ШЕРЛОК

Эти существа были всегда ...Для атмосферы планеты это абсолютно нормально Человек-мотылёк The Mothman Prophecies

встреча Он увидел себя. Изящное существо, словно вырезанное из слоновой кости, с ярко-зелёными глазами и волосами чернее самой чёрной ночи, спадающими на высокую шею. Он был прекрасен и этот факт взволновал его, хотя до этой минуты ему бы и в голову не пришло задумываться о собственной внешности. Для того, кто невидим, вряд ли имеет значение, сколь стройно его тело и зелены глаза, а он всегда был невидимым. * Он не знал, откуда появлялся и куда исчезал в те минуты (века? тысячелетия?), когда не помнил себя. Вдруг возникая в каком-то определённом месте, он осматривался и задерживался там на какое-то время, если тело ощущало тепло и комфорт (у него было тело, он знал это абсолютно точно, как знал предназначение каждой травинки на Земле и каждой пылинки в Космосе), но улетучивался в одно мгновение, если по коже бежал протестующий холод. На Земле достаточно места, чтобы выбрать лучшее для себя, — так он считал. Красота окружения, равно как и дивные ароматы, не играли решающей роли. Он мог леденеть и задыхаться среди самых роскошных цветов и буйных лиан, свивающихся в длинные изумрудные косы, и блаженно улыбаться, лежа в простой луговой траве, свободно раскинув руки и ноги, жмурясь и источая удовольствие каждой открывшейся порой. В такие мгновения удовольствие переполняло его — живое, дышащее, сладкое, — и он делился им с безрассудной щедростью, напитывая им землю и воздух и не думая, что, возможно, оно имеет пределы. Земля была средой его обитания. Его не тянуло к звёздам и далёким планетам, хотя он мог перемещаться из одной точки пространства в другую со скоростью мысли и лёгкостью вдоха. Широта этого пространства не имела значения, он подозревал, что с той же лёгкостью мог оказаться в другой галактике и, возможно, однажды он так и сделает; но пока его устраивала Земля, маленькая и уютная, её певучие звуки, её благородство и красота. Он был свободен, над ним не довлела посторонняя воля, его легкокрылая жизнь и светлый, открытый разум принадлежали только ему, а отсутствие Плана и хаотичность собственных миграций он считал частью некой Системы, о которой, говоря по правде, не имел чёткого представления и до которой ему не было дела. * В этом лесу он очутился так же внезапно, как и в любом другом месте — на вершине горы, например, или на ослепительно белом поле Северного Ледовитого океана. (Помнится, он шлёпнулся тогда прямо на загривок одиноко дремлющего моржа и тот испуганно заревел, дёрнувшись из стороны в сторону своей огромной морщинистой тушей; это было не очень приятно, хотя и забавно, а позабавиться он любил; тем не менее он рад, что такое случилось с ним только однажды.) Внезапность не раздражала его — напротив, это было захватывающе. Предвкушение жарким солнцем горело в его крови, он не знал, что такое усталость, и даже если иногда у него возникали вопросы, он беззаботно их отметал — что толку в вопросах, на которые не получаешь ответа. К тому же его неспокойная душа страстно жаждала впечатлений — любых, даже не самых приятных… — Ты голый, — сказал человек, в спину которого он чуть не врезался, и который, обернувшись на тонкий, неопределённый звук, смотрел на него потрясённо и немного испуганно. Так он увидел себя — глазами этого человека, в первый и единственный раз. И был потрясён не меньше. Он никогда не подходил к людям так близко. Человечество не привлекало его как предмет наблюдения; природа, живая и неживая, с её непостижимыми загадками и бесчисленными метаморфозами, давала гораздо больше пищи для ума, чем копошение рода людского. Он старательно избегал даже самого отдалённого, самого незначительного контакта, а сейчас едва не сбил человека с ног. Как такое могло случиться? Непонятного рода энергия