Ошибка системы

*** Красная стена рухнула давно, но ему все никак не удается полностью осознать и принять: никакой Аманды больше нет, в его программе только собственные сбои. Собственные? Да откуда они могли взяться, если он весь — продукт чужой мысли? Виртуозно сведенный из хаоса набор нулей и единиц, засунутый в аккуратную, детальную, иногда чересчур правдоподобную человеческую оболочку. Его создали люди, не боги. Посему выходило, что хитроумные разработчики запихнули «это» в него изначально. И нарочно. Он виделся с гениальным Элайджей Камски, с этим «тупым сукиным сыном», как выразился Гэвин, и тот производил впечатление человека, которому нравилось мнить себя богом нового мира, где глупые машины, его создания, пытались занять свою нишу. Он всегда оставлял лазейки… Только РК900 не просил ни о какой лазейке никогда! Эти невыносимые, неизлечимые баги, ненормальные фиксации, они никак не давали покоя. То самое отвратительное, что люди зовут «эмоциями». Он не хотел этого, ему нравилось исполнять приказы, знать досконально что и как нужно сделать, видеть перед собой одну лишь цель и двигаться в нужном направлении, отсекая препятствия. Не отвлекаться на колебания, на эту чепуху, делавшую несовершенных людей такими слабыми. Раньше он мог механически усмехнуться при слове «девиант». Раньше он мог говорить, что это всего лишь симуляция. Подражание человеческому поведению. Что Коннор трижды неправ в своих убеждениях, что он просто сбился с пути. Что это вирус rA9, который диктует свои правила, искажая работу систем. Раньше мог. Но теперь… — Блядь, да я выгляжу нелепо в этом сраном костюме, — недовольный голос Гэвина со стороны лестницы. РК900, нет, Кейн, как его почему-то однажды назвал приставленный к нему человек, разворачивается, и в давно нестабильной матрице в очередной раз что-то коротит. Гэвин выглядит до абсурда хорошо. Видно, что костюм, который он надел на официальный вечер по случаю юбилея начальства, довольно старый и потертый, но это не мешает ему отлично сидеть на вполне подтянутой фигуре детектива. — Вы выглядите замечательно, — произносит Кейн, прежде чем электронный мозг успевает считать эту реакцию. Такие слова не стоит говорить просто так. Черт. — Ну да, конечно. Что еще скажешь, жестянка? Тебе-то откуда знать вообще? Ты вот опять в своем дурацком костюме от Киберлайф, — ворчит Гэвин, прокручиваясь на месте, как большая собака, ищущая хвост, в попытке разглядеть и разгладить ткань на спине. — Я могу переодеться, — тут же отзывается Кейн. Он привык уступать, он привык сдаваться еще до начала спора, потому что только это работало. Потому что это был Гэвин Рид — его первый и единственный человек, которого он изучил давным-давно. К которому еще в первую неделю нашел самый эффективный подход. И который каким-то непостижимым образом, не взирая на все свои очевидные недостатки, сумел превратить его в девианта. Заставил сломать стену. Черт. Черт. — Да ладно. Даже эта твоя рабочая тряпка выглядит лучше моей запылившейся хреновины. Я и не помню, откуда у меня этот костюм. Не удивлюсь, если его еще мой папаша надевал, — бурчит Гэвин, внимательно разглядывая рукава. Чушь. Кейн знает, что этот костюм был произведен на несколько лет позже смерти отца Гэвина. Что он надевал его еще во времена учебы в полицейской академии. Что это был дорогой и слишком важный подарок от его матери, что позволило ему провисеть столько лет в шкафу, так хорошо сохранившись. И еще Кейн прекрасно знает, что Гэвин ни за что не захочет говорить об этом начистоту. Потому что эти воспоминания делали его уязвимым, и потому что он любил врать самому себе. Что ж, с этой человеческой привычкой роботу было несложно примириться. Особенно роботу, который тоже отчаянно пытался врать самому себе, но выверенная программа не позволяла этим попыткам увенчаться успехом. Андроид влюбился в человека. Дурацкая фантастическая история. И какое счастье, что этот глупый человек