Умирая за стенкой

Далеру кажется, что его одержимость — секрет, который он зарыл так глубоко в своем сердце, что до него не сможет докопаться никто при всем желании. Он хотел бы зарыть его еще и от себя, но это, к сожалению, невозможно. Он настолько не выделяется среди остальных, находясь в тени собственной робости и застенчивости, что перемены в нем ребята в команде не замечают. Но самое главное, что не замечает он. — Далерка! Машина! А после Далеру кажется, что он уже просто не сможет собрать себя по частям: Андрей подбегает стремительно и закидывает его себе на плечо. И вроде ничего особенного, футбол — контактный вид спорта, но такой контакт дорого Далеру обходится. Он ему стоит последних крупиц душевного равновесия. Он учится заново вести себя на людях, заново улыбаться как-то по-своему, выдавливать слова, он учится дышать и жить дальше, понимая, что дальше — это все так же одному и все также без Андрея. От этого сводит живот и бьет по вискам, кружит голову и темнеет в глазах, потому что дальше совсем не хочется, потому что дальше совсем нет сил. Далер собирает себя по частям каждый день, каждый час и секунду, унимая боль по-садистски, заставляя себя каждое утро подниматься с постели и идти на тренировку, где снова приходится выживать, украдкой смотря на то, что никогда не приблизится настолько, чтобы Далер смог вздохнуть полной грудью. Кузяев собирает себя снова и снова, пока однажды не рассыпается настолько, что собирать уже нечего. Потому что единственное, что не может контролировать Далер, — это собственные сновидения, которые раз за разом измываются над ним, прокручивая перед глазами одно и то же лицо одного и того же человека. Бесконтрольное, бессознательное нутро прорывается наружу вскриками чужого имени и болезненным возбуждением, мокрым бельем и вспотевшим телом, головной болью и страхом того, что в соседнем номере за тонкой стенкой Андрей все слышит. Он ждет приближения вечера как кошмарное неизбежное, смущаясь одной мысли о том, что из-за такой напасти вся его конспирация полетит к чертям, потому что он сам просыпается от собственного голоса, так отчаянно звавшего и просящего, что Далеру хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть, потому что все это его убивает. Самое глупое и отчаянное решение он принимает после того, как однажды утром, столкнувшись с Андреем в коридоре, по выражению лица понимает: он все прекрасно слышал, он… знает. — Далер, — серьезный тон и некоторая нерешительность сразу выдают тему дальнейшего разговора, а потом добивает окончательно: — нам надо кое-что обсудить… И Далер впервые позорно сбегает, буркнув себе под нос что-то вроде «не могу сейчас, извини», уносится в сторону столовой, наспех завтракает и уходит на тренировку. Он решает возвращаться в номер как можно раньше, ложиться спать, пока Андрей на поле (вратарь часто любит оставаться подольше и вообще возвращается в свой номер довольно поздно), а потом пробуждаться под звук будильника и остаток ночи бодрствовать, пытаясь читать или вникнуть в сюжет заранее припасенного фильма. Только вот читать или смотреть фильмы у него ну никак не выходит. С каждой ночью Кузяев лишь все больше страдает от недосыпа и все более явно умирает за этой чертовой стенкой, буквально скуля от мысли о том, что он любит обреченно. И любовь его никому не нужна, даже ему самому: он с удовольствием отдал бы ее в хорошие руки, но такую и даром никто не возьмет. У Кузяева больше сил не остается бегать от себя самого, от Андрея и его каждодневного «Далер, давай поговорим», «Далер, ты избегаешь меня?», потому что он до одури боится этого грядущего разговора и чего-нибудь наподобие: «Ну, ты же понимаешь», «Мы не можем» и прочего из длинного списка того, что способно добить его окончательно. Эти ничтожные три часа сна совсем не спасают: голова идет кругом, комната пляшет перед глазами, и Далер сидит на холодном полу с чашкой горячего кофе, болезненно прикрыв глаза, прислонившись спиной к стене, за которой, наверно, мирно спит тот, из-за кого он тут тихо и мирно умирает. — Далер, хватит с тебя на сегодня, — за несколько часов до конца вечерней тренировки произносит Семак тоном, не терпящим возражений, с подозрением смотря на игрока, — отоспись что ли. Выглядишь совсем неважно. И соберись: скоро важная игра. Далер бы с радостью собрался, но детальки выпали и укатились куда-то, так что, наверно, Кузяев так и останется навсегда неполноценным. Он еле шевелит ногами, рассеянно забывает закрыть за собой дверь, оставляя ее приоткрытой, буквально валится без сил на кровать и, не успевая включить будильник, проваливается в сон.