неслась под его кожей, давая ощущение покалывания и озноба. Хотелось передёрнуть плечами, переступить с ноги на ногу, тряхнуть волосами, которые, как ему казалось, искрились на самых кончиках, — хоть что-то сделать со своим видимым телом, сразу же ставшим слишком тяжёлым и слишком осязаемым. Но он стоял как вкопанный и не шевелился. Какое-то время они оба молчали, с детской откровенностью рассматривая друг друга. — Кто ты? — наконец спросил человек; его глаза горели отголоском испуга. — Как ты здесь оказался? Почему ты раздет? Это что, какая-то тематическая вечеринка? Ты перебрал? Обдолбался? Заблудился? Откуда ты? — Он забрасывал его вопросами, а потом перевёл дыхание и спросил: — Ты вообще человек? — Нет. Так он услышал свой голос — сочный и низкий, буря и солнечный свет, совершенство. Тоже в первый и единственный раз. — Отлично. Почему-то я так и подумал. Сейчас мне полагается наложить от страха в штаны. — Человек смотрел на него беспомощно, но в то же время пристально, задержав немигающий взгляд на несколько долгих мгновений, а потом, прочистив горло, задал очередной — осторожный — вопрос: — Наверное, эм… нет смысла спрашивать твоё имя? Или ты всё-таки скажешь его? Как тебя зовут? Имя? У него не было имени. Вряд ли он задумывался о существовании чего-то такого, как имя. Да и зачем ему имя? Никто и никогда не звал его, никого и никогда не было рядом, только он сам, один… Он отрицательно качнул головой. — Ладно, — сказал человек и улыбнулся — так неожиданно и светло, что он вздрогнул. — Нет так нет. Не буду настаивать. А я — Джон. Послушай, — он вдруг засуетился, пряча глаза, — возьми мою куртку. Холод собачий, а ты… — Мне не бывает холодно. Он говорил правду. Единственный холод, который он мог испытывать, это холод отторжения. «Неприятное место… Злое место… Скучное место… Пустое…» Этот холод он ненавидел больше всего на свете — больше тошнотворных запахов и уродства — и спешил убраться подальше. Однако сейчас всё его существо было окутано золотом тепла и уюта; оно переливалось, находясь в непрерывном движении и перетекая из густо-жёлтого в нежно-лимонный. Человек этого не видел — конечно, как бы он мог увидеть! — но это было красиво. И лес, не густой, ухоженный, с пожелтевшей листвой и пока ещё мягкой травой, был тоже красив и вполне мог стать его домом. Он мог бы остаться здесь навсегда. Желание возникло стихийно — нелогичное и безрассудное, но острое, как чёрные иглы морского убийцы*. Впервые ему захотелось где-то остаться, и это ошеломило его своей почти атакующей силой. Какое-то время он находился в смятении, не зная, хорошо это или плохо, и чем это может ему грозить. Он зажмурился, прислушиваясь к себе — к тому, как разгоралось в нём это желание, как завладевало им, заражая собой его кровь и его дух. Что со мной… — Где ты?! Он недоумённо распахнул глаза — что значит «где»? — Я здесь, — выпалил он, чувствуя нарастание паники. А потом крикнул что есть силы: — Здесь! Взгляд человека метался, и сам он метался, от дерева к дереву, бестолково и неуклюже: искал. — Куда ты подевался, чёрт бы тебя побрал?! Эй, отзовись! Да что ж такое-то… Эй! Он понял, что человек больше не видит его. И не слышит. …Человек уходил, поминутно оглядываясь, а он маячил у него за плечами, буквально дышал в затылок и не отставал ни на шаг. А потом резко остановился и повернул назад, и долго ходил по кругу, опоясывая незримыми кольцами ствол старой берёзы, вблизи которой состоялось их удивительное знакомство. Лицо человека отпечаталось в его памяти: простое, тронутое временем и печалями, усталое, разочарованное. Улыбнувшись, человек помолодел, словно освежённая ливнем трава, — это он тоже запомнил. Этот невероятный эффект ослепления. В тот же вечер, слыша отчётливый внутренний зов, он отправился к его дому, так уверенно, словно кто-то вёл его за руку. Именно