Однажды Женя был наказан

Я возвращаюсь к нашей с Васей парте, и осторожно присаживаюсь на край стула, тут же дергаясь от боли. Контакт воспаленной от ударов розгами кожи с твёрдой поверхностью оказался не коробкой шоколадных конфет. — Больно? — шёпотом спрашивает Шакулин, нагибаясь к самому столу, чтобы заглянуть мне в глаза и убедиться, что я всё ещё не реву как девчонка. — Ну уж точно не приятно, блять, — шиплю я в ответ, подтягивая штанины выше. Горох оказался ещё более извращённым и болючим пиздецом, чем хлёсткие ветки вербы, и теперь мои колени похожи на сраные соты. — Калинкин! Тебе мало наказаний на сегодня? Хочешь ещё остаться мыть класс после уроков? Я предоставлю тебе такую возможность, если вы сейчас же не замолчите. — Извините, Евгения Витальевна, — лучше не бесить эту ПМСную суку, иначе она меня так однажды вздёрнет в коридоре, и на родительском собрании опять решат, что это адекватный метод воспитания. До конца урока, благо, что последнего, мы с Васей действительно молчим, лишь изредка обмениваясь короткими взглядами. Когда звонок прерывает тянущийся, как старая жвачка урок, я чувствую себя рабом, отпахавшим пару десятилетий на галерах. Вокруг поднимается суетливая возня. Одноклассники спешат поскорее смести тетради с учебниками в сумки, и покинуть эту обитель зла на ближайшие семнадцать часов. Мне торопиться некуда, главная причина моих сегодняшних страданий отдала последний наказ вытереть с доски, и чинно удалилась в учительскую, возможно, пытать котят, с неё станется. Когда все покидают кабинет, и остаёмся одни мы, я всё же решаюсь пошевелиться и размять затёкшую от неподвижного сидения спину. Вася суёт в портфель ручку, вжикает молнией, скидывая его на пол, и всем корпусом нетерпеливо разворачивается ко мне. — Ну что ты, Калинкин, живой хоть? — спрашивает он, осматривая меня на предмет несовместимых с жизнью травм. Я, со всё ещё закатанными штанинами, для удобства пересаживаюсь на стол, чтобы продемонстрировать Васе все прелести своих увечий. — Трогай коленки! — бодро предлагаю я, сунув одну их них ему под нос. Ухмыльнувшись этой глупости, Васька осторожно прикасается одними пальцами к семейству впуклостей на коленке. По спине бегут неприятные мурашки, это не больно, но кожа всё равно воспалена, и любое прикосновение отдаёт дискомфортом. — Хочешь поцелую, и всё пройдет? — предлагает Шакулин, глядя на меня снизу вверх своими наивными глазами. Я громко прыскаю, Вася что-то ляпнет — хоть стой, хоть падай, а он продолжает на меня смотреть, будто всерьез ожидая ответа. — Ага, давай, — говорю, продолжая улыбаться, — будешь моим обезболивающим. А Вася вдруг ни с того ни с сего действительно наклоняется, прикасаясь к коленной чашечке губами. Смех встаёт поперёк горла, я давлюсь воздухом, а ушам вмиг становится жарко. Шакулин даже не думает смутиться, только продолжает неотрывно смотреть мне в глаза с неприсущим ему серьезным выражением лица. Он тянется к закатанным штанинам, и аккуратно расправляет их, опуская вниз, стараясь не задевать колени. Потом так же плавно встаёт, оказываясь аккурат между моих разведённых в стороны ног, облокачивается обеими руками на стол, наклоняясь ближе, всё продолжая смотреть на меня своими невозможными глазами. Мне становится совсем уж неловко и от затянувшегося молчания, и от странной позы, в которой мы оказались, и уж тем более от Васиного взгляда, которым он, видимо, решил меня загипнотизировать. Я решаю хоть как-то повлиять на ситуацию, не совсем определившись, что именно хочу сказать. — Вась, — неуверенно начинаю я, но на этом моя речь обрывается, потому что Вася меня целует. Теперь он прикасается губами к моим губам. Всё так же осторожно и трепетно, как в первый раз, и у меня снова спирает дыхание. Мы замираем. Он каким-то невероятным образом продолжает следить за моей реакцией, готовый отстраниться при малейшем сопротивлении, а мне по каким-то таинственным причинам сопротивляться не хочется. Я судорожно набираю воздух в лёгкие, и накрываю губы Васи своими. В омут с головой. Он наконец отпускает себя, и подаётся всем телом вперёд, сминая мои губы, и заставляя меня вновь покрыться мурашками, но на этот раз ощущения совсем иные. Рука сама собой тянется вперед, и ложится ему на грудь, а Шакулин обнимает меня, горячими ладонями согревая поясницу. Мы отрываемся друг от друга, и я имею удовольствие наблюдать, как у Васи порозовели щёки и слегка взъерошились волосы. Он улыбается мне, и я готов поспорить, что блеском его глаз можно осветить весь Дальневосточный округ. Вдруг дверь в класс с грохотом открывается, да так, что мы оба подпрыгиваем от неожиданности. Следом звучит железный лязг, и в проходе появляется сначала тряпка, за ней швабра, а потом одна из наших школьных уборщиц. Какое-то время она самозабвенно возится с накручиванием этой самой тряпки на швабру, и не обращает на нас никакого внимания, но вскоре её блаженному неведению приходит конец. Она разгибается и обнаруживает, что за ней всё это время безмолвно следили две пары глаз. Она возмущенно упирает руки в боки, и я уже тянусь под стол за своей сумкой. — Вы что тут делаете? Уроки уже закончились давно! Ну-ка марш отсюда, пока я завуча не позвала! — угроза звучит веско, и мы на пару с Васькой хватаем вещи и, на ходу попрощавшись, несёмся по лестнице вниз. По пути к выходу из школы нас начинает разбирать нервный неконтролируемый смех, и на улицу мы вываливаемся в куртках нараспашку и гогоча, будто только что посмотрели отменную комедию. На город уже успели спуститься сумерки, и в оранжевом свете фонаря кружились первые крупные снежинки. Мы замерли прямо на крыльце, бок о бок, заворожено глядя в густое осеннее небо, ощущая покалывание морозца на кончике носа, и уютное тепло на душе в противовес. Я перевел взгляд на Ваську, неотрывно следящего за медленным снегом, на его лёгкую улыбку, на мечтательные глаза, на нежный румянец на щеках и вдруг почувствовал себя дома.