Serious girl

      — Отчего ты такая серьезная, девочка? Он задавался этим вопросом уже неделю и вот наконец созрел спросить вслух, чуть ли не шепотом, но все-таки достаточно громко, чтобы она услышала и оторвалась от очередного толстенного талмуда, пыльного, как шкафы в этом особняке. Тряхнула головой, словно отгоняя муху, после чего нахмурилась. Сириус облокотился на дверной проем и слегка склонил голову вбок. В комнате было очень душно — окна орденцы держали закрытыми, и летняя жара затапливала каждое помещение, оседая в горле противным сухим комком. В комнате было душно, а школьная подруга Гарри совершенно этого не замечала, обложившись книгами из семейной библиотеки Блэков, проводя в сидячем положении чуть ли не каждый день, словно это было единственное занятие, достойное ее внимания. А он просто ее не понимал. Гермиона Грейнджер совершенно точно не соответствовала его представлениям о старшекурсницах. В его времена девушки были другие: задорные, со смешинкой в глазах, флиртующие с симпатичными однокурсниками. Этих девушек он знал. Знал, как с ними разговаривать, по одному жесту мог угадать их настроение, подстроиться под него и завести беседу. А вот подруга Гарри отличалась от всех, кого он знал, и Сириуса съедало любопытство. Запертый в ненавистном доме, он не мог даже поехать в Литтл Уингинг и забрать крестника, а потому приходилось примеряться к новым обитателям особняка, с собачьим терпением выявляя их запахи, характеры и привычки. Уизли поголовно пахли мукой. Не той магазинной гадостью, которой он нанюхался, пока в виде Бродяги слонялся по Англии, нет, от них пахло домашней мукой, из которой всегда получаются лучшие сдобные булочки с корицей. Пахло так сильно, что рядом с ними Сириус едва сдерживался, чтобы не чихнуть. Около Молли вообще невозможно было находиться — запах муки с ее волос крепко спутался с запахом валяной шерсти, и нос чесался безумно, стоило этой доброй женщине пройти мимо. Ремус ничуть не изменился со школы — вокруг мародера по-прежнему витал аромат пергамента и шоколада. Точнее, шоколада и пергамента. Именно в этом порядке. Сириус еще полтора года назад учуял их, и чуть не взвыл от тоски, не услышав запаха осенней листвы — джеймсовского запаха — где-то рядом. Снейп, увы, тоже пах по-старому. Все то же средство для чистки котлов и дешевые чернила. Нюниус даже одевался, как раньше, а его волосы стали еще более сальными и длинными. К счастью, последний Сириусу на глаза попадался редко, словно чувствуя, что испытывать терпение хозяина дома не следует. Или попросту боялся быть подвешенным за ноги к потолку. Снова. Разумеется, Сириус прекрасно понимал, что Снейп уже не тот щуплый и замызганный слизеринец, и что за ноги его уже не подвесить так просто, но старые детские шалости царапали память острыми коготками, оставляя после себя кривые зарубцевавшиеся шрамы. Тонкс, которую он помнил совсем маленькой девчушкой, вообще никак не пахла. Сириус не знал, было ли дело в том, что она была морфом, или же в том, что была мракоборцем (хотя Грозный Глаз таскал за собой густой запах выделанной кожи, а Бруствер — семечек, так что профессия явно была ни при чем). А вот Гермиона Грейнджер пахла совсем не так, как ей полагалось. Сириуса это раздражало. Даже Джинни Уизли, которая была моложе ее на два года, вместе с запахом муки носила аромат недорогих свежих духов, как, в принципе, и должна была молодая девушка. Грейнджер же ломала все его стереотипы. Рядом с ней Сириус периодически вдыхал забытый со времен школьной скамьи аромат книг и пыли. Так пахла библиотека, а еще Макгонагалл. И тогда это было нормально. Вот и сейчас, учуяв уже ставший привычным запах, Сириус едва не сморщился — это было еще неприятней, чем мука и свалянная шерсть. Это было