Хэнк не считает дни

Они встречаются 21 месяц спустя, и нет, Хэнк не считает дни — просто дата почти круглая. Солнце Кордовы греет так, что, кажется, ещё немного, и оно выжжет все краски, все запахи, звуки и даже мысли. Пот льёт в три ручья, мокрая белая футболка с «Детройтскими машинами» настойчиво липнет к телу, натягиваясь на плечах, неприятно натирая швами, а воды он за час выпил больше, чем, кажется, это физически было возможно. Хэнк мысленно проклинает не только чёртову жару, но и сестру с ее врожденным умением уболтать кого угодно. «Пляж, свежие фрукты и мы! Море, в конце концов — ты мне скажи, когда в Детройте была хорошая погода? Когда ты последний раз был в отпуске? А солнце видел когда?» Хэнк отмахивается, ссылаясь на сильную занятость, и следующие две недели почти не выходит на улицу, заказывая еду на дом и создает видимость бурной деятельности — просто удивительно, что художественные переводы, выполненные человеком, еще имеют какую-то цену. «Знаешь, мать наша была совершенно права — ты все же упёртый, как баран. Славно, что у меня иммунитет к твоим выходкам с самого детства.» Несколько часов они проводят, вспоминая родителей, учебу, общих друзей, даже первые влюблённости — Том ревниво подслушивает, перечитывая одну и ту же страницу газеты несколько раз, старательно делая вид, что бывшие ухажеры жены никак его не волнуют. Они болтают обо всем и ни о чем, не сговариваясь, обходя только одну тему — Фэйт любит Коула сильнее самого Хэнка, но после похорон племянника ни разу не произнесла его имени. «Ну пожалуйста, милый! Приезжай. Мы очень скучаем по тебе. Иви исполняется 10 лет. Это отличный повод встретиться. Она мечтает тебя увидеть! Сколько прошло времени? Почти год, как мы уехали?». Хэнк снимает очки, жмурит усталые глаза, трёт переносицу, долго наблюдает за Сумо, который невольно подслушивает третий за этот месяц разговор, тоскливо смотрит на обычную бумажную открытку, присланную сестрой на Новый год, и, после пятиминутного бессмысленного серфинга по интернету все же заказывает билет до Андалусии. За семь дней до вылета он собирает небольшой чемодан, выбирая одежду, сверяясь с прогнозом погоды. Пара рубашек, несколько маек, пять футболок и одни шорты, думает он, должно хватить — он же летит всего на две недели. За три дня до самолета Хэнк решает никуда не ехать, отменяет бронь в «собачьем отеле» и всю ночь смотрит старые комедии со Стивом Мартином, запивая непонятно откуда взявшийся горький привкус одиночества на языке дешевым пивом. За шесть часов до регистрации он мчит к дому Рида в три утра, с искренними извинениями вперемешку со словами благодарности впихивает сонному Гэвину в руки поводок, упаковку корма и любимую игрушку Сумо и, потрепав собаку на прощанье, чертыхаясь, едет в аэропорт, один за другим нарушая все правила дорожного движения. Когда самолет приземляется, все хлопают, и Хэнк чувствует едва уловимое духовное единение с представительного вида молодым человеком, сидящим по правую руку от него — молодой человек не хлопает, закатывает глаза и медленно тянет «Колу Зеро» через трубочку, с толикой превосходства смотря на людей, выражающих свою благодарность автопилоту. До города ехать почти 15 километров, свободных такси не хватает, и Хэнку приходится делить машину с туристом, который отказался убрать свой огромный рюкзак в багажник, и всю дорогу держит его на коленях, постоянно подтягивая и задевая ногу Хэнка пристегнутым к заднему карману зонтом.

