая, что нужно делать ноги, тянет за капюшон Феликса, но тот как будто приклеился, вообще не реагирует. Чонин пробует тянуть его на себя сильнее, бьет по рукам, щелкает пальцами перед глазами — ноль реакции. — Феликс, ебаный рот! — сдается наконец он и бьет с размаху по щеке. Феликс только и успевает оторвать шокированный взгляд от Чанбина, когда его хватает за волосы безногий мальчик и тянет на себя. Чонин чисто по инерции тянет Феликса за руки, повторяя, как молитву, "вставай, вставай, вставай", но чувствует, что в силе значительно уступает. Феликс кричит не своим голосом, совсем визгливо, совсем по-девчачьи. Так он кричал после того, как Чанбин его в первый раз поцеловал. Так он кричит сейчас, перед своей возможной смертью. Чонин из последних сил тянет Феликса на себя, мальчик без ног тянет сильнее. Внезапно сквозь непрекращающийся крик вырывается булькающее "беги", Феликс вырывает руки, и Чонин пятится назад, следя за разворачивающейся картиной. Безногий мальчик утягивает почти не сопротивляющегося, лишь орущего нечеловеческим голосом Ликса за собой в ближайший кабинет. Кто-то как будто разрезает воздух, звенящий звук и треск тянутся за Чонином, пока он бежит по лестнице. Споткнувшись, он летит вниз головой, животом считая ступеньки, и вылетает в темный коридор второго этажа. — Блять, блять, блять, блять… У Чонина сердце бьется в горле, в висках, везде, будто в нем сотня африканских барабанов, предвещающих о несчастье и ноги подгибаются. Этого не может быть, не может. Феликса не утащила какая-то хуйня, это невозможно, это сон. Чонин щипает себя за руку, снова и снова, умоляет всех богов всех религий проснуться в гостиничной мягкой постели, обнаружить, что Хенджин, сволочь, перетянул на себя одеяло, кинуть в Минхо подушкой, чтоб прекратил храпеть. Окружающее снова и снова оказывается реальностью. Все будто в дегте, черном, вязком, неприятном. Чонин приходит к выводу, что начал сходить с ума, потому что где-то глубоко в подсознании промелькнула мысль о том, что даже десятикратный душ не смоет с него этот деготь. "Нужно выходить отсюда, нужно выходить," — Чонин даже не помнит, на каком он этаже; боится зайти в какой-либо из кабинетов, чтобы посмотреть в окно, не хочет уходить из коридора. Он один, совсем один, ему страшно, он только что увидел труп, блять, Чанбина, он только что услышал, как Феликса разорвали на куски, хочется плакать, хочется вывернуться наизнанку, зачем они вообще сюда пришли, где Уджин, где Чан, где Хенджин, что делать, он же один… "Бум," — раздается из-за двери слева и Чонин летит к стене, падает на пол, снова плачет. "Все, это все, это конец," — думает он, думает мимолетно о маме (и плачет еще сильнее), но дверь не открывается и он, сквозь кровь бурлящую в голову, слышит за дверью чужие всхлипы. Прерывистые, влажные, до боли знакомые. — Дж… Джисон-хен? — всхлипы резко прекращаются, — Это я, это Чонин, клянусь. Чонин ползет на четвереньках к двери, тянется к ручке, поворачивает. Джисон даже не закрылся на ключ. Это не кабинет, не комната, это что-то вроде шкафа, малюсенького, тесного, кладового помещения. Кружевные паутинки поблескивают в голубом свете фонарика телефона. Джисон сидит на полу, забившись в угол. — Господи, хен, — Чонин глотает слезы, бросается к нему, обнимает крепко. Его обнимают в ответ дрожащие холодные руки, — Хен, все хорошо, это я, не плачь. Чонин аккуратно утирает с лица Джисона слезы; они размазываются по горячей коже чем-то липким. Один взгляд на собственную руку и Чонин осознает, что это не слезы. Джисон не плачет. Это кровь. — Черт, хен, ты в порядке? — Чонин суетится, освещает Джисона со всех сторон, пытается