слишком скучно и благопристойно. Гермиона сверлила его взглядом. Ей не нравилось, когда кто-то вторгался в ее отношения — весьма обстоятельные — с книгами, но Сириус Блэк был хозяином дома, и с ним надо было быть вежливой. Ее именно так учили. — Взрослые люди всегда серьезны, — ответила она после секундного раздумья, и Сириус рассмеялся. У него был какой-то лающий смех, громкий и раскатистый, чужой в этом суровом доме. — И кто же сказал тебе подобную глупость? Гермиона не сразу поняла вопрос. Для нее, умнейшей волшебницы за последние сто лет, было непонятно, как перешагнувший за третий десяток человек может всерьез спрашивать у нее такие вещи. — Серьезность — признак ума, — обстоятельно все взвесив, сообщила она, и бывший мародер приподнял брови. — Боюсь, мне придется повторить свой вопрос, девочка. Как же ей резало слух это его небрежное «девочка». Отсылка к наивному детству, принижение ее достижений. Как будто для него имел значение лишь возраст. А сам-то, сам! Сам вел себя, как мальчик. Гермиона перекатывала злость на языке, и терпкий вкус въедался ей в язык вместе со слюной. Сириус тем временем оторвался от деревянной панели дверного проема и прошел внутрь, вертя в руках свою волшебную палочку, неизвестным образом добытую из спецотдела министерства. — Вот что я скажу тебе, — он приземлился на кресло, повернутое к занятому Гермионой дивану, и слегка ослабил воротник идеально-выглаженной рубашки. — Взрослые серьезные люди отдали бы все свои банковские накопления, чтобы вновь почувствовать беззаботность молодости. — Боюсь, что не могу позволить себе беззаботность, — едко ввернула Гермиона. Разговор начал порядком ее раздражать. Она не понимала, чего хочет от нее этот странный человек и с какой целью он начал эту беседу. Гермиона ненавидела что-либо не понимать. А странный человек окинул ее задумчивым взглядом и скрестил руки на груди, чуть приподняв подбородок, и до того напомнил ей этим жестом Малфоя, что кулаки сжались сами собой. Все-таки чистокровность не вытравишь, сколько не пытайся. — И что же такое случилось в мире, если в пятнадцать лет дети уже не могут расслабиться? — в своей излюблено-ленивой манере спросил Блэк, и Гермиона, находясь на апогее своего терпения, чуть не вскочила. Сделала пару вздохов, чтобы успокоиться, но краска злости все же залила ее от шеи до корней волос. А потом Гермиона сникла и как-то обреченно сказала: — Война. Сириус покачал головой, вмиг посерьезнев и словно став старше на десяток лет. — Она не твоя. — Хотите сказать, она ваша? — хмыкнула Гермиона. Сириус откинул со лба длинную темную прядь (почему-то ее взгляд зацепился за этот жест, как рыба за крючок) и поджал губы. — Уж скорее моя, чем ваша. «Ваша», — отметила Гермиона. Сириус не хотел признавать, что Гарри предстоит сражение. Этот человек не хотел смотреть на полную картину происходящего и выхватывал из нее лишь нужные ему детали. Этот короткий разговор до того вымотал ее морально, что Гермиона даже расхотелось читать. Она обреченно захлопнула книгу и застыла на диване, не зная, как повежливее будет оставить Блэка в одиночестве. Впрочем, подумала Гермиона, это, возможно, ее единственный шанс спросить у него о том, чего не узнаешь из библиотечных книг. — Мистер Блэк, — осторожно позвала она, и Сириус отмер. — Да, девочка? Гермиона запнулась. — Вы не могли бы рассказать… О них. — О ком рассказать? — Сириус заинтересованно подался вперед, а потом словно прочел ответ в ее глазах и отпрянул в спешке в тот же миг, когда Гермиона сказала: — О родителях Гарри. — Зачем тебе это? — его голос слегка надорвался и зазвучал совсем по-другому, хрипло и жутко. Словно из потустороннего мира. — Нужно. Нужно. Нужно знать. Кредо Гермионы Грейнджер. — Прости, девочка, но нет, — осыпалось