Freedom

Хосок думает о том, что в его жизни всегда был лишь один Мин Юнги. С самых пелёнок. Родители дружат семьями, кажется, ещё со студенческих времён, Чон точно не помнит, хотя мама часто говорила об этом. Ни один праздник, что они празднуют семьями, собираясь то у Минов, то у Чонов, не проходит без историй из прошлого. Прошлого, в котором «не было телефонов, все бегали по улице и знакомились лично, а не через социальные сети». Смешные ситуации из студенческой жизни, первые попытки найти работу, взаимопомощь, загулы, расставания, ссоры, снова дружба, возрождение отношений, свадьбы, выбор имени детям… Хосоку кажется, что даже тогда, когда его и Юнги ещё и в планах не было, они уже были неразлучны. Один детский сад, школа, университет, даже квартира одна на двоих, потому что «сложиться семьями и купить на первое время двушку недалеко от университета» удобнее. Ребята ведь все равно дружат с младенчества. Дружили до какого-то момента, пока не поняли, к чему все шло. А когда они поняли, было поздно, наверное. Так думает Хосок, смотря на циферблат на главном экране телефона. 01:48. Юнги до сих пор нет дома. Чон, если честно, даже не знает, зачем сидит сейчас у окна и чего именно ждёт. Знает ведь, по какому сценарию будут развиваться события, когда Мин Юнги соизволит вернуться домой. Хосок не знает, зачем он сидит и ждёт парня, который уже давно испытывает их отношения на прочность. Чувства остались? Нет, скорее привязанность. И воспоминания. Чон помнит свою первую вечеринку, на которую его затащил Юнги. Громкая музыка, толпа пьяных школьников, алкоголь, темное помещение, пропахшее сигаретами. Они веселились и выпивали, много танцевали. Тогда Хо много чего попробовал впервые. Сигареты, алкоголь, поцелуи, секс… Тогда-то их с Мином дружба и пошла по швам. Нет, они не переспали. Просто все, что творила с Хосоком шлюховатого вида девушка, видел Юнги. Позже Юнги рассказал, что он приревновал своего лучшего друга, почти брата. Хосок помнит, как целую неделю Юнги избегал его, в школе почти не появлялся, на сообщения и звонки не отвечал. Чон тогда пошел к лучшему другу домой, чтобы, наконец, разобраться в происходящем. Но дверь ему не открыли, пришлось ждать. Час, два, три… щелчок входной двери и хриплое: «И долго будешь здесь сидеть?» Чон не нашелся с ответом, просто вскочил и влетел в дом, растерянно смотря на друга. В тишине, нарушаемой лишь сбившимся дыханием Хо, прошелестело: «Уходи, Хо.» От Юнги пахло алкоголем. Позже Хосок узнал, что ту неделю Мин собирался с мыслями и пытался доказать самому себе, что это не ревность, а как только Юн увидел Чона на пороге дома, сердце предательски пропустило пару ударов, после начиная биться в бешеном ритме. Хосок уже не помнит, как оказался прижатым к стене миновым телом. Но помнит все тот же неизменный шёпот в районе шеи: «Не двигайся.» Либо Хо так сильно доверял, либо был слишком потрясен, либо и сам был уже влюблен, но он сделал так, как сказали, не двигался, даже дышать перестал, захлебываясь мыслями о происходящем. Хосок не помнит, на каком из оправданий своего поведения в тот момент он остановился. Помнит мурашки по телу, не смелые поцелуи на шее, руки, с жадностью блуждающие по телу, глубокий, жаркий поцелуй, разбитую по пути в комнату Мина вазу, сбившееся дыхание и нарастающее возбуждение, мягкое приземление и шумную возьню с одеждой. Помнит горячий успокаивающий шёпот, уверенные, уже более откровенные ласки Юна; аккуратное проникновение пальцев, после сменившихся внушительными, для школьника, размерами; боль, сменяющаяся удовольствием, несдержанные стоны, волна удовольствия, ленивые поцелуи. Утро в объятиях уже явно больше, чем просто лучшего друга. Хосок с грустной улыбкой вспоминает неловкое признание Юнги, его серьезные глаза и предложение встречаться. Сейчас же, сидя в темноте на кухне, Чон думает о переезде в общежитие. Даже документы с вещами уже собраны. Но что-то вечно останавливает. Не хочется расстраивать родителей, которые с трудом, но все же приняли необычное влечение детей? Не хочется уходить от единственного близкого, вроде как, человека? Вопросов много – ответы на них далеко не утешительные. Но