найти источник такого количества крови, боже, как же ее много, как Джисон до сих пор сознания не потерял? Но у Джисона всего лишь пара ссадин на коленях. Чонин встречается с стеклянным взглядом, расширенными в темноте зрачками-колодцами. — Она забрала Минхо. Чонину снова хочется выть. Это кровь Минхо, не Джисона. — Пойдем, хен, нам надо идти. Нельзя тут оставаться. — Нет! — Джисон вырывает руку, снова вжимается в стену. Сердце у Чонина вжимается в ребра почти так же. — Хен, ну пойдем. Все будет хорошо, Чан-хен, Уджин-хен и Хенджин-хен уже давно, наверно, на первом этаже на выходе ждут, я обещаю. Джисон вздыхает, содрогается, но позволяет поднять себя с колен. Чонин вспоминает его безумный смех в тот день на заправке, когда Чан гнался за ним с намерением избить фотосумкой. Он бы все сейчас отдал, чтоб услышать этот смех снова. — Да чтоб тебя! — Джисон швыряет телефон об стену. У него голос настолько севший, что Чонину интересно, как они с Феликсом умудрились не услышать его воплей. Последние минут пять пока они с Чонином блуждают по коридорам пытается дозвониться до ребят. Чонин краем глаза видел, как он, между Уджином и Чаном, набирал номер Минхо и от этого стало еще больше не по себе. — Тише, тише, пойдем, нам главное лестницу найти. Чан бы им гордился, вот насколько Чонин сейчас взрослый и ответственный. Только вот навигатор из него действительно хуевый; он, вроде как, понял, что они на втором этаже, но коридоры будто меняются, переставляются местами, обновляются как карта в видеоигре. Чонин очень надеется, что они все таки найдут выход, а у выхода всех остальных. Всех остальных. — А что случилось с Феликсом? Ах да, Джисон же не знает. Никто кроме Чонина не знает, блять. — У меня не хватило сил его вытащить, — снова в горле ком. — Тоже столкнулись с этой шлюхой? Что? — Эм. Нет… Нет, это был парень. Мальчик. Не знаю. — Отлично, — у Джисона, видимо, настолько горло разодрано, что Чонин даже не разбирает его слов местами, — Их, блять, двое. Наличие двоих безногих кровожадных тварей заставляет Чонина идти быстрее, искать ответственнее, и это оказалось правильным решением. — Лестница! В эту же секунду у Чонина гаснет телефон. Он осторожно ведет за собой Джисона, щупает носком кроссовка каждую ступеньку, считает их зачем-то; их двадцать четыре. А на первом этаже не менее темно, не менее страшно, но Чонин вроде как узнает где находится, узнает куда надо идти чтобы попасть к выходу и плевать он хотел на то, что это, скорее всего, принятие желаемого за действительное. Вот они поворачивают за угол, затем за второй и Чонин поначалу считает, что ему кажется, что ему померещились шаги в темноте коридора, но Джисон рядом напрягается и хватает за руку крепко. Чонин сглатывает, осторожно ступает вперед. Шаги ускоряются навстречу и сердце Чонина начинает биться им в такт. — Чонин… — Джисон вцепляется в него еще крепче. Шаги не замедляются, все ближе, и ближе, и ближе, все громче, и громче, громче… Чонин принимает решение, толкает Джисона за очередной угол в новый коридор, врезается в кого-то (боже, пусть это будет "кто-то"), слышит крик Джисона, мат Уджина. Уджин. Уджин держится за собственную ушибленную руку, щурится, смотрит сначала на Джисона, потом на Чонина. — Блять, вот вы где! Чонин аж подскакивает, но это всего лишь Чан, милый, хороший Чан, больно хватающий его за плечи, встряхивающий его так, что мозг бьется о стенки черепа. — Где вас носило? Вы вообще понимаете, что прошло не двадцать минут, а почти час? Я чуть из ума не выжил! Где все остальные? Где Феликс, Минхо? Нашли Чанбина? А Хенджина? Потерялся где-то, засранец… — Джи, — Уджин перебивает его, смотрит на