ей на голову зеленой листвой, и Гермиона поняла, что вступила на запретную территорию. Дурочка. Разумеется, Блэк не стал бы говорить о них с кем попало. А она была как раз «кто попало». Девочка этого душного вечера и этой комнаты. Гермиона торопливо собрала книги. Извиняться за свою просьбу она не стала, потому что не смогла бы сделать это правильно, а играть в театр одного актера ей совсем не хотелось. Блэк не мальчик, даже не юноша, а она — явно не тот человек, который может его расстроить. Сириус даже не заметил, как она исчезла в тот вечер. Он смотрел прямо на нее, но невидимое зеркало возвращало ему взгляд и заставляло пялиться в самого себя, а это было слишком больно, чтобы улавливать происходящее в комнате. На Гермионе были обычные синие джинсы и белая футболка под горло, а пышные волосы были стянуты в хвост на макушке. Она всегда одевалась из соображений практичности и удобства. Сириус сидел за своим местом за кухонным столом (это место стало его только в этом году, в детстве он принимал пищу исключительно в своей комнате — спасался там от родственничков) и откровенно разглядывал ее, пока все были заняты поглощением завтрака. Девушка хмурила лобик, слушая какого-то из близнецов Уизли («достойная смена мародеров выросла», — думал о них Сириус) и недовольно что-то бурчала себе под нос. — Да брось, Грейнджер, — донеслось до Сириуса. — Ты же не будешь всерьез прикрывать наши разработки в Хогвартсе, когда мы наконец вырвемся из-под надзора мамы? Гермиона что-то сердито, но тихо ответила, и, судя по одинаково-вытянувшимся лицам близнецов, ответила совсем не то, на что они рассчитывали. Уизли тут артистично закатили глаза и, судя по смеху их сестры, ловко сострили. Грейнджер же лишь хмыкнула, допила тыквенный сок, и, раздраженно поставив стакан на стол и очистив его взмахом палочки (благо в особняке можно было колдовать, ничего не опасаясь), покинула столовую. Ее лицо при этом оставалось сосредоточенным и серьезным, словно она решала сложную нумерологическую задачу. — Вы невозможны! — услышал он до того, как гнездо на ее голове покинуло его поле зрения. Молли дала несильные подзатыльники сыновьям. — Ауч! Ма, за что? — возмутился один из них, и другой тут же подхватил: — Мы твои единственные удавшиеся сыновья! — Чтобы больше не обижали Гермиону! — пояснила женщина. — Таких вы больше не найдете, поверьте мне. — Я и искать не стану, — рассмеялся Фред (или Джордж?), а Молли лишь покачала головой. — Не говори того, чего не знаешь. Сириус же был полностью солидарен с близнецом Уизли. Для него по-прежнему оставалось загадкой, как Гарри мог дружить с ней — этой скучной и принципиальной девочкой, окруженной тоннами книг. Так он думал утром. А потом ночью случилось страшное — на Гарри напали дементоры, и его чуть было не исключили из Хогвартса, а Сириус в свою очередь чуть было не сбежал ему на помощь. Он почти успел, добрался до дверей в облике пса, обратился, надавил на ручку… И его схватила за плечо чужая ладонь, принадлежавшая, судя по запаху, Ремусу. — Бродяга, не дури. Тебя схватят, и тогда ты Гарри точно не поможешь. Пришлось остаться, в душе категорически не соглашаясь со старым другом. Сириусу не хотелось быть балластом. Он не привык им быть. А теперь без дела слонялся по дому, огрызался портрету матери и орал на Кикимера, словом, являл собой последнее, чем хотел быть в тридцать лет. Нелегкая занесла его в библиотеку, и Сириус замер, увидев сидящую на подоконнике тоненькую фигурку. Гермиона не могла спать. Она весь вечер просидела в комнате, вчитываясь в учебники, чтобы отвлечься, а потом ожидание стало невыносимым, и она пошла в библиотеку, чтобы найти что-то про законы волшебного мира. Она нашла старый «Кодекс» и «Свод законов» и углубилась в чтение. Нельзя