🌄

Кордова встречает Хэнка запахом нагретых каменных мостовых и площадей, страшным шумом галдящих местных и любопытных туристов, запахом персиков, помидор и специй, которые продаются на каждом углу — кажется, что время здесь замерло, и вместо 2043 года Хэнк оказался в 1900. Хэнк выглядит слишком уныло и явно не вписывается в общее веселье по случаю очередного национального фестиваля, и какой-то сильно подвыпивший сердобольный кордовец преграждает ему дорогу, радушно раскинув руки, словно старый знакомый, и вручает почти полную бутылку горячего, красного, сладкого вина. Он с улыбкой произносит: «Tienes que vivir la vida mientras puedas!», чокается с ним своим стаканом, угощает жаренным осьминогом, рассказывает что-то о своей семье, искренне улыбается, а на прощание, крепко и пьяно обнимая, неразборчиво бросает: «Aprovechar!». Хэнк прикладывается к полупустой бутылке и, утирая красные капли, стекающие по подбородку, бормочет, что свой момент он уже упустил. Они встречаются 21 месяц спустя, и нет, Хэнк не считает дни — просто дата почти круглая. Встречаются случайно, когда Хэнк, устав от бесцельного шатания по историческим улочкам и не стихающего гама голосов, музыки и пения, устав от безжалостно палящего солнца, людей и жары, ища укромного угла и уединения, заходит в первую попавшуюся открытую лавку. В ней спасительно прохладно, чуть, может быть, пыльно, довольно тесно, но главное — тихо, а глаза радуются полутьме, отдыхая от ярких перенасыщенных цветов юга Испании. Хэнк громко выдыхает и устало трет лицо ладонями — день рождения племянницы уже завтра, а он все еще ничего так и не купил. Лавка оказывается книжным магазином, в котором, как узнает Хэнк, походив 10 минут между полок, теряющихся под потолком, собрана литература со всего света и на всех языках. Его привлекает сборник детских стихов на Испанском в красно-розовой обложке с зеброй на велосипеде, и Хэнк решает, что это будет отличным подарком. Продавец появляется только через пару минут, неслышно спускаясь откуда-то сверху, и Хэнк, привыкший к полумраку, крупно вздрагивает, узнавая в грациозно движущейся тени Коннора. Коннор, судя по сцепленным перед собой рукам, Хэнка узнал ещё по голосу, и все это время наблюдал откуда-то из темноты, размышляя, стоит ли вообще выходить. Хэнк делает пару шагов назад, плечом задевая неровно лежащую стопку конвертов, и, не обращая внимания на то, как они разлетелись с тихим шелестом, укрыв пол магазина, молча смотрит на Коннора, пытаясь заставить сердце успокоиться. Коннор стоит в пол оборота, и диод на его виске горит ярко-желтым в пыльной темноте особенно ярко. Одет Коннор просто, но, конечно, со вкусом, как и всегда, как и тогда, как и два года назад. Коннор несмело улыбается, чуть наклоняя голову вбок, и взгляд Хэнка в момент холодеет, становится жестким и хлестким, и Коннор сконфуженно отводит глаза. Хэнк, преодолевая себя, подходит ближе, молча протягивает ему выбранную книгу и так же молча идёт за ним к прилавку, чтобы оплатить покупку. Денег Коннор, конечно, не берет — с нечитаемым выражением лица отдаёт Хэнку сборник, упакованный в плотную бежевую бумагу и перевязанный светло-розовой ленточкой, но не отпускает, чувствуя, как Хэнк тянет книгу на себя, и предлагает прогуляться. Хэнк с трудом сглатывает, с трудом проталкивает воздух в легкие, и, спустя минуту, все же кивает, коротко соглашаясь, и просит отвести его куда-нибудь поближе к воде. Коннор захлопывает дверь лавки - колокольчики над ней звенят особенно тоскливо, и идет чуть впереди, на расстоянии вытянутой руки, постоянно куда-то сворачивая и оглядываясь, проверяя, поспевает ли Хэнк за ним. Коннор, конечно, не в курсе последних событий — называет его уважительно «лейтенантом», словно ничего и не было, а, может быть, не решаясь снова обращаться к нему по имени, спрашивает о департаменте, интересуется новостями общий знакомых и говорит, говорит, говорит сам, рассказывая, кажется, каждый день из двух лет своей жизни, в которой Хэнка больше нет. Хэнк смотрит на соломенную шляпу в руках Коннора и на до чертиков знакомый браслет на его запястье, который он неловко пытается спрятать под рукавом рубашки, замечая полный боли взгляд, и совсем его не слушает. Мозг услужливо подсовывает картинки из недалекого прошлого — общего прошлого, несправедливо короткого общего прошлого, сердце неприятно трепыхается, и Коннор, конечно, все замечает — замолкает, опирается спиной на перила и наблюдает за чем-то, что в пестрой толпе отдыхающих людей и андроидов видит только он. Так они стоят почти час: Хэнк безразлично скользит глазами по водяной глади, каждую секунду говоря себе, что пора, нужно уходить, а Коннор незаметно подбирается все ближе, шаг за шагом преодолевая расстояние в пару метров. Хэнк вздрагивает всем телом, в момент, когда Коннор оказывается рядом и как бы случайно касается своей рукой ладони Хэнка. Хэнк вскидывается, смотрит недобро то на руку, то на Коннора, и Коннор, конечно, видит, распознает во взгляде отчаяние, непонимание, тоску хорошо замаскированные под сухую и колкую злость. Коннор, признавая поражение, отступает, убирая руку за спину, но, сжав челюсти, побеждает в игре в «гляделки» — Хэнк уходит, убегает, оставляя Коннора стоять на подвесном мосту, даже не прощаясь. Коннор долго смотрит в стремительно удаляющуюся спину, сжимает металлические поручни ограды с такой силой, что с ладоней местами сходит искусственная кожа, и не бросается следом. Поднявшись к себе в комнату, Хэнк еле успевает закрыть дверь и задвинуть задвижку — слезы, копившиеся в нем два года, наконец находят выход. Хэнк горько и беззвучно плачет, лелея разбитое сердце.