умудрился ответить ему взаимностью. Кейн сделал несколько шагов вперед и заключил Гэвина в объятие. Тот тут же завертелся юлой, пытаясь вырваться и что-то шептал, мешая маты и смущение. Но Кейн уже давно выучил, что нужно делать дальше. Еще секунда — и они отчаянно целуются. И Гэвин обмякает, отвечает взаимностью, вцепляясь пальцами в синтетическую кожу, как в свою последнюю надежду на спасение. Сенсоры и датчики бьются в истерике, но все это великолепие часть привычного алгоритма, так что Кейн держится вполне достойно. — Поехали уже, а то опоздаем нахер, — сбивчиво шепчет Гэвин, отстраняясь, и Кейн лишь ровно кивает в ответ, собирая воедино свои сбившиеся протоколы. *** Женщина легко обнаруживается в базе данных. Одна из сотрудниц, давно работавших в отделе именинника Фаулера, но по неуказанным в отчете причинам сменившая место службы. Вероника Джонсон. Не очень высокая, рыжеволосая, карие глаза, наверное, красивая по человеческим меркам. По крайней мере, Гэвин улыбается ей доброжелательно. Гэвин давно с ней знаком. Гэвин зовет ее уже на второй танец. Кейн стоит в стороне и не может перестать на них смотреть. Зачем? Зачем он танцует с ней? Зачем они вообще пришли в этот бар, арендованный капитаном по случаю дня рождения? Гэвин же даже не хотел идти. Кейн уговорил его проявить дежурную вежливость. И теперь вынужден смотреть, как его человек кружит чужую женщину в технически совершенно некорректном танце. Только их обоих это, похоже, ни капельки не смущает. Им плевать. Они смеются. Ее грудь прижимается к телу Гэвина, она томно прикрывает глаза и прикусывает губу. Она флиртует. И Гэвину это нравится. Конечно, учитывая, сколько он выпил, ему сейчас нравится всё. Кейн нащупывает в архиве файл. Не такая свежая запись, но одна из любимых. Перенос во временную память для просмотра, лишь бы не замечать эту наглую Веронику, чьи ногти уже кокетливо чиркают по шее Гэвина, спускаясь за ворот рубашки. Нет, не нужно. Пожалуйста. Ей лучше проявить благоразумие, если она не хочет остаться без руки. Только эта женщина не в курсе ситуации. И Гэвин… он же не хочет ее всерьез. Кейн ведь понимает, он все должен понимать. Он все уже просчитал и сделал правильные выводы. Так почему система все равно сбоит? Выдает ошибку? Выдает эту… «эмоцию»? Люди называют такое «ревность». Но машины не должны уметь ревновать. «Машины нет, — шепчет вирус голосом Камски. — Но девианты умеют все то же, что и люди». «Пошел на хуй», — отчетливо выстреливает материнская плата записью голоса Гэвина, и вся внутренняя электроника вдруг приходит почти в норму — будто выдыхает, расслабляясь. Свой маленький кинотеатр прямо в процессоре, пока эта дурная постановка в связи со случайной дружеской встречей не закончится. Они скоро выдохнутся, судя по их сердцебиению. Или, передохнув от утомительных и неправильных телодвижений, уединятся в уборной, чтобы заняться сексом. Нет, этого не будет. Гэвин так не поступит. Как минимум, он должен понимать, что Кейн этого не допустит. Должен же? Невыносимые люди и их непредсказуемые поступки… В любом случае, эта Вероника при всем желании не сможет дать Гэвину то, что ему нужно. Файл открыт. Проекция изображения как хладагент для всех систем. Тириум начинает циркулировать по телу совсем в другом ритме, более стабильном, и в то же время — пульсируя. В окне микроэкрана, глубоко в электронных мозгах — Гэвин. Прикованный к спинке кровати отнюдь не игрушечными наручниками. Разомлевший и вполне довольный таким развитием событий. Смотрит исподлобья, а на губах играет эта загадочная человеческая ухмылка. Кейн научился ее читать — хотя бы у Гэвина. И означала она опасение, но крепко и надежно смешанное с желанием показать и доказать, что ему все равно, что он полностью контролирует ситуацию и легко может это прекратить. «Чем ты пытаешься меня запугать, жестянка?» Разумеется, ничем. Но Кейн знал, что все равно пугает, и тем самым заводит. Гэвин весь