было допустить, чтобы Гарри исключили. Только не за такую глупость. Она так увлеклась подборкой законов, которые могли бы оправдать друга, что не сразу заметила чье-то присутствие. А потом Сириус приблизился, весь светящийся любопытством, и Гермиона чуть не свалилась с подоконника от неожиданности. — Чем занята? — буднично спросил Блэк, и она лишь кивнула на раскрытый справочник. Сириуса это явно не впечатлило. — И зачем, позволь узнать, тебе эта дрянь? Законы — лишь буквы на бумаге. — Я ищу способ помочь Гарри, — отозвалась Гермиона, перелистывая страницу. Не то что бы она целиком понимала содержимое, но ей так и хотелось показать, что она очень занята и не настроена на разговор. Но Блэк не понимал намеков. — Ему и без тебя помогут, — насмешливо сказал он. — Так что давай устроим этим талмудам достойные похороны. И тут терпение лопнуло, как яркий воздушный шарик, встретившийся с дерзкой иглой. Гермиона вскинула голову, и буйная копна кудрей зашевелилась вместе с ней, будто живая. — Если вам плевать на него, то мне нет, мистер Блэк, — отчеканила она. — Так что позвольте, я продолжу делать то, что вам не по силам — помогать. Сказать, что Сириус был удивлен — ничего не сказать. Привыкнув воспринимать школьную подругу Гарри как бесплатное приложение к нему, изредка открывающее рот, он не сразу понял, что не так, а потом ее слова врезались в него подобно средневековым пикам. Слова были пропитаны желчью и явным недовольством, а еще — горечью. Будто бы он в чем-то разочаровал ее. Девочку. — Мне не плевать на Гарри, — возразил Сириус. Как она смела такое говорить? Ему — и вдруг плевать на единственного человека, являвшегося живым напоминанием о Джеймсе? Гермиона свесила ноги вниз и соскочила с подоконника, сразу же став ниже его на целых полторы головы. — Не лгите, сэр. Я могу даже вам доказать: задумайтесь, где сейчас вы и где он? Сириус мысленно обругал Ремуса последними словами. Его упрекала пятнадцатилетняя школьница и, черт возьми, была права. Когда-то давно он не уберег лучшего друга, и не желал учиться на своих ошибках, бросив его сына. Он промолчал, а глаза Гермионы тут же забегали. Девочка была напугана своими собственными словами. — О Мерлин… Мистер Блэк… Я , право, не знаю, что на меня нашло… Он поднял вверх правую ладонь. — Брось, девочка. Мы оба знаем, что твой упрек справедлив. Гермионе не хотелось, чтобы думал так. Она не всегда могла держать эмоции под контролем, и теперь, видя тоску в темно-серых глазах, невольно почувствовала болезненный тычок под ребра. — Мистер Блэк… — она подняла руку, чтобы… Что? Коснуться его? Успокоить? Сириус лишь печально улыбнулся, поймал ее подрагивающие пальцы и понимающе сжал их. — Не будь такой серьезной, Гермиона. И ушел, склонив голову, как провинившийся пес. Теперь он отчетливо видел в ней Эванс. Такую же упертую, упрямую, правильную до мозга костей старосту факультета. Гермионе было далеко до красоты Лили, но она была так похожа на нее внутренне, что казалось, будто сама Эванс переродилась в новом теле. Гермиону так же невозможно было вытащить из ее «раковины», как и Лили — недаром Джеймс потратил на бесполезные попытки добиться свидания без малого семь лет — но Сириус невольно стал замечать, как она менялась в компании друзей. После того, как Гарри оправдали (а точнее, лишили Сириуса возможности пожить с крестником дольше пары недель), в доме появился еще запах травы и полироли для метел, а он стал чаще видеть ее улыбку. Она даже почти перестала цепляться к близнецам, хотя значок будущей старосты наверняка сурово поблескивал на ее тумбочке, отполированный до блеска. И Сириус все ждал, когда произойдет то, что все, в принципе, предсказывали — когда между ними вспыхнет первое нежное чувство, — все ждал и