🌄

Они встречаются 21 месяц спустя, и нет, Хэнк не считает дни — просто дата почти круглая. Иви счастлива видеть Хэнка — они проводят вместе все время, как раньше, до переезда. Гуляют по запутанным улочкам исторического центра древнейшей страны, пробуют мороженое из айвы и цабры в лавках на разных концах города, пару раз даже пытаются подняться на Баньюэлас, и оба раза Хэнк сдается, говоря, что уже староват для таких походов — они разбивают пикник у самого подножья горы и долго лежат, смотря на проплывающие мимо облака. Иви с упоением зачитывает вслух особенно понравившиеся ей отрывки стихотворений, почти не стесняясь своего американского акцента, и Хэнк хвалит ее, мягко поправляет в нужных местах, переводя непонятные слова. Хэнк снова начинает улыбаться, много шутит и немного смеётся, практически не пьет — только за компанию с Томом, только хорошее, густое, вкусное вино и только по вечерам. Жаркий воздух Испании действует на него удивительным образом, по капле выдавливая сырой, вязкий, отравленный воздух Детройта из его груди. Но Хэнк ни на секунду не перестает думать о дурацкой книжной лавке, дурацком Конноре и дурацком браслете, который Хэнк ему подарил в начале их отношений, и который Коннор зачем-то продолжает носить даже после расставания. Этот чертов деревянный, совершенно неказистый браслет не даёт Хэнку покоя — перед глазами, будто назло, стоит тонкое изящное запястье с несколькими родинками и нежным пушком. Этот чертов браслет зарождает в нем новые ростки надежды, и Хэнк со злостью сцепляет зубы, всеми силами пытаясь вырвать эту никчемную, безосновательную и глупую мечту на что-то с корнем. Но Коннор снится ему каждую ночь — сначала только руки, затем беззащитная шея со свежими следами от его, Хэнковских, зубов, приоткрытые распухшие губы, встрепанные волосы, прядями падающие на лоб. А потом вдруг становится совсем невыносимо — ему снятся «они». «Они» идут на первое свидание в богом забытый кинотеатр где-то у черта на рогах на какой-то старый боевик, и Хэнк ужасно замерзает — Коннор снимает свое пальто, несмотря на все протесты Хэнка, и бережно его укутывает, обнимая так, словно держит самую дорогую вещь на свете. «Они» готовят что-то дома, и Хэнк безуспешно старается совладать с любопытным и вечно голодным Сумо, который по-хозяйски ставит лапы на кухонную тумбу, переворачивая тарелку с заправкой для пасты — Коннор громко и искренне смеется, обнимает раздраженного Хэнка со спины, успокаивающе целуя в волосы, а потом силком тащит грязного, но довольного пса, в ванную. «Они» битый час ходят по торговому центру в поисках подарка, потому что Хэнка пригласили на свадьбу двоюродного дяди его старого друга — Хэнк устал, проголодался, и только мягкая ладонь Коннора, нежно сжимающая его руку, удерживает от того, чтобы плюнуть на все и купить первое, что он увидит. И Хэнк не выдерживает. Он идёт к этой книжной лавке, и ноги ведут его сами, словно он ходил одной и той же дорогой всю жизнь — с каждым шагом колени и руки предательски дрожат все сильнее. Приходит он под самое закрытие всех магазинов и кафе, когда стихает и пустеет центральная улица, когда сворачиваются торговцы на соседней площади, когда чуть остывает воздух, когда город немного успокаивается и зажигает вечерние огни. Хэнк поднимается по короткой сбитой лестнице, долго стоит перед входом, не решаясь ни дёрнуть ручку, ни постучать, ни позвать Коннора. Дверь старинная, деревянная, массивная и очень надежная — вся испещрённая мелкими царапинами, с большим зеркалом посередине. Хэнк смотрит на своё отражение минуту, две, пять, и видит в сумерках