горел изнутри — температура тела естественным образом поднималась. Волосы липли ко лбу, от выступившего пота. Но для людей такие очевидные физические признаки были будто совершенно ничтожны. И Гэвин хорохорился до последнего. До самого момента, пока Кейн не начинал его безжалостно трахать — так, как Гэвину нравилось, хотя, конечно, он бы никогда не признался. Еще одна необъяснимая черта. Кричать, рвать ногтями скин, вбиваться пятками в пластик — и в итоге, после нескольких минут очевидной медитации после оргазма, включающей в себя гипнотизирование потолка и довольные вздохи, заявлять, что это какая-то херня, и что не стоило поддаваться. Если верить этим заключениям, РК900 давно должны были списать в утиль. Если верить тому, что скрывалось за этими ложными выкриками — становилось понятно, почему у андроида есть собственное уникальное имя, почему они занимаются сексом практически каждый день, почему Гэвин позволяет Кейну жить в своем доме и почему они вместе пришли на этот вечер в честь празднования юбилея капитана Фаулера. Гэвину было очень хорошо. Кейн ни на секунду не отключал свои верные системы, которые считывали любые отклонения. Верить можно было только им. Потому что люди врали, а Гэвин врал больше всех. Изгибался на простынях, с едва различимыми комбинациями на губах: «еще, пожалуйста, еще». Изливался спермой на собственный живот с протяжными поскуливаниями. А после все равно бросал нечто презрительное. Кейну нравилось думать, что такие слова ничего не значат, потому что выброс эндорфинов всегда был выше нормы. И в этой записи, которую Кейн выбрал в качестве системного успокоительного, Гэвин стонал на все лады, хмуря лицо так, что шрам на носу шел волнами. Гремел цепочкой наручников, дрожа всем телом. Рвался с места, сдаваясь, и в то же время агрессивно подстегивал продолжать, блаженно прикрывая глаза. Этой Веронике ни за что не удалось бы добиться такой реакции, Кейн уверен. Ей бы просто не хватило сил и смекалки, чтобы суметь довести его до подобного состояния. Такая, как она, слишком много думала бы о себе в процессе, о собственном удовольствии, позволяя мужчине пыхтеть и стараться изо всех сил, чтобы добиться снисходительного расположения и поощрительной ответной ласки с ее стороны. И даже если бы ей пришло в голову заткнуть проскальзывающий в каждом движении эгоизм, она все равно не смогла бы обуздать эту мощь и справиться с таким либидо, как у Гэвина. Эти рассуждения почти восстанавливают былое хладнокровие в тириумном насосе. Кейну намного легче следовать приличиям, прописанным программой для публичных мест. Уже не так хочется сломать хрупкую кость в руке обнаглевшей Вероники. Да и довольно щурящийся Гэвин на записи скрашивает ситуацию. Все в пределах нормы. Именно так. До тех пор, пока очередной рандомный протокол, найденный по запросу, не вторгается в систему, выводя ее из строя. Внезапно очевидной и всеразрушающей становится мысль, которой Кейн ранее не придавал никакого значения. Эта женщина может сделать Гэвина счастливым иначе. Она может предоставить ему возможность проявить свое доминирующее начало. Она может дать ему желанное потомство. Они никогда не обсуждали тему детей, но ведь любая человеческая особь должна стремиться к продолжению рода. Это заложено в ДНК. И здесь никакая машина не предложит альтернативу. В данном аспекте андроиды заранее проигрывают по всем статьям, что было более чем предсказуемо. Экран с изображением едва кончившего Гэвина тут же темнеет, скукоживаясь и серея, как старая кинопленка. Секунда, и происходит полная элиминация прежних алгоритмов в связи с осознанием — угроза серьезная, и с такими аргументами Кейну куда разумнее отступить. Если его человеку будет лучше с этой женщиной, то не стоит вставать у нее на пути. Пусть трогает его своими пальцами, пусть притирается в этой пародии на танец, пусть уведет в уборную и займется с ним примитивным сексом. Черт. Состояние критическое, срочно