Хосок почему-то все ещё живёт в этой квартире, терпит выходки Мина, выносит все, что тот ему приподносит. Все таки, Хосок понимает, что до сих пор не равнодушен к Юнги. Все ещё старается найти в глазах проблески нежности, на губах намек на улыбку, в голосе почти забытую мягкость. Как долго это продолжается? Уже около года, наверное, Хосок давно не считает. Бесчисленные измены, непрекращающиеся пьянки, избиения, насилие, белые халаты врачей, стойкий запах лекарств, что уже въелся в кожу, серые потолки больничных палат. Хосок до сих пор скрывает от родителей происхождение травм и синяков на своем теле. От проснувшихся воспоминаний у Хосока болит душа, ноет сломанное около года назад ребро и тянет в плече, что было вывихнуто тогда же. После выписки из больницы Хосок забрал документы из университета и пошел работать — танцевать с такими травмами было строго запрещено. Он не жалеет, нет, ведь после случившегося Юнги долго извинялся и почти не срывался. Зато потом сорвался. Любовью, после той ночи, Хосок больше не занимается. Просто подставляет зад, даже не сопротивляясь, надеясь на то, что насильник в лице все еще любимого человека уснет под действием алкоголя. А Мин Юнги ни разу не засыпал, не получив своего. Так что держит Чона? Почему до сих пор сидит на излюбленном стуле между стеной и холодильником, словно загнанный в угол зверь? Больно, грустно, тяжело. Но Чон все ещё терпит, не ломается, верит в лучшее. Кажется, розовые очки подросткового возраста давно должны быть сломаны временем и нескончаемой болью. И они сломаны, просто Хосок смотрит через осколки, которые искажают реальность и заставляют надеяться на лучшее… А Юнги день изо дня топчет чувства, надежды, мечты, очерняет тело и душу, измывается над воспоминаниями, добивает точными ударами под ребра. Хосок помнит, как однажды спросил у самого себя: «Почему я все ещё здесь?» Спросил вслух и получил короткий ответ откуда-то из коридора. «Влюбленный идиот.» — вот, что услышал Чон. И дыхание стало тише, боль в груди отозвалась сильнее обычного. Второй вопрос был адресован уходящему из дома Юнги: «Я тебе нужен?» И Хосоку до сих пор слышится шепелявый прокуренный голос, обрубающий все надежды на корню. «Нет. Я просто привык, что ты рядом.» Чон признает, что не представляет жизни вне стен этого дома, без шепелявого хмурого парня рядом. Не представляет себя свободным. Свободным от чувств, от отношений, от подобной жизни в вечном смирении и боли. Чон Хосок не знает жизни без Мин Юнги, потому что он был всегда рядом. Тяжелый вздох. Хосок собирается с силами, смотря на собранные вещи, и обещает себе, что точно уйдет. Этой ночью точно. Подождёт ещё час и уйдет. Он решает для себя, что свобода от такой жизни необходима как воздух, которого ему не хватает. Прокручивает в голове, как мантру: «Я — одна из его вредных привычек.» Винит себя во всем, что с ним происходит, но где-то на периферии понимает, что вины на нем никакой нет и не было никогда. Чон Хосок боится одиночества, но терпеть больше сил нет. 03:15. Слезы горечи и обиды высохли на бледноватых впалых щеках. Хосок уверен, что так правильно. Берет свои вещи и, оставив ключи и пару таблеток от головы на кухне у графина с водой, выходит из дома и захлопывает за собой двери. Ещё долгих пятнадцать минут смотрит на дверь, которую никогда в жизни больше не откроет, прощается со всеми воспоминаниями, связанными с проклятой квартирой, делает глубокий вдох и на выдохе выходит на улицу. Холодный воздух раздирает лёгкие, возвращает к жизни, вдохновляет и успокаивает, сушит вновь плеснувшие из глаз слезы, обжигая тем самым раздраженную кожу. Чон Хосока больше нет в стенах той страшной квартиры, пропахшей лекарствами, сигаретами и алкоголем. Он свободен, после стольких лет совместной жизни с Юнги. С каждым шагом, с каждым вдохом на душе становится легче. Отпускает все, лишь вина пожирает изнутри. Вина в том, что Чон так долго тянул. Чем сильнее становится противное чувство, тем быстрее шаг, перерастающий в бег, тем чаще дыхание. И только сев на лавочку под козырьком автобусной остановки, Чон понимает, что, наконец, обрёл такую нужную и исцеляющую Свободу.