несчастного, измученного, дважды преданного и дважды потерявшего любимых, человека. От счастливого, довольного присутствием в своей жизни Коннора, с глазами, в которых впервые за много лет светилось счастье, Хэнка не осталось даже воспоминания. Сначала Хэнк замечает, что Коннор отстраняется, замыкается в себе, больше молчит и меньше времени проводит дома, ищет новые занятия и увлечения — без Хэнка, и Хэнку со временем кажется, что он начинает думать, как ревнивый герой какого-то дешёвого бульварного романчика. Ему это совсем не нравится, и он громко фыркает и упорно гонит от себя все тревожащие мысли, стараясь сфокусироваться только на своих чувствах к Коннору — они нисколько не меняются. Потом, когда игнорировать странное поведение Коннора больше не получается, Хэнк, внутренне холодея, намеками выспрашивает, все ли хорошо, но почему-то не успокаивается, получая положительный ответ — между ними явно что-то происходит, но Коннор ещё зачем-то пытается делать вид, что все в порядке, и для Хэнка это гораздо хуже, чем прямой разговор. Когда Коннор все же предлагает им расстаться, трусливо отвернувшись к окну, Хэнк действительно не считает это предательством и действительно считает Коннора любимым человеком, только выдыхает — вот Коннор это и сказал: конец. Так бывает. Не сложилось. Хорошего понемножку, горько усмехается внутренний голос, восставая откуда-то из глубин души. Коннор не объясняет причин: кажется, он и сам их не понимает. Хэнк не спрашивает — сил хватает только на то, чтобы молча не кивнуть, сцепить зубы, не дав боли вырваться, выплеснувшись ядом на нежную кожу рядом. Коннор смотрит долго - словно сомневаясь, и все же уходит. Так даже лучше, думает про себя Хэнк, смотря, как Коннор собирает свои вещи, словно потерянный щенок наматывая круги по их общему дому. Так даже лучше, убеждает себя Хэнк: тащить труп их отношений на себе он бы не смог. Конор уходит так же быстро, как ворвался в его жизнь, а Хэнк не спрашивает, куда, не интересуется планами, не говорит теплых слов на прощание. На несколько дней он выпадает из реальности, попадая в какой-то вакуум — сидит на кровати в пустой темной спальне, смотря в стену, и приходит в себя только когда Сумо, жалобно скуля, встает лапами ему на грудь и долго облизывает лицо, пытаясь выразить безусловную и безграничную преданность и любовь к хозяину. Хэнк увольняется из департамента — без скандалов, без уговоров остаться, без прощальных вечеринок, которые в участке давно стали традицией. Он просто уходит, и всем в отделе кажется, что его никогда и не существовало. Из временного забытья его нагло и бесцеремонно выдергивает Гэвин, звонит как-то после дневной смены и приглашает выпить в бар — разумеется, за его счет. Хэнк неожиданно для себя соглашается и не жалеет. Делить им больше нечего, да и Рид оказывается неплохим парнем. Все же, через чур грубоватым, но с чувством юмора, мозгами, внутренним чутким барометром, что хорошо, а что плохо, и очень, очень толковым. Хэнк втайне радуется, что Гэвин теперь «сержант Рид» и первый в очереди на повышение до «лейтенанта». Они встречаются 21 месяц спустя, и нет, Хэнк не считает дни — просто дата почти круглая. Коннор открывает дверь, когда уже совсем стемнело, когда осели пыль и песок, поднятый в воздух ногами сотнями туристов, когда Хэнк прячет руки в карманы и уже собирается уходить, бросив прощальный взгляд на горящий теплый свет в окнах второго этажа. Хэнк оборачивается на тихий скрип, стоит, замерев, молчит и не понимает, зачем он пришёл. Нет, он понимает, он прекрасно понимает, и его тошнит, ему противно от себя самого, а еще — чуть-чуть