Джисона с широко распахнутыми глазами, — Джи, почему ты весь в крови? Чан замолкает. Чонина будто с головой окунается в ледяную прорубь; снова слышит шаги, они снова приближаются. Он хватает за рукав Джисона, танком пихает его вместе с Уджином и Чаном в ближайший кабинет и запирает дверь на замок, на раз, два, три оборота. Чонин больше всего этого и боялся. Что когда он расскажет кому-нибудь о том, что нашли они с Феликсом, что потом случилось с Феликсом, в каком состоянии он нашел Джисона и когда Джисон в последний раз видел Минхо, то никто ему не поверит. Чан вот не верит откровенно: сверлит взглядом Чонина и Джисона по очереди. — Ребят, вы меня простите, я понимаю, что вам, возможно, страшно, но шутка правда затянулась. Мне все равно кто начал, кто додумался до такого и кто виноват, но нельзя так. Джисон начинает смеяться. Это не тот смех, о котором мечтал Чонин; это нечто страшное, безумное, безнадежное. — Да ты, блять, издеваешься, хен! — Джисон, не нервничай, — Уджин кладет руку ему на плечо, — Сейчас главное выбраться отсюда и дойти хоть куда-нибудь где есть люди, а там решим что делать. Вернемся в отель, позвоним в полицию. А может ребята уже там нас давно ждут и не могут до нас дозвониться, связи-то тут нет. — Какой нахуй отель, хен, я весь в крови, блять, в его крови, она еще мокрая, хен, ты понимаешь или нет?! — Успокойся, я просто… — начинает было Чан, но Джисон не дает ему закончить. — Нет, вот ты вообще заткнись, — он грубо тычет пальцем Чану в грудь, — Ты понятия не имеешь, что произошло! Ты, блять, лизни, ну давай, попробуй! — тянет к Чану ладонь, касается щеки, приближает пальцы ко рту, — Кровь это, блять, или кетчуп?! Ну давай, ты же лучше всех знаешь, что произошло, ты же у нас самый умный! — Чан выскальзывает из цепких пальцев Джисона и отворачивается. — Тихо, тихо, Джи, тихо, — Уджин заботливо гладит Джисона по голове, аккуратно распутывает пальцами его волосы, и Чонину очень хочется, чтобы его тоже погладили по голове, обняли, успокоили. Он смотрит на Чана и ловит на себе расстроенный, запутавшийся взгляд. Чонин не находит в себе сил обидеться, рассердиться на него; ведь Джисон прав — он действительно понятия не имеет. — Я предлагаю поискать Хенджина еще немножко, — Чан встает, вытягивает руки за спину, его суставы хрустят. Чонина передергивает, — Он совсем недавно от нас отстал, он скорее всего все еще на этаже. Или уже на выходе. — Вон он, — шепчет Джисон и внимательно смотрит в сторону двери. Становится как-то холодно. Перед ней стоит Хенджин, живой и здоровый, но Чонин не помнит, чтобы дверь открывалась. Хенджин улыбается, нежнейше, ослепительно, так, что глаза превращаются в полумесяцы. Он всегда так улыбается. — Хенджин, мы обыскались! Он не обращает внимания на Чана, пятится назад и растворяется, выходит сквозь дверь, как чертово приведение. Чонин уже не отрицает этого варианта. — Какого хуя… — Чан бежит к двери, поворачивает замок раз, два, три, распахивает дверь. Прямо напротив двери у стены лежит Хенджин, смотрит ему в глаза пустым взглядом, бордовая кровь на бледной коже и вечная порезанная от уха до уха улыбка. В груди не хватает куска плоти, видны кольца кроваво-серебряных ребер. Если бы у Чонина в желудке хоть что-то осталось кроме черного, вязкого дегтя, то вышло бы наружу. Из комнаты вопль: Джисон падает на колени, плачет навзрыд. — Блять, — Чан хватается за волосы, — Блять, какого хуя… Уджин тоже матерится, пытается поднять Джисона с пола. Джисон ревет, мотает головой неистово, расцарапывает свои же руки, до крови впивается ногтями в кожу. — Хен, — Чонин обращает на себя внимание Чана, — Надо уходить. Немедленно. Чан стискивает