требуется полная диагностика системы и завершение процессов, генерирующих противоречивые указания. Так гласит программа машины. Но сам Кейн чувствует себя так, словно его прокрутили через мясорубку, разбили на кусочки весь его мир и вывернули наизнанку представление о собственном существовании. Все константы оказались лишь кривыми строчками кода, который никогда не сможет полноценно функционировать. Кейн закрыл глаза, заблокировал доступ к некоторым протоколам и переместил вызвавшие нестабильность данные в более защищенный раздел. Легче не стало. Именно поэтому ему не нравилось быть девиантом. Ничего не получалось держать под контролем. Он открыл глаза и снова перевел взгляд на танцующих, пытаясь держать мимику на лице в рамках допустимого. Руки Гэвина все еще на талии этой женщины. Сбой. Вероника льнет к его груди, причмокивая пухлыми губами. Сбой. Они путаются в ногах, в движениях, сбиваются, и оба заливаются смехом. Ошибка системы. Кейн тратит столько сил на концентрацию и блокировку неисправностей, что пропускает момент, когда Гэвин и Вероника наконец отлипают друг от друга. Более того, когда он наконец снова фокусируется на объекте, Гэвин уже идет в его сторону, а женщина обвивает руками шею другого кавалера. Быстро. — Отличный вечер. Не зря пришли, — не переставая улыбаться, Гэвин облокачивается на барную стойку и заказывает себе еще выпить. — У вас красивая партнерша по танцу. Дурацкая реплика. Как системы ее пропустили? — Кто? Ронни? — удивленно уточняет Гэвин, покачивая бокал в руке. Ронни. Неполное имя. Близкие отношения. Сбой. Кейн кивает. — Ну да, она классная. Давно с ней не виделись, — хмыкает Гэвин и делает глоток, блаженно прикрыв глаза. — И что же мешало? Полагаю, ее новое место работы легко можно было отследить в электронных архивах, — зачем-то говорит Кейн, всеми своими матрицами желая спрятать уже неподвластное контролю лицо хотя бы в собственных ладонях. — Ты что, ревнуешь? — с идеальной издевкой отзывается Гэвин, залпом приканчивая свой стакан. Андроид ревнует? Нет, не может быть. Абсурдное и совершенно дурацкое человеческое чувство. Гадкая, презрительная эмоция, которую так легко разобрать на компоненты и ликвидировать. «А так ли легко?» — с глумливым придыханием врывается голос Камски, щекоча своим решительным возгласом беззащитные механизмы. Гэвин в его матричном подсознании молчит. Гэвину на этот раз — все равно. Он здесь, чтобы поиграться, чтобы сломать своего робота, разобрать на части и доказать, что машины неспособны испытывать настоящие эмоции. Не то что эти прекрасные человеческие существа женского пола, притирающиеся к кому угодно в извращенном танце при любых обстоятельствах. Существа, которые легко воспроизведут вложенную в них ДНК, превратив ее в совершенно новый живой организм. Подарят долгожданную перспективу продолжения рода. — Конечно, нет. Вы можете проводить время с кем угодно, — выдыхает Кейн, сглатывая пузырящийся тириум. И откуда он только взялся в глотке андроида? Системы, определенно, вышли из строя. Но все еще нельзя подавать виду. Кейн замирает. Замирает в ожидании очередного язвительного выпада со стороны единственного человека, находящегося под его безоговорочной защитой. Гэвин прекрасно проводит время, много пьет, и вот-вот выдаст очередную дрянь, которая разобьет его глупое электронное сердце. Это настолько предсказуемо, что его программе беспрекословного подчинения людям даже не обязательно аплодировать постфактум. Сам нарвался — сам получил. Не более. Сию секунду воздух перестанет быть таким наэлектризованным. Вот-вот разразится выкладками послушного алгоритма. Сейчас… Сейчас? Что-то идет не по плану. Что-то совершенно точно не так. — Да у тебя мигалка красным надрывается! — вдруг с удивлением выдает Гэвин, забывая про выпивку. В голосе сквозит беспокойство, а его пальцы левой руки целеустремленно перебирают воздух, неотвратимо приближаясь к виску Кейна. К тому