***

Первый раз Лунев думает, что ему просто послышалось: среди ночи сквозь сон явно пробивался знакомый голос, так отчаянно звавший его по имени, но когда Андрей окончательно разлепляет глаза и прогоняет дрему, кругом царит тишина, так что он внушает себе, что это плод его воображения. Второй раз Андрей решает, что лишнего себе напридумывал, когда во время одной из тренировок замечает, как смотрит на него Далер, когда думает, что вратарь не видит. Третий раз Андрей понимает, что ему не показалось, когда однажды возвращаясь посреди ночи в номер, остолбенело слышит возле двери Далера, уже отчетливо и наяву отчаянное «Андрей», будто это имя чеканят в его собственной голове, захлебываясь в эмоциях и… возбуждении? Луневу требуется бессонная ночь, чтобы осмелиться-таки подойти к Кузяеву на утро и выяснить все, потому что… а вдруг взаимно? А вдруг Далеру действительно снится он, а вдруг из-за него он стал более робким и застенчивым, чем обычно и постоянно отводит взгляд, когда Андрей не в силах отвести собственный. Но Лунев снова думает, что так просто все быть не может: он слишком долго хоронит в себе это чувство, стараясь задушить его в зародыше, но наблюдая вместо этого, как назло, за тем, как оно созревает и вырастает в любовь. Лунев думает, что в жизни так сказочно просто быть не может: он слишком привык к безысходной тоске по Далеру, так что явное написанное на лбу Кузяева «Я люблю Лунева» интерпретирует как «Тебе показалось». В четвертый раз он решителен: ждет некоторое время у двери, и когда слышит, что сосед щелкает замком, выходит тоже, сталкиваясь с Кузяевым в коридоре. И, наконец, говорит это важное «нам надо кое-что обсудить» вслух, а после Далер от него сбегает, и Андрей позже предпринимает еще несколько попыток, уже более неуверенно, заранее предчувствуя свое поражение. Думает, что тот его раскусил и просто не хочет ранить каким-нибудь «Ну ты же все понимаешь» и «Мы не можем». И как-то это совсем не вяжется с поведением Кузяева, которого Андрей за все время своей влюбленности научился читать как открытую книгу: он знает, когда Далер смущен, когда злится, когда растерян, испуган или подавлен. Единственное, что он не может себе объяснить, это стеклянный взгляд и чрезмерную усталость, заметную дрожь, иногда донимавшую Далера, и его нервозность, смущение, панику, скованность и чрезмерную робость, когда они по той или иной причине остаются наедине. Далер в таких случаях старается побыстрее исчезнуть из поля зрения Лунева, и Андрей с ужасом для себя решает, что Кузяев догадался и просто не знает, как себя вести с человеком, который сходит по нему с ума, но которого он не любит. Андрей ослеп и оглох: он не замечает крика о помощи, который Кузяев, как ему кажется, умело скрывает за маской под названием «как обычно», Лунев не слышит этого прорывающегося куда-то в душу «Андрей» посреди ночи из соседнего номера. И уж конечно Лунев и представить не может, что часто они оба, держа по кружке горячего кофе, сидят, прислонившись спинами к одной и той же стене: один хочет снова услышать, а другой отчаянно старается избежать того, чтобы уснуть и начать говорить. Они оба умирают друг по другу по обе стороны от тонкой стенки, которая, кажется, толще и прочнее земной коры. Но вот на пятый раз все идет не по плану. Тренировка продолжается, после того как Семак отправляет никакого Далера отдохнуть. В тот вечер Лунев по своему обыкновению возвращается поздно и уже направляется в сторону своего номера, душа в себе острую необходимость проведать Далера, как по вискам ударяет это, кажется, насильно забытое, запрятанное далеко в недра памяти, отчего в венах кровь пульсирует бешено, приливая с удвоенной силой ко всем конечностям. Из приоткрытой