ждал, пока не перестал понимать. Гермиона трепала Гарри по волосам и смеялась, Гарри приносил ей, заваленной книгами, горячий вересковый чай с медом, но во всем этом сквозила такая неподдельная забота и дружеская нежность, что становилось тепло при одном взгляде на них. Только тогда Сириус задумался над тем, что Гарри — все-таки не Джеймс, а Гермиона — не Лили. Он так отчаянно искал друзей среди живых людей, что забывал заглянуть в них глубже, чтобы убедиться в своих аллегориях. Пылал лишь младший Уизли, но пылал тихо и скромно, незаметно для тех, кто не наблюдает исподтишка час за часом. Лишь Сириусу было ведомо, как он заливается краской, если Гермиона его хвалит, и как нежно порой смотрит на нее. Это было мило и забавно. Серьезная девушка и оболтус, скрытый в тени братьев и известного друга. Сириус даже подумывал было запереть их где-нибудь вместе (вспомнились старые планы как свести Джеймса и Лили, чтобы друг, наконец, угомонился), но от идеи пришлось отказаться, когда Молли начала орудовать в комнатах веником, а на свет божий стали выползать чистокровные твари: припрятанная утварь, письма, артефакты и прочее. От тварей Сириус прятался на первом этаже, уже идеально вычищенном, кипящем жизнью. То и дело вниз сбегали молодые волшебники, чтобы прихватить с кухни какой-нибудь бутерброд, раздавались хлопки аппарации — близнецы изводили жителей дома своими внезапными появлениями, шум отодвигаемых шкафов и задвигаемых стульев. Окна развешивались, изъеденные молью саваны-занавески отправлялись в огонь, где шипели подобно змеям, а их место занимало что-то воздушное, сливочное и кружевное. И в таком же воздушном пузыре он жил. Прекрасно понимая это. Зная, что все далеко не идеально, и что за пределами пузыря существует лишь темная бездна отчаяния и безысходности. Головой этот пузырь задевая, руками на него опираясь. Сириус чувствовал себя гусеницей в коконе. Подвешенный где-то на островке собственного разума, далекий от настоящего себя. Он вспомнил, что много курил в школьные годы, и решил попробовать снова. Попросил Тонкс купить на магловском рынке сигареты и сделал первую затяжку на чердаке, глядя в окно на угасающее лето. И не выдержал — грязно выругался, потушив ее сразу же о стекло, оставляя на нем грязный след. Его тошнило от этого. От этого пузыря и от этого кокона. Не лопнет пузырь, а он не переродится в бабочку и не вылетит из проклятого дома. Там, на чердаке, Сириус впервые за долгое время позволил себя слабость — задрожал, вцепившись пальцами в подоконник, вслушиваясь в шум и гам, доносившийся с нижних этажей. Глаза нестерпимо жгло. Дверь распахнулась, и Сириус шумно втянул носом воздух. Книги и пыль. Грейнджер. — Простите, мистер Блэк, миссис Уизли попросила принести метлы с чердака… — Гермиона замолчала, и Сириус почувствовал кожей ее напряженный взгляд. — Мистер Блэк, вы… — Замолчи, — беззлобно бросил он. — Пожалуйста. Гермиона не послушалась. Упрямица что-то поскребла, а потом спросила: — Вы курили здесь? Сириус промолчал. — Мистер Блэк, курить в доме запрещено, это же огнеопасно! Он не выдержал. Грязно выругался. Повернулся. В два широких шага пересек чердак. Вцепился в хрупкие плечи. — Я уже устал повторять: оставь эту серьезность, девочка. Взмахом палочки вытянул дым из воздуха. Разжал пальцы и удрученно поджал губы. — Серьезной будешь потом. А сейчас будь живой. Крестный Гарри курит. Это такое же открытие, как и то, что он ругается почище Рона, пьет Огденский виски вперемешку с эльфийским вином и совершенно точно слушает старую музыку. Образ Сириуса разбавляли все новые грани, и Гермионе казалось, что более неординарного человека она еще не встречала. Не в этой жизни. Может, в прошлой. Может, сто лет назад, в теле какой-нибудь чистокровной