страшно. Коннор внимательно, изучающе, долго смотрит на Хэнка, конечно, видя пару новых морщин, синяки под глазами, усталый, поникший взгляд. Коннор меняется в лице, хмурится, чего-то ждет, сомневается — и все же делает шаг. Затем еще один, второй, третий — и оказывается совсем рядом, и Хэнк слышит запах Коннора — знакомый, родной и почему-то особенно сейчас кажущийся очень далеким. Поцелуй выходит злым, длинным, больше походит на укус, на соревнование — кто первый сдастся. И, конечно, конечно же, первым сдаётся Коннор, расслабляясь и позволяя Хэнку вести — как и тогда, как и два года назад. Хэнк дуреет, кровь начинает стучать в ушах непозволительно часто, а член твердеет просто от ощущения мягких волос — таких же мягких, как и два года назад, под чуть влажными от волнения руками. Коннор хрипит, цепляется за плечи Хэнка, трется бедром о его полувставший член и втаскивает Хэнка в лавку, ногой толкая дверь. От громкого хлопка, встревоженно чирикая, взбалмошно взлетает стайка Тайфунников, мирно купавшихся в луже. Коннор везде: он то шепчет торопливые извинения на ухо, выгибаясь навстречу прикосновениям Хэнка, то выдыхает в губы слова любви и корчится от удовольствия — Хэнк стонет, даже не пытаясь быть нежным, и снова и снова толкается в Коннора, с силой сжимая его бёдра. Коннор тоже низко стонет, Коннор помнит, где нужно погладить, как поцеловать и царапнуть ногтями, чтобы довести Хэнка до края, и он без зазрения совести это делает — он кусает, лижет, щиплет, пока Хэнк не заламывает его руки, сводя их над головой, не давая пошевелиться. И сам целует — долго, страстно, почти грубо, лижет шею, ключицы, живот, выпирающие косточки у паха — все, как и два года назад, все, как в его снах — только здесь и сейчас, больно кусает, оставляя на коже отметки, которые почти сразу исчезают, и снова протяжно, громко, отчаянно стонет, чувствуя, как трясет Коннора. Хэнк кончает ужасно быстро: оргазм короткий, рваный, но мощный, но почему-то Хэнк не чувствует себя ни на процент удовлетвореннее, чем полчаса назад — только странная сосущая пустота и желание сжаться в комок. Когда глаза снова могут видеть, а голова — соображать, оказывается, что кончили они одновременно: «сперма» вытекает из Коннора, пачкая внутреннюю часть его бедра и шелковые зеленые простыни, Коннора мелко потряхивает, у Коннора дрожат руки и губы, у Коннора, в отличие от Хэнка, не сбито дыхание и Коннор, конечно, смущается, и, как и всегда, как и тогда, как и два года назад, пытается спрятать лицо в сгибе локтя, но Хэнк хватает его за подбородок, чуть сжимает и не даёт отвернуться, и смотрит, смотрит, смотрит в тёмные и пьяные от удовольствия глаза. Слова кажутся тяжелыми, неповоротливыми, и с разговорами они решают подождать до завтра. Хэнк стоит у окна — за окном черная Испанская ночь, наполненная терпким ароматом чуть гниющих фруктов, мяса и алкоголя, и никогда не остывающая, никогда не спящая Кордова. Хэнк с высоты второго этажа наблюдает за толпой совершенно чужих ему людей, танцующих на пристани — музыка до него не долетает. Коннор двигается как всегда бесшумно, собирая одежду, разбросанную по комнате, пропитавшейся запахом пота, пыли и звенящего желания, и встаёт за спиной Хэнка — проводит пальцами по опущенным плечам, не встречая сопротивления, спускается ниже, чуть надавливая, вдоль позвоночника, обводит края татуировки на слегка морщинистой коже, медлит, неожиданно прижимается лбом между лопаток и выдыхает, замирая, словно провинившийся пес, ожидающий милости хозяина. Они встречаются 21 месяц спустя, и нет, Хэнк не считает дни — просто дата почти круглая.