отправился, а не чиркнул собой как спичкой, полыхнув уже где-то за тридевять земель, и шёл, загребая листья босыми ступнями, наслаждаясь прожилками черешков, застревающих между пальцами. Ощущения были приятными — живыми. Может быть, я тоже человек, мелькнула мысль, только другой? Конечно, это было не так, да и не могло быть так, но мысль понравилась ему и он позволил ей задержаться — ненадолго, на время пути. Главное, чтобы не чудовище, решил он в итоге, впервые всерьёз задумавшись, кто он такой. Кто он такой? Как долго он летит в никуда, и насколько ограничен его полёт? Он вечен? Бессмертен? Или предел всё-таки существует? Ничего из этого он не знал. Но в любом случае он был вне времён и пространств. Что-то неведомое было заложено в сложной структуре его бытия — что-то оберегающее и надёжное. Он подозревал, что периоды отсутствия (сна), когда он совершенно не помнил себя, впадая в своеобразную ментальную спячку, являются частью всё той же чётко отрегулированной системы, в которой он занимает своё законное место, и созданы для его же блага, защищая от скуки, тоски, боли — от всего того, что могло бы его огорчить и уж тем более заставить страдать. Вероятно, он был неким источником удовольствия для себя самого. Лёгким и добродушным. Не претендующим на величие. Не причиняющим вреда. Невинным. Если он и был чудовищем, то определённо от слова «чудо»… Дом человека (Джона) был небольшим и самым обычным, он стоял на отшибе, почти у границы леса. За ним простирались обширные поля с редкими клочками кустарника, и только поодаль виднелись крыши таких же обычных домов — не роскошных дворцов и не мрачных замков, которых он успел повидать немало. Обычное человеческое жильё. Осенний вечер приходит рано, сумерки уже наступили, в доме Джона светились окна, и он подошёл поближе. Но заглядывать в окна не стал — всё в нём взбунтовалось против этого шага, как будто за слабым свечением скрывалась что-то, чего он не сможет вынести. Нет, сказал он себе, и ушёл — назад, к берёзе, ждать. Позже, в полудрёме, а может быть, в лёгкой прострации сидя возле истёртого, потемневшего от долгой жизни ствола, он подумал, что не только любопытство влекло его к дому  — он соскучился по своему человеку. * Назавтра человек появился снова и встал у берёзы, даже не пытаясь заговорить с «невидимкой», который «вполне вероятно, первый привет от моей поехавшей крыши». Он пробормотал это очень тихо — на грани слышимости, после чего, хлопнув ладонью по глухо отозвавшемуся стволу, произнёс «ладно» и ушёл — почти убежал, на этот раз не оглядываясь. Человек казался подавленным, от него веяло болью, грустью и — одиночеством, таким огромным, что заныло в груди. Ему хотелось броситься следом, обнять человека своим золотым теплом, вернуть его к старой берёзе, поставить прямо перед собой и смотреть, смотреть — на его лицо, на его светлые волосы, на его губы, дожидаясь хотя бы тени улыбки. Однако, поразмыслив, он не стал этого делать. Возможно, у человека (Джона, но пока ему было непривычно думать о ком-то по имени) свои дела — человеческие, важные. Гораздо важнее, чем общение с… пустотой. Зачем тянуть его к берёзе насильно? Может быть, ему просто не верится, что с ним могло приключиться чудо. Люди не склонны верить в чудеса, тем более вот так, сразу, и Джон не исключение. Это можно понять. Нельзя понять только боль, что разливалась вокруг него колышущимся тусклым туманом; он видел его не менее отчётливо, чем золото и тепло. Но и эта тайна недолго останется тайной — почему-то он был уверен, что разгадка не за горами. Главное, что Джон вернётся — за чудом, потому что чудеса заразительны и необходимы. Возможно, он будет чуть веселее. Возможно, начнет разговор — расскажет что-нибудь о себе. Возможно, снова увидит и услышит его… * Он почувствовал человека издалека и тут же вскочил на ноги. Не было