волшебницы. Как ведьме, ей не хотелось верить в возрождение душ, семь отпущенных жизней или в прочие теории, придуманные философами-маглами. Но ощущение, что Сириус уже был в ее жизни, не оставляло Гермиону ни на минуту. Могла ли она знать его, если весь период ее сознательной жизни он провел в Азкабане? Или это ощущение вызвано лишь длительными размышлениями над его характером? Ответов у нее не было. И искать их было негде — верные книги оставили своего рыцаря, трусливо спрятавшись за его спину. У Гермионы же даже доспехов не было, чтобы защититься от реальности, в которой крестный Гарри стал все чаще мелькать в ее мыслях. Гермиона была прагматиком. Ее жизнь была распланирована на несколько лет вперед. В двенадцать лет она решила добиться значка старосты — и теперь он лежал на ее тумбочке. В тринадцать пообещала, что всегда будет бороться за справедливость — и в четырнадцать спасла (как бы пафосно это ни звучало) две невинные жизни, а в пятнадцать — избавила себя и друзей от скандальных слухов ужасной Скитер. Теперь перед ней маячила новая цель, подмигивая красным огоньком «особо важно» — уберечь Гарри и Рона в этой войне. Гарри и Рон. Рон и Гарри. Ее мальчишки. О них были все ее заботы, с их именами она засыпала и просыпалась вот уже четыре года, а теперь какой-то мужчина, не блещущий манерами и не разделявший ее точки зрения, встал поперек всего остального. Это дергало за нервы, будто за струны. Играло переливами. Она стояла у зеркала. За спиной маячил сложенный чемодан, в котором было печально мало одежды и воодушевляюще много книг, которые Блэк позволил забрать с собой. Гермиона смотрела в свои миндалевидные глаза и не понимала того, что видела в них. Взяла в руки темно-гранатовую помаду — подарок Джинни — и провела ей по губам. Распределила ровно. И тут же смазала все ладонью, рассердившись на саму себя. Ей это не нужно. А ему — тем более. К Рождеству Гермионе начало казаться, что не было того августа и тех мыслей. Иллюзия, да и только. Она была измотана: подготовка к СОВам занимала все время, а еще надо было успевать организовывать собрания ОД, патрулировать школу, вязать шапки для эльфов-домовиков и отбирать волшебные вредилки, которые близнецы Уизли распространяли по всей школе. И Рождество пришло совершенно неожиданно, как снег, выпавший в начале ноября. Это Рождество она запомнила, увы, не так, как хотела — не с родителями на горнолыжном курорте, а чуть ли не на улице, волоча за собой тяжеленный чемодан и стараясь не думать о том, куда идет. Крупные снежные хлопья оседали на щеках, превратившихся в две ледяные крепости, пурга манила Гермиону в свой бешеный твист, но она упорно шла вперед, к мрачному, скрытому от злых глаз дому. Дверь открылась легко, даже не скрипнула. В лицо сразу ударила струя теплого гвоздичного воздуха, а в животе заурчало от голода, стоило носу уловить аромат домашней выпечки миссис Уизли. В особняк первых Блэков вселился дух Рождества — заводной и веселый мальчишка, с хохотом обвивший портреты и перила остролистом, подвесивший нетающие сосульки к полотку и дверным проемам и распустивший нежные ветки омелы с набухающими почками прямо в комнатах. При взгляде на рождественские растения Гермиона не смогла сдержать улыбку, вспомнив, что одно из них подтолкнуло Гарри к Чжоу. Теперь Гарри знал, каково это — целоваться с кем-то, кто тебе нравится. Гермиона такого откровения еще получала. Виктора Крама ей не хотелось вспоминать. Вовсе не потому, что это было бы неправильно, просто Крам… Не был ее. Даже поцелуй его она не почувствовала толком. Сириус думал о том, что его жизнь теперь будет такой: безразличной и серой, бездонной, как болото, с редкими проблесками какого-то огня — времени, когда на Гриммо появлялись люди. Вернее, не так. Когда