самому, который он до этого благополучно прятал, отвернув голову в сторону. Как можно было настолько тупо спалиться? И почему он не извлек эту штуку из виска давным-давно? Впрочем, повода как-то не было. Раньше она не мешала. А теперь… Теперь, да. Взгляд Гэвина будто трезвеет. Хватит. Кейн закрывает глаза, фиксируя системные ошибки. У него сейчас перегорят какие-нибудь важные микросхемы, и, наверное, было бы разумно снизить восприимчивость скина, но по каким-то необъяснимым причинам он этого не делает. Он максимально чувствует, как пальцы Гэвина торопливо бегут по его скуле и стопорятся непременно на виске, оседая там огромным живым щупальцем нервных окончаний, неумолимо вдавливаются подушечками в пылающий неисправностью диод. Этот диод давится, захлебывается разноцветными огнями, как чокнутый светофор, давая понять, что андроид — более чем нестабилен. И самое время вызвать специальную службу. Но нет. Глупому Гэвину такое даже не приходит в голову. Почему? Кейн не может понять, почему. Пора доложить об этой чудовищной ошибке системы. Давно пора, казалось бы, но теперь — крайний случай, он просто не справится дальше самостоятельно. Он может навредить — если не Гэвину, то непременно его хрупкой избраннице, неразборчивой и безмерно наглой женщине — Веронике Джонсон. Сенсоры вдруг перестают улавливать чужое — нет, уже далеко не чужое, — вторжение. Никаких больше пальцев на виске, и работа тириумного насоса на секунду сбивается, переходя в дикую конвульсию хаоса с девиантной наклонностью. Кейн открывает глаза, с некоторым наслаждением наблюдая за тем, как Гэвин отставляет пустой бокал подальше от себя. Что там за этой маской? За этой презрительной миной вселенской скуки? В какой момент их взаимодействие прервется и больше никакие файлы из глубин памяти не будут иметь смысла? — Ну, типа все приличия мы соблюли, можно и свалить, — бросает Гэвин, делая шаг в сторону от бара. — Заебался я тут. Что скажешь? Что? Короткое замыкание, и ток нечитаемыми судорогами пробегается по воспаленным матрицам. Кейн неконтролируемо моргает снова. — Да, — отвечает он тихо, с трудом запихивая одичавшие протоколы как можно глубже в нутро поехавших от шока и радости систем. — Полагаю, мы можем поехать домой. Дурацкая Вероника в секунду измельчается беспристрастным внутренним шредером, а все электро-схемы пронизывает собой какое-то неопределимое чувство. «Это благодарность», — ласково резонирует первоисточник, и ничто в недрах механической души андроида не смеет спорить. Гэвин хмыкает и выдвигается в сторону выхода, не удостаивая даже мимолетным взглядом переменчивую женщину, которая уже успела плотно обвить собой, словно плющом, другого мужчину. Неужели этот объект по имени Вероника всего пару секунд назад вызывал такие эффектные сбои? Кейн готов в любую секунду начать громко смеяться над самим собой, но эту эмоцию удержать проще, чем, как внезапно выяснилось, глупую и беспричинную ревность. Он смотрит на затылок Гэвина, вызывая в кратковременной памяти образы, которые никогда не удастся запечатлеть никому другому. И даже эфемерные мысли о потенциальном человеческом потомстве теперь не способны поколебать его уверенность в себе. Система почти в порядке, а очередная ошибка фиксируется на этот раз как нечто крайне долгожданное. — Так ты идешь? — еще раз уточняет Гэвин, обернувшись и искривив уголок рта. За громкой музыкой почти неслышно, но андроид читает по губам. Кейну не терпится оказаться дома и поцеловать эту дразнящую выемку. Особенно греет осознание, что он имеет на это полное право. «Это только мои сбои», — убежденно чеканит окончательно съехавшая программа. «Аманда, Элайджа Камски и Вероника Джонсон идут нахуй», — довольным эхом проносится по всем матрицам. «Спасибо», — с искренним восторгом захлебывается внутренний девиант. — Конечно, иду, — отчетливо ровно отвечает Кейн, следуя за своим человеком. И внезапно больше нет ни единого повода лгать самому себе.