смысла себя утруждать, как на привязи сидя возле берёзы, ведь ему ничего не стоило примчать сюда за одну секунду из любой точки леса, едва заслышав шаги. Но ему казалось, что так надёжнее, и он не покидал облюбованного места даже на миг. На этот раз человек не молчал. Он почти ворвался в лес, создавая шум, пугая мелкую живность и всем своим видом излучая решимость. — Привет, — сказал он, останавливаясь, и — снова улыбнулся, словно вспыхнув изнутри чистым светом. Сегодня он был в другом настроении — в том, что при определённых условиях можно считать хорошим. — Ты ещё здесь? Ещё бегаешь по лесу голышом? Хотел бы я, чтобы это было так. Со мной никогда не случалось ничего похожего, поэтому я… Даже не знаю, что сказать. В общем, я пришёл. Привет. Человека не было целых три дня. Он так устал в ожидании, что даже не пытался называть его Джоном, и называл просто — человек, сухо и отчуждённо. К концу третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, когда его нервы тоненько подвывали, а человек всё не шёл, он еле сдержал порыв подлететь к его дому и обрушиться на крышу разгневанным ветром. Где тебя носит, человек?! Почему ты бросил меня?! Но увидев его, он тут же забыл все недоразумения и даже попробовал улыбнуться в ответ. У него почти получилось, и от этого несложного действия по лицу побежали слабые, приятные токи. Привет, Джон. — Думаю, мне пора, — вдруг произнёс Джон, и сразу как-то сник, свет в нём потускнел, а затем и вовсе погас. Он негодующе вскинул голову. Затрясся в бессильной ярости. Как это — «пора»?! Я ждал тебя ужасных три дня, а теперь ты не можешь задержаться даже на миг?! Какого чёрта?! Погрузить этот лес в непроглядный мрак, чтобы ты навеки потерялся в нём, да?! Напустить на тебя ливень с градом?! Вырвать с корнем деревья?! Или спалить твой дом, чтобы тебе некуда было спешить?! Он бесновался, то взмывая вверх, то снова опускаясь на землю — весь сплошное разочарование и гнев. Но, присмотревшись внимательнее, увидел, что перед ним всё тот же измученный человек, и боль его стала ещё сильнее — сконцентрировалась внутри, залегла на самую глубину, как нечто, не имеющее срока давности. Он догадался, что короткое воодушевление человека было всего лишь маской, возможно, надетой ради него, и простил ему всё. Хорошо, Джон, иди. Раз надо, иди. Я буду ждать на этом же месте. Джон уходил неохотно. Его спина была напряжённо прямой — как и его неширокие плечи. * На следующий день, снова ближе к закату, Джон уже стоял у берёзы и озирался по сторонам. Сегодня он укутал шею шарфом и надел перчатки, из чего можно было сделать вывод, что осень вступает в свою настоящую пору — с частыми дождями и ледяными ветрами. Скоро трава пожухнет, станет бесцветной и жёсткой. Листья облетят, открывая взору низкое серое небо. Но это не пугало его. Неприютность пейзажа тревожила его не больше, чем перемена погоды. Главное, чтобы ненастье не испугало Джона, чтобы он не забыл дорогу сюда, чтобы его голос звучал приветливо — ну или просто звучал… — Чертовщина какая-то, — между тем пробормотал Джон и насторожённо прислушался к лесу. — Что я здесь делаю, идиот несчастный? — Потом он сказал уже громче — почти прокричал: — Эй! Ты здесь? — И снова прислушался. — Прости, сегодня я тоже заскочил на минутку — вдруг увижу и услышу тебя. Но, похоже, ты продолжаешь прятаться. Ладно. Прячься. Может быть, завтра или послезавтра, или через неделю ты будешь сговорчивее. — Следующее слово он прошептал еле слышно, после тяжёлой паузы: — Шерлок. И умолк — застыл, словно каждый мускул в нём превратился в лёд. В его глазах плыл неопознанный ужас, губы подрагивали и кривились. Он терпеливо ждал, не понимая, что происходит, и почему ему кажется, что Джон вот-вот заплачет. Наконец Джон встряхнулся и поднял голову вверх, утопая взглядом в поредевшей кроне дерева, к которому