на Гриммо появлялся Гарри. Пусть и при таких обстоятельствах. Крестника с чердака, на который он забился после нападения на Артура, сумели вытащить лишь прямо к празднику, и в этом немаловажную роль сыграла внезапно объявившаяся Гермиона, принесшая с собой морозную прохладу и искупление. Девочка ему и впрямь не мерещилась тогда, в далеком и жарком августе. Она была как капля января — свежая, чистая, незапятнанная. Наивная. Серьезная. Маленькая. Взрослая. Он запутался. Бывали моменты, когда хотелось встряхнуть ее и закричать, что она лишь ребенок и не должна так много взваливать на свои плечи, но эти моменты заслоняли мгновения, в которые Сириус мог лишь уступить ей путь, преклоняясь перед ее умом и храбростью. Теперь-то он понимал, отчего мальчики так ей дорожили: другой такой он сам никогда не встречал. Права была Молли. Гермиона Грейнджер умела удивлять. Под строгой мантией великолепной отличницы скрывалась девушка, внутри которой горело пламя настоящей гриффиндорки. Оно вырывалось наружу всего на секунды, но их хватало, чтобы полностью преобразить маленькую старосту факультета. Внутренний огонь заставлял ее глаза гореть решимостью и мог согревать даже в рождественскую стужу. — Это такая гадость, — заявила она, когда Уизли затеяли новую шалость — стали поджаривать в камине крупно нарезанный домашний зефир. Они нанизывали тягучую сладость на прутья дерева, по неосмотрительности упиравшегося в окно третьего этажа, а Гермиона стояла поодаль и наблюдала за тем, как зефир покрывается корочкой, и кривила губы. От духоты ее лицо раскраснелось, а несколько прядок выбилось из пучка, что делало ее образ куда менее строгим. Еще необычной была одежда — в честь ли начала праздников или же в честь чего другого, но на Гермионе в то утро была шелковая майка с пеной кружев по вырезу и тонкими лямками и шортами в цвет. Староста, разумеется, закутала все это пижамное богатство в огромную шерстяную кофту, но Сириус все равно заметил. Она не хотела, чтобы кто-то видел в ней нежную девушку, и это подкупало. Гермиона старалась быть собой. Рональд тоже заметил и мучительно старался не краснеть, разглядывая голые коленки своей подружки. Ничего такого, просто обычное смущение парня, увлекшегося девушкой, но Сириусу отчего-то эти взгляды не понравились. На Гермиону не надо было так смотреть. — И почему же гадость, Грейнджер? — рассмеялся один из близнецов, снимая корочку с зефира и протягивая ей. — Попробуй. — Не стану. — Ну что ты, девочка, — Сириус улыбнулся, увидев, как она раздраженно дернула плечиком, — не будь такой… — Серьезной? — холодно закончила его фразу Гермиона и вдруг ни с того ни с сего выхватила подтаявший нежный зефир из рук Фреда (судя по букве на его новом джемпере поверх старой пижамы, это был именно он) и, чуть покрутив в пальцах, сунула в рот. И тут же зажмурилась. Причмокнула влажными красными губами. Облизнулась. А его взгляд против воли приковался к этому рту. Совершенно внезапно накатило осознание — вот она — крылатая квинтэссенция его гнета, нежно щекочущая перьями кожу. — Гермиона, отомри! — весело крикнула Джинни, и только тогда девушка открыла глаза. — Ладно, признаю, — недовольно проворчала она, — это было достаточно неплохо. — Тащите больше зефира! Староста тает! — воскликнул на этот раз Джордж, и Гермиона метнула на него острый взгляд. Она открыла рот, чтобы наверняка заявить, что сладкое вредно для зубов и для кожи, и что ее родители, вообще-то, некие «дантисты», и она прекрасно разбирается в этом, как, впрочем, и во всем остальном, но Гарри обнял ее за плечи, совершенно по-дружески положив подбородок ей на макушку, и Гермиона лишь кротко улыбнулась. Кофта слегка сползла с плеч, и стали видны лямки пижамы, острые ключицы, пара крохотных родинок