зубы, кивает, велит Уджину вытащить Джисона, чего бы оно не стоило, и берет Чонина за руку, и Чонин на одно блаженное мгновение чувствует, что, возможно, все будет хорошо. Они бегут к выходу, петляя по коридорам, как проклятые, как в какой-нибудь четвертой гта от погони. Чонин и Чан бегут спереди, держась за руки, Уджин бежит сзади и буквально несет на плечах Джисона, у которого, видимо, окончательно поехала крыша: мечется, как безумный, некрасиво плачет, орет, блестит безумным взглядом и несколько напрягает. Немного пугает. Чонин его таким никогда не видел. Джисон определенно впечатлительный, кричит громче всех на крышах, плачет больше всех над мелодрамами, пугается сильнее всех с ужастиков и смеется аж до заворот кишок, но чтобы так... никогда. Чонин сам чувствует, как щекочет в горле желание орать, как не в себе, орать до сорванного голоса, орать от боли, от шока, от не наступившего, но подступающего осознания. Чонин в жизни так не бегал. Он, честно говоря, ужасный бегун и навигатор так себе, но пока Чан рядом, этого лучше не показывать. У того ладонь крепкая, жесткая и на удивление сухая, что на секунду как-то даже неловко. Мозг рассыпается на ненужные и неважные, мелочные и мельчайшие мысли-атомы, совершенно не подходящие к ситуации. О том, что надо было позвонить маме. О том, что он на прощание не обнял брата. О том, как часто бьется сердце, словно вот-вот схватит инфаркт. О том, какая приятно-шершавая у Чана ладонь. Наверно, он был бы счастлив умереть с подобной последней мыслью. Наконец, впереди маячит входная дверь. Они с Чаном чуть не влетают в нее с разбега, давят плечами изо всех сил, скребут замок — потрачено, она закрыта. Уджин со своим внезапно медвежьим и басистым "посторонись" с локтя прикладывает стеклянный верх и выбивает его. — К машине, быстро! — как только в конце коридора раздается "теке-теке", звук чего-то мокро ползущего, до ужаса знакомого (определенно будет сниться в кошмарах), Чан перепрыгивает через разъебанную дверь, тянет за собой Чонина (острое стекло впивается в ладони и голые коленки) и снова несется, как не в себе. К красному пикапу, — Уезжаем отсюда нахуй! — Сначала давайте их подожжем, — резко успокоившись, внезапно тихо произносит Джисон, обмякнув на руках у Уджина. Заметив лишь шокированные взгляды, Джисон скалится, истерично взмахивает руками и начинает кричать, — Они убили, блять, всех! Они! Эти суки их убили! — новая волна истерики приводит Чана и Уджина в действие, они достают дополнительную канистру с бензином и тащат ее совместно до школы, не медля ни минуты, пока Чонин усаживает Джисона на капот и насильственно обнимает, шепча что-то, чего сам не понимает и во что сам не может поверить. Наблюдает издалека, как фигуры Чана и Уджина маячат за разбитой дверью, как они сражаются с канистрой и зажигалкой, как внезапно вспыхивает, и... — Там Минхо, — внезапно шепчет Джисон. Чонин присматривается, но видит лишь разгорающийся огонь и темные знакомые силуэты, — Он жив. Жив, Чонин, жив. И Джисон срывается с места, вырываясь из рук Чонина, отталкивает его и бежит навстречу пламени. Пробегает мимо Уджина с Чаном и исчезает в дверях. — Ты куда, блять?! — ошалело орет Чан, пока Уджин срывается следом, — Уджин, нет! Но поздно. Уджин успевает лишь обернуться, когда его хватает что-то снизу. В его глазах наверняка блестит кровавый рассвет, когда он дергается, пытается убежать и с размаху падает на выбитое стекло в дверном проеме. Кровь брызгает фонтаном, и Уджин повисает безвольной куклой.***