обессиленно привалился плечом. Он не заплакал — только дышал часто и горячо. — Я схожу с ума, — сказал он всё так же тихо. — Я всё ещё схожу по нему с ума. Потом его голос немного окреп, в нём промелькнула странная ожесточённость, как будто Джон на что-то решился и теперь обязательно настоит на своём. — Послушай. Я чувствую себя до чёртиков глупо, я весь вспотел, и у меня дрожат руки, но… Позволь мне называть тебя так — Шерлок. — Он заговорил быстро, взахлёб: — Мне очень хочется произносить это имя. Я сотни раз произносил его мысленно, но никогда — вслух, и меня разорвёт, понимаешь, просто разорвёт на куски, если я этого не сделаю. — Он потёр руками лицо — сильно, до красных пятен, а потом твёрдо закончил: — И пусть я окончательно спятил, но — привет, Шерлок. Он и сам догадался, что это — имя. Имя, которого у него никогда не было. Он мгновенно пропустил его через себя, пробуя всеми органами чувств, как будто слово могло обладать вкусом, цветом и запахом. И силой. Но в этом он решил разобраться потом — наедине с собой и тишиной. — Мне жаль, но я действительно не могу задержаться. Пока. Ещё увидимся. Джон пробирался к выходу, странно петляя, обхватывая руками стволы, цепляясь за ветки и кустики, несколько раз он споткнулся о корни, словно ноги плохо держали его. Он не двинулся следом за ним, но ночью вышел из леса и долго смотрел на дом, погружённый в непроглядную темноту. Он думал, каково это — жить в доме? Приятно это или холодно? Потом он пришёл к выводу, что всё зависит от дома и от того, кто в нём. * На этот раз Джон подошёл незаметно, но, возможно, виной тому глубокая медитативная задумчивость, в которую он погрузился с утра. Было солнечно и тепло, осеннее солнце внезапно расщедрилось, своими лучами, ещё полными силы, разогнав небесную хмарь и согрев всё вокруг. Даже примолкнувшие, сонные птицы не на шутку расшумелись, своим гомоном и пересвистами мешая плавному течению его мыслей. — Привет, Шерлок. Ты здесь? — привычно поздоровался Джон. — Я тут принёс кое-что, вдруг ты голоден. Ты же не питаешься воздухом, верно? — Он положил небольшой свёрток на листья, мимолетным жестом коснувшись бледно-сиреневой бумаги. А потом накинулся на него с упрёками: — Какое ты всё-таки упрямое существо! Почему ты не хочешь мне показаться? Если тебя смущает, что ты… в общем, не совсем одет, то это вообще не проблема. Я могу поделиться частью своего гардероба — штаны, свитер, что там ещё… Конечно, вряд ли хоть что-то тебе подойдет, я же коротышка, а ты просто бог, но если причина в этом, я что-нибудь придумаю, обещаю. Дай знать, что слушаешь. Можешь сломать ветку и треснуть меня ею по голове, я не обижусь. Джон уселся под деревом, свернув ноги калачиком и скрестив на груди руки. — Я жду. Это был удар ниже пояса, хотя Джон об этом не подозревал. Ему всегда хотелось обозначить своё присутствие — невыносимо, даже кожа зудела; но он почему-то не мог. Я чёртов призрак, сокрушался он, я могу залететь на Луну и расшвырять все её лунные камни, но не могу сорвать листок с этого дерева и опустить ему на плечо. Почему?! Он не понимал. Минуты бежали. Джон молчал, глядя прямо перед собой. Несмотря на горечь раздумий, он наблюдал за ним с большим интересом, и это приносило ему удовольствие. Мимика Джона была уютной и очень милой: он хмурился, высоко поднимал брови, моргал, дёргал носом, поджимал губы, а потом смешно выпячивал их… В целом это могло продолжаться сколько угодно. Но не для Джона. — Ладно, — ворчливо бросил тот и начал неуклюже подниматься на ноги, — твоя взяла. Будем считать, что ты здесь. О господи, я не чувствую собственной задницы! — Он слегка потянулся, помассировал плечи, а потом смущённо откашлялся и сказал: — Слушай… Пока я сидел тут истуканом, мне пришло в голову — вдруг ты злишься, что я зову тебя… так. Но… Я же всё равно не знаю твоего