двери явно, четко и жадно доносится сладкое «Андрей!», и Лунева обдает этим жаром, который буквально источает собственное имя, произнесенное тем, от кого до ломоты в костях хотелось его услышать. Лунев тихо заходит в чужой номер, аккуратно прикрыв за собой дверь, проходя вглубь, и растворяется в том, что видит, потому что жизнь делится на «до» — без Далера, и «после» — с Далером, стонущим его имя, жадно сжимающим простыни, и Андрей умирает от счастья, потому что его мальчик изнемогает во сне от любви к нему. Как долго Далер любит его? Когда Андрей в первый раз услышал это сладкое «Андрей» за стенкой — уже и не помнит. Его мальчик все это время любил его, а он, дурак, все отнекивался от собственных догадок, стараясь внушить себе, что любовь к Далеру — это его личный крест, она безответная и разрушающая его изнутри. Заставляющая молиться всем богам, лишь бы только дали крупицу надежды или избавили, наконец, от страданий, потому что этот крест ему нести не под силу. Далер шепчет, просит, умоляет, побелевшими костяшками сжимает простыню, запрокидывает голову, а Андрей, завороженный этим чудом, тихо ложится рядом, боясь разбудить и спугнуть, он хочет смотреть и запомнить навсегда то, как сильно Далер его хочет, как сильно Далер его любит. Андрею не верится, Андрею до сих пор хочется себя ущипнуть, но Кузяев здесь, в паре сантиметров от него, взрывается снова его именем и стонет протяжно и болезненно, внезапно открывая глаза и смотря расфокусированным взглядом перед собой, а потом вскрикивает от неожиданности, а после и от отчаяния и паники, потому что видит рядом с собой Лунева, который лежит на боку, смотря на него с улыбкой и медленно тянется рукой к лицу Далера, желая дотронуться, почувствовать. Далеру стыдно, до одури страшно, он несколько мгновений смотрит, вжавшись в кровать как испуганный котенок, пойманный на шалости, а потом порывается вскочить и… выйти в окно, наверное, потому что… ну это просто конец света. Лунев ловит его и с силой прижимает спиной к себе, с наслаждением удачно утыкаясь носом в чужую шею, перехватывая Далера, все еще судорожно пытающегося вырваться, за пояс и намертво припечатывает к себе, чувствуя его насквозь мокрую футболку. Далер через некоторое время затихает, зажмуривает глаза и не знает, что делать: такое скопище чувств сводит его с ума и выбивает из головы последние мысли: он лежит в крепких объятиях, прижатый непозволительно близко к тому, перед кем больше всего боялся раскрыть свою тайну. И эта близость окончательно выводит его из равновесия: Кузяев не понимает, что происходит, и от этого ему втройне страшно. Он хочет, чтобы все это оказалось одним большим сном, но реальность долбится как дикий зверь в черепную коробку, паникой врываясь в легкие и заставляя Далера жадно хватать затхлый воздух, а потом он перестает дышать, потому что Андрей нежно целует его мокрую шею, шепча как в бреду: — Далерка, — Кузяев не знает, что сносит ему крышу больше: его имя, произносимое так интимно и нежно, или поцелуи, кажется, оставляющие ожоги на разгоряченной коже, — Далерка. Я с ума по тебе схожу. Далер закрывает глаза: кажется, внутри него все замирает, он не может сдержать слез, вымученно всхлипывает, в ответ на что Андрей еще ближе (куда уж ближе) прижимает к себе и возобновляет поток жадных и таких долгожданных прикосновений. Далер думает, что если это окажется сном, он умрет тут же по пробуждении, потому что реальность явится для него смертельной дозой убивающей радиации. А Андрей думает о том, что не будь он таким дураком, пяти пинков от судьбы и не потребовалось бы. И больше никто не будет умирать за стенкой, хороня себя заживо от не взаимной взаимности. Да и стенки-то этой теперь между ними попросту нет.