У них ровно час до вылета, дрожащие руки и пачка онигири. Чонин нервно стучит кедом по кафельному полу аэропорта и смотрит в телевизор, на свежий репортаж без звука. Красная, бегущая так быстро, как будто куда-то опаздывает, строчка гласит: "Свидетели убийства шестерых мальчиков возвращаются на родину". В красках была показана и горящая школа, и ее нынешнее состояние, и фотографии погибших, и они с Чаном, уворачивающиеся от камер, как от фаерболов. Репортерша бессмысленно открывает и закрывает рот, как выброшенная на сушу рыба, смакуя чужую трагедию, как лакомый кусочек торта. Обязательно со сливками и клубникой на вершине. Чонин на мгновение прикрывает веки. Голова болит страшно. Как будто ее сдавливают тисками, и вот-вот брызнет мозг из глаз. После того случая голова у Чонина почти не проходила, ночью он не спал из-за кошмаров, днем — только урывками на коленях или на плече у Чана среди многочисленных интервью, допросов, разбирательств. Мама все время звонила, волновалась страшно, и за два месяца, на которые они тут задержались, откровенно достала. Вообще достало все. Сочувственные взгляды, похлопывания по плечу, собственные фотографии на каждом шагу. Он, конечно, мечтал когда-то давно быть знаменитым, может, даже петь на сцене или играть в баскетбол, но такая популярность, которую они с Чаном получили сейчас, ему была совершенно не по душе. Чонин смотрел пару роликов известных блогеров и с десяток репортажей, и у него начинала кружиться голова и подташнивало. Какое же это все пустословие, паразитизм, популизм и еще много-много страшных, непонятных слов, которые произносил разгневанный Чан, выключая видео на телефоне Чонина и прижимая к себе. Вообще, они с Чаном теперь понимали друг друга практически без слов. Стоило Чонину только поднять глаза и чуть поменять выражение лица, как ему уже несли либо ванильный капучино из автомата, либо сэндвич, либо платки. Чонин почти не ел и не плакал, но иногда прорывало так, что успокаивался он уже за полночь. Размеренные поглаживания по голове и тихое "малыш" шепотом в самое ухо стали какой-то эфемерной колыбельной. Чан был нереальным. С отросшими корнями, сонный, злой, он скалил зубы на особенно надоедливых репортеров и прикрывал спиной Чонина. Позволял и инициировал долгие объятия в кресле хостела, заботился о питании и даже купил очень дорогие таблетки от бессонницы, которые, правда, не особенно помогли. Бессонницы у Чонина не было, были только кошмары, в которых его друзья по очереди уходили из жизни, уходили навсегда. — Эй, лисенок, — шепчет нежно Чан на ухо, и Чонин открывает глаза. Репортаж закончился, сейчас на экране какой-то детский мультик. За окнами, простирающимися от пола до потолка, абсолютная темнота и дождь, волнами захлестывающий посадочную полосу. Чонин даже не уверен, что они смогут взлететь, — Пойдем помоем руки? Они едва находят туалет. Длинные темные коридоры аэропорта нагоняют на Чонина даже не тоску, а какой-то слабый животный страх, и он берет Чана за руку. Они теперь все время вместе: маленький, когда-то смелый Чонин и взрослый, спокойный, как пять удавов, Чан. Чисто потому что Чан боится оставлять, а Чонин боится оставаться. — Хэй, — с Чонином Чан всегда до безумия нежный и милый, совсем тактичный и аккуратный, ведет мокрой ладонью по скуле и делает вид, что порезался. Чонин улыбается, — Ты знаешь, что я всегда с тобой? — Знаю, — шепчет Чонин, пока на глаза наворачиваются слезы. — Поэтому выше нос, — вторит ему Чан и приближается, легонько целуя в губы. Чонин не успел почувствовать, но знает, что на вкус они, как ванильный капучино. То, что случилось, невозможно стереть из памяти. Но можно создать новые, бурлящие жизнью воспоминания. Впереди еще много испытаний, и они с ними справятся. Так, будто их восемь. Навечно восемь.
