Необычный бар

— Выпрямись, — в который уже раз попросил Гена в ультимативной форме, проходя мимо. — Не могу, я пишу, — в который раз ответила я. Ну что поделать, надо, надо согнуться в зюзю и заглядывать под руку, чтобы написать все действительно красиво. — Пиздец, а потом она на шею жалуется, — пробухтел мужчина, разваливаясь на диване. В чем его самая классная особенность — он может ворчать, как старая бабка, но, если предмет ворчания не слишком проблемный, не будет мешать. Да, за выход на улицу без шапки можно получить пиздюлей, буквально, физически, и он гарантированно не постремается свидетелей. Даже купил шапку и носит в кармане, чтобы при случае с матюками натянуть ее мне на голову и дать подзатыльник. Кого-то такое отношение ко мне напрягает, одногруппницы уже пару раз интересовались, не лупит ли он меня, но я-то знаю, что это забота в чистом виде, в кристально чистом. Просто такая вот своеобразная, ну вот такой он человек-поганка. Все у него через мат. Но сегодня Гена удивительно благодушен, мурлычет что-то себе под нос и даже не обматерил открывашку, которая сломалась вместо того, чтобы снять крышку с бутылки пива. Вон разлёгся на диване, хотя в это время обычно сидит в баре, шесть вечера, как-никак, футбол смотрит, не матюкает кривоногих и судью, что очень странно. Никогда не видела его ещё в настолько хорошем настроении, обычно хорошее настроение сопровождается матами с веселой интонацией. Уж кто-то, а Гена может придать словам «пиздец» и «блять» тысячу оттенков одной только интонацией. — Ген? — окликнула я, выводя последнюю букву. — Что на ужин хочешь? — Если не влом готовить, то пасту какую-нибудь, — мирно откликнулся он. Ну да, мы обычно ужинаем в баре и не особо запариваемся, хотя сегодня можно и дома, а то внизу народу многовато — пятнадцатое февраля, ажиотаж ещё не прошел. — С курицей? — предложила я, вспоминая, что есть в холодильнике. — Не надо самопожертвований, — донеслось с дивана, ровно так, без эмоций. До меня доходило пару секунд, и Гена прыснул одновременно со мной, явно не удержав смех в себе. — Тогда с цианидом, — смеясь, я захлопнула скетчбук и убрала в выделенный для меня ящик письменного стола. Вот это Гена, точно, всегда может превратить что угодно в анекдот, даже бытовуху. И в такие моменты вместо того, чтобы обижаться, я только понимаю, как сильно его люблю. Какое он у меня, всё-таки, придурашное чудо. Шутки не всегда тонкие, но никогда не обидные, и всегда смешные. Копошась у плиты, я никак не могла перестать улыбаться. Он постоянно корректирует свое поведение, чтобы мне было лучше — на день Святого Валентина подарил курс каллиграфии и новый скетчбук для него, правда, зачем купил набор дохуя дорогих линеров, непонятно, но это все от незнания, не сказала бы, что я недовольна; быстро запомнил, что я люблю, и частенько притаскивал из магазина всякие мелкие вкусняхи в виде сюрприза; терпит мои шуточки про гейство, причем стоически, хотя поначалу за особо грубые я едва не схлопотала казнь щекоткой. Я старалась внимательнее относиться к нему в ответ, но его, казалось, и так все устраивало донельзя — он брал меня с собой на посиделки с друзьями, не стеснялся меня и вообще ни на что не жаловался. Иногда в приступе всеобъемлющей любви, которую было никак не выплеснуть, я не могла отлипнуть от него часами, и это его тоже устраивало — он таскал меня по бару на себе, как ручную обезьянку, и не возникал. Наверное, он уже просто знает, что ему нужно от жизни и от женщины, вот и выбрал себе подходящую. Приятно было думать, что я для него подходящая. Потрясающий мужик, что ни говори. — Так вкусно пахнет, будто уже готово. Я замерла на середине помешивания. «Будто», блять! Где Гена, а где литературный язык вообще? В его стиле было бы «ебать, как охуенно пахнет, уже можно идти хавать?», а не «будто»! — Ты себя хорошо чувствуешь? — выключив готовую пасту, я подошла