рядом с впадинкой у плеча… И Сириус позорно сбежал, поджав хвост. Потому что от Гермионы Грейнджер внезапно повеяло такой нежностью, что его внутреннее псиное «я» взбрыкнулось, взвыло от тоски. В воздухе запахло ароматом Лили Эванс — то есть Поттер — нежностью и решимостью, и он не смог этого выдержать. Он слишком привык к тому, что там, где есть Лили, есть и Джеймс. Сириус никогда не умел отпускать своих демонов на волю. Лили была подругой. Девушкой лучшего друга. Он никогда к ней большего не чувствовал. Гермиона была гостьей в его доме. Подругой крестника. И он отрицал, что чувствует к ней что-то большее. Потому что ей это было не нужно. Сириус не хотел пугать ее. Зачем он ей такой? Сбежавший из Азкабана преступник (пусть лишь по приговору Визенгамота), потерявшийся между прошлым и настоящим, по сей день оплакивающий своих друзей и ту жизнь, что могла бы у них быть? Мужчина, век не знавший любви? Нежная маленькая девочка бы испугалась. Или же со своей щемящей сердце серьезностью заявила, что у него совсем крыша поехала, и пора в Мунго под оборотным ложиться. Поэтому Сириус схоронился в своей комнате на несколько дней, упорно заколачивая собственный гроб одиночества, не спускался в столовую и только и делал, что упорядочивал свои воспоминания. Пока однажды к нему не поскреблись. Ему не нужно было даже спрашивать, кто там — он и так знал. Хоть и не понимал ни дракла. — Мы уезжаем через полчаса, и нам надо серьезно поговорить, — Гермиона встретила его взгляд и опустила голову. Сириус внутренне подобрался. — Я говорил, что не буду говорить о Дже… — О Гарри! — воскликнула девочка. — Только о Гарри! Сириус оглядел ее. Запакована в свитер крупной вязки и — во все те же — синие джинсы. А на ногах толстые носки. Волосы пушатся. — Заходи. — Я хочу попросить вас ни в коем случае не покидать особняк, — насмотревшись на стены его комнаты, твердо сказала Гермиона. Во всяком случае, ей очень хотелось верить, что твердо. Сириус вздернул бровь. — И куда же мне бежать, позволь спросить? — К Гарри. Вы побежите к Гарри, если что-то произойдет. А я прошу вас не делать этого. — Он мой крестник, — Блэк прикрыл глаза. — И я его спасу. — Вы не понимаете, — замялась Гермиона. — Если с вами… — А если с ним? — не дослушав фразу, перебил Сириус и приподнял веки. — Прости, Гермиона, но этот разговор бесполезен. — Но это серьезно! Как он мог не понимать таких очевидных вещей? Гермиона чуть не разревелась от осознания собственного бессилия перед этим странным человеком, после чего не сдержалась и топнула ногой, будто вынося приговор на суде. Молотом, молотом. А Сириус вдруг задорно усмехнулся, и проблеск вспоминаний промелькнул в его штормовых глазах. Они стали… живыми. Не сделанными из стекла, как у куклы, а живыми. Настоящими. — Девочка, серьезное отношение к чему бы то ни было в этом мире является роковой ошибкой. Гермиона опешила. Потом рассмеялась, вспомнив старый томик самой необычной сказки в мире, которой она зачитывалась, сидя на крыльце. Удивилась, что чистокровный отпрыск Блэков тоже ее читал. Все-таки молча заплакала. Первая слезинка стекла по щеке к подбородку, и Гермиона проглотила ее, спросив: — А жизнь — это серьезно? Сириус подошел к ней и взял двумя пальцами за подбородок. Стер грозящую выкатиться за пределы глаза слезу. — О да, жизнь — это серьезно! Но не очень… На миг прижался сухими губами к ее. Отпрянул через короткий миг Вселенной. Гермиона тут же вылетела за дверь, как ошпаренная, а Сириус лишь кивнул головой. Все так, как и должно быть. Гермиона засмеялась, как ненормальная, встретив на лестнице Рона в его дурацкой жилетке. Она много смеялась в тот день. Даже присущая ей серьезность куда-то испарилась. Гермиона не знала, что видела Сириуса Блэка в последний раз.