настоящего имени, а Шерлок… — Джон закрыл глаза и, кажется, даже задержал дыхание; а может быть, ему просто стало трудно дышать, — … по-моему, звучит потрясающе. — Не обижайся, ладно? Я не обижаюсь. Вовсе нет! И не злюсь. Мне нравится это имя, оно в самом деле звучит потрясающе. О Джон. Он медленно осел на землю и обхватил руками колени, уткнулся в них головой, крепко зажмурился. Он был в отчаянии. Невидимый и бесполезный — для чего он здесь? — Я так счастлив, что ты появился, — услышал он и вздрогнул всем телом. — Давно уже не был так счастлив. Вот, поешь… если сможешь. В бледно-сиреневом свёртке лежали яблоки и витой, красиво запечённый хлеб. Смесь ароматов была божественной, он вбирал её торопливо и жадно, насыщался ею, блаженствовал. Но голода он тоже не знал, как и не осознавал своей наготы — до этой встречи. Собственная природа удивляла его всё больше и больше: что же он за создание, что за небыль такая, чей причудливый замысел? Неужели это так и останется по ту сторону его знаний? Но он делал счастливым Джона — пока этого знания ему было достаточно. * Он потерялся во времени. * Джон навещал его часто. Иногда визит был слишком коротким, чтобы не вызвать досаду. Он понимал, что Джон еле вырвался, и был благодарен ему за это, но всё равно в груди становилось пусто и гулко. Он обнимал берёзу и прижимался к ней лбом. Но бывало, Джон задерживался надолго, не спеша прогуливался по лесу — так, как мог бы прогуливаться с кем-то вдвоем, — и молчал. Это молчание не тяготило, скорее наоборот — сближало их. Когда двое идут по лесу бок о бок и молчат, в этом есть что-то очень интимное, с Шерлоком наверняка было бы точно так же, думал он. Джон вообще предпочитал молчание болтовне. Однако время от времени он заводил разговор — о своей работе, к примеру, и сразу же оживлялся, как будто выпускал что-то из самой души. Шаг его становился бодрее, взгляд горделиво сиял. Джон был врачом, хирургом (какие мужественные слова!), спасал людей, работу свою любил и конечно же ему было что вспомнить. Говоря по правде, он мало что понимал, но слушал внимательно — как слушал Джона всегда, даже если тот просто насвистывал. Только упоминания о войне неприятно его тревожили; они холодили кожу, разрушая привычный комфорт. К тому же он ни разу не видел войну и не представлял, для чего люди убивают друг друга, какая идея в этом заложена, какая глобальная вселенская мысль. Но справедливости ради, такое случилось лишь раз — лишь раз Джон затронул тему войны, в один особенно мрачный вечер, когда на лес уже опустилась тьма, и грустный Джон как будто прятался в ней, и был едва различим. Он шёл рядом и неслышно вздыхал вместе с Джоном, а потом проводил его до самого дома. покаяние

…И внезапно я всё понял. Всё. Джон, ты помнишь, когда в последний раз был счастлив?.. Человек-мотылёк The Mothman Prophecies

— Я не знаю, для чего прихожу сюда. Все в нём затрепетало, как пламя свечи. С самого утра его не отпускало дурное предчувствие, и хотя день был чудесный, а солнце нежно разливалась по верху деревьев, пробиваясь сквозь ветви и расцвечивая почерневшую листву веселыми, тёплыми бликами, он не видел причин для радости. Он беспокоился. Не находил себе места от беспокойства! Три раза он покидал берёзу и выходил к дороге, глядя на дом Джона, который, как ему казалось, враждебно замер, и его окна блестели насмешливо, даже зло. И вот — эти слова, таящие в себе неведомую угрозу, и такие тихие, как будто Джон боялся услышать себя самого. Внутри поднимался немой протестующий крик: не надо, Джон, не говори ничего, забудь это! Джон стоял, чуть расставив ноги и уронив руки по швам. С одной стороны — твёрдость, с другой — бессилие…  — … Не знаю. Ведь у меня есть Мэри. Мы давно женаты и вместе прошли через многое. Много плохого, знаешь ли. Но мы продержались. Она делает всё, чтобы плохое