к дивану, перегнулась через спинку и коснулась губами его лба. — Ну да, а что? — приподняв брови, он вдруг очень хитро улыбнулся. — Просто пытаюсь произвести впечатление на одну библиотекаршу. Наклонившись ниже, я повисла на животе на спинке, поджав ноги. — Не поздновато ли? — улыбнувшись в поцелуй, я ухватилась за его майку, чтобы не завалиться назад. — Знаешь, что? — нахмурившись, он скрестил руки на груди. — Меня заебала вся эта романтичная хуйня, вот что! Я, блять, слишком хорошо ныкаю подарки! Пиздуй открывай коробку с ручками, блять, затрахался ждать! — Вот, теперь вижу, что не заболел, — смеясь, я пошлепала к столу. — И носки надень, блять, пол ледяной! — грозно донеслось из-за спины. С интересом распечатав линеры, я вывалила их на столешницу. Может, всё-таки сертификат? Выпало что-то круглое и укатилось за стол, пришлось с кряхтением лезть доставать. И, разглядев это что-то, я выпрямилась так резко, что приложилась головой о край стола. — Ну еб твою, ты ж так не доживешь до свадьбы, — тихо смеясь, мужчина опустился рядом на колени, прижал к себе, чмокнул пострадавшую макушку, — она же будет, правда? Без слов кивая, я притянула его целоваться. Боже мой, я выхожу замуж. Думала, никогда со мной этого не случится, но я не могу отказать, нет, нет, совсем не могу, только не такому мужику. Жадно вылизывая мой рот, Гена усадил меня на стол, потянул вверх футболку. Лихорадочно выпутываясь из одежды, мы крепко друг к другу прижимались, и он без стеснения демонстрировал мне свой стояк, притираясь им к бедру. Когда у него в кармане завопил телефон, я разочарованно застонала в поцелуй. — Ну? — враждебно рыкнул в трубку Гена, одной рукой распечатывая новую пачку презервативов и высыпая их на стол. — А что, он уже уходит? Бля, ну подпиши сам, я тут, блять, предложение делаю, мы будем заняты ещё пару часов. Разумеется, на следующий день, когда я пришла на свою смену, меня встретили аплодисменты и свист. Парни все по очереди посмотрели кольцо, поздравили меня и суетились ну совсем как девчонки. Я сразу пригласила их всех на девичник, потому что больше у меня никого такого близкого нет, а одногруппниц звать не очень хотелось. — Ты береги его, — негромко попросил Витя, пока ждал кофе для клиента, — он у нас, знаешь ли, на вес золота. Девчонки хотят друга-гея, чтобы быть уверенными в чистой дружбе, а нам за этим же наш непоколебимый натуральный натурал. — Да уж, буду беречь, куда денусь, — улыбнулась я, выставляя на стойку чашку на блюдце. — Когда решили пожениться? — полюбопытствовал Ростик, встряхивая шейкер. Мой шейкер, который подарок, торжественно стоял на полочке, теперь Гена только в нем все коктейли делал, если вообще за это брался. — Мы об этом ещё пока не говорили, — пожала плечами я, — ещё будет время обсудить. В начале вечера не так много клиентов, так что я прислонилась спиной к стойке и прикрыла глаза, потирая кольцо на безымянном пальце. Странное и очень приятное чувство — принадлежать кому-то. Пусть даже небритому бармену-матершиннику, распиздяю и баламуту. Рядом тихо мявкнул Куджо, я погладила его, почесала под подбородком и налила в блюдечко сливок. — Мне кофе, черный, как моя душа, пожалуйста, — официально попросил Гена, пристраиваясь за стойкой и тиская оживившегося кота. У них очень тесные взаимоотношения, когда-то суровый бармен подобрал ещё слепого котенка на улице в первые заморозки. — Ваш кофе, точно как ваша душа, — отчиталась я, ставя на стойку картонный стакан с крышкой, в каких кофе пили сотрудники. Сделав первый глоток, мужчина закашлялся и выдохнул: — Это, блять, что? — Латте с ванилью, корицей, карамелью и зефирками, — отчиталась я. Ростик рядом заржал так, что уронил бокал и со всхлипами сполз под стойку собирать осколки. — За это тебя и люблю, сучка, — прищурившись, оскалился мой жених, — но выебу. Можно подумать, без этого бы не выебал. Можно подумать, я против.