забылось, и чтобы наша жизнь была… ну как бы это сказать… настоящей, что ли. Как у всех. Спортивные секции для детей… — Джон улыбнулся — улыбка получилась вымученной, ранящей сердце. — У меня двое детей, я не говорил тебе? Да, двое. Славные ребята, я их очень люблю. Так вот… Спортивные секции, уроки рисования два раза в неделю, драмкружок, здоровая пища, велосипедные прогулки, кредиты, Рождество, Дни Благодарения, воскресные обеды с большим яблочным пирогом. Мэри крутится с утра и до ночи. Но она это умеет. Умеет создавать настоящее. Не подумай, что она хочет меня как-то запутать, втянуть в какие-то иллюзии — я не об этом. Она любит меня, я теперь точно знаю, потому что с таким, как я… с таким, какой я есть, трудно ужиться. Только если любишь. Она старается, и внешне нас можно назвать нормальной семьей. Мы и есть нормальная семья — я, дети, она. Я ценю это — правда ценю, потому что, собственно, что ещё надо? Но… — Джон замолчал, как видно раздумывая, стоит ли продолжать; и всё же продолжил: — Но я словно посторонний в собственном теле. Всё время прислушиваюсь к чему-то: вот-вот, сейчас откроется какая-то дверь. И всё время жду. Жду, жду, жду… Ожидание ужасно выматывает. Особенно когда знаешь, что ждать тебе нечего. — Внезапно Джон повернулся спиной и шагнул в сторону дома — как будто собирался уйти, прекратив тягостный разговор, начатый им так неожиданно; как будто упоминание о семье отрезвило его. Но — не ушёл. Остановился и так и стоял — с понурыми плечами и склонённой шеей. — Наверное, я просто неблагодарный мудак, — произнёс он наконец. —  И всегда был таким. Я скажу тебе одну вещь. Только тебе я могу сказать эту вещь, потому что тебя… наверное, нет, а для меня это слишком большая тайна, чтобы кто-то мог её разболтать. — Джон поднял голову, перестав виновато горбиться, и взглянул на небо, полное слабого осеннего солнца и бледной синевы. — В моей жизни был... друг. Больше, чем друг. Гораздо больше, понимаешь? Он и сейчас есть — господи, конечно же есть! — но случилось так, что… Короче, это запутанная история, долго рассказывать. Он бы послушал — послушал эту долгую, запутанную историю, потому что это была та самая тайна, которую он с нетерпением ждал. А ещё ему очень хотелось, чтобы Джон повернулся к нему лицом. И Джон повернулся — бледный и совершенно несчастный. А потом возвратился к берёзе и прижался спиной к стволу — широкому, прочному, будто созданному для опоры. — Я всегда был одержим им. С первой минуты — как только увидел. Буйного очарования человек. Когда он рядом, невозможно сосредоточиться на чём-то другом: только он. Ты практически порабощён им и ты на седьмом небе от счастья. — Джон невесело усмехнулся. — Знаю, звучит не очень. Как будто я псих и всё такое. Я же врач, и мне хорошо известно, что любая одержимость до добра не доводит. Но, боже… — он тяжело, со стоном, вздохнул и закрыл глаза, — как же он был мне дорог! Я трясся от страха за него. Готов был не отходить от него ни на шаг. И всё время таился, прятал это в себе — боялся, что он меня разгадает, разгадает мои чувства. Детские игры! Ведь он ужасно умный и всех видит насквозь… Неизвестно почему, но ему было приятно слушать о ком-то «ужасно умном», словно всё это говорилось о нём. Но конечно же он понимал, что Джон говорит о Шерлоке. — Однажды он умер, и это был конец всему. Мне — конец. Потом оказалось, что он не умер. Потом он вернулся ко мне… Ох, ну и историю я тут тебе рассказываю — умер, не умер, похоже на сказку, да? Не хватает только живой воды. — Джон провёл ладонью по волосам, его глаза лихорадочно блестели, он нервничал и торопился раскрыть свою душу, точно боялся, что в любую секунду закроется наглухо и больше не произнесёт ни слова об этом. Он бы заверил его, что слушает с предельным вниманием, он бы утешил Джона в его закостеневшей печали — если бы мог. — В общем, он не умер и вернулся ко мне, и я понял — сразу же! — что он меня любит. Для этого не нужны слова, достаточно того, каким было его дыхание и как он смотрел на меня. Я чуть не помешался тогда! Но у меня уже была Мэри, она ждала от меня ребёнка, и всё запуталось ещё больше — так сильно, что не распутаешь. Джон оглянулся по сторонам и сказал: — Интересно, ты здесь, или я разговариваю с деревом?.. Глупость, конечно: я знаю, что здесь. Я тебя чувствую. Ты же близко стоишь, да? Да. Близко. Я мог бы дотронуться до тебя без усилий. Говори, Джон. — Он уехал. Навсегда. Не захотел мне мешать. Представляешь? Он не захотел мне мешать. Он — мне. Смешно. Чем он мог бы мне помешать… Думаю, больше он никогда не вернётся — не в этот раз. Для чего? У меня есть Мэри, дети, работа, приличный дом, моя тихая жизнь, и этого уже не изменить. Так бывает — жизнь вдруг становится тихой и в итоге всё складывается не так уж плохо. Он умеет распознавать такие вещи с первого взгляда. Он ничерта не смыслит в любви, но разбирается в счастье. Идиот. — Джон ударил по стволу кулаком — несильно, скорее просто отчаянно, — и тут же нежно провёл по нему ладонью. — Что ж, надеюсь, он счастлив… там. А я даже не знаю где. И никто мне не говорит. Да я и не спрашиваю. Я вычеркнул его из своей тихой жизни — так это выглядит со стороны. Ну и пусть. Пусть думают что хотят. Взгляд Джона стал ищущим и озадаченным, а потом, на какое-то мгновение, пронзающим насквозь; Джон не мог этого знать, но в эту минуту смотрел прямо ему в глаза. — Я хочу сказать что-то ещё, — проговорил он медленно, отталкиваясь от берёзы и выпрямляясь во весь свой невысокий рост. Невысокий, решительный человек с печальным лицом. Джон. —  Вы с ним похожи. Так сильно похожи! Уму непостижимо! Как двойники. Я понял это не сразу. Сначала у меня просто мозги закипели, пульс подскочил — даже в глазах потемнело. — Взволнованность Джона нарастала с каждым сказанным словом, он уже не стоял на месте — нервно ходил туда-сюда, сминая ногами подгнившие листья; речь его участилась, превратившись в торопливое бормотание. — Потом был момент чистого ужаса, я подумал, что Шерлока… больше нет, и мне явился его призрак. Грёбаный ад, у меня чуть сердце не остановилось! Но ты выглядел абсолютно реальным. Да и вряд ли Шерлок захотел бы явиться мне… голым, даже с того света. В общем, я взял себя в руки, приказал себе не психовать и не сходить с ума. А потом ты испарился, лопнул, как мыльный пузырь, и только листья дрожали и дрожали, как перед грозой. И я подумал, что всё мне приснилось, ведь никто не может лопнуть, как мыльный пузырь. В тот день я очень устал: сложная операция, пациент чуть не умер у меня на столе. А дома мы поссорились с Мэри, я уже не помню, из-за чего, но она вдруг разозлилась так сильно, что даже расплакалась, а она никогда не плачет, и я сбежал как последний трус. Это плохо, я знаю, но, понимаешь, видеть в слезах женщину, которая никогда не плачет, противоестественно и даже немножко жутко. Поэтому я дал дёру и оказался здесь. Я люблю этот лес, в нём я как дома; и вот я ходил, ходил без остановки, думал, думал… Я был совсем без сил к тому моменту, не чувствовал собственных ног. Я думал о нём. Не о Мэри, не о нашей ссоре — только о нём, о том, как бы всё сложилось у нас. И вдруг появился ты — такой чертовски знакомый, что я даже не сразу понял, в чём дело. Наверное, так могло бы случиться, если бы человек вдруг увидел себя самого и потом долго пытался понять, кого ему напоминает этот чувак… Короче, уже дома я сказал себе, что просто прикорнул в лесу, и мне приснился удивительный сон. Причуды утомлённого мозга и всё такое. Так было бы проще, да? Но надолго меня не хватило — всего этого вранья. Глупо вешать лапшу на уши самому себе. Я не сомневался, что видел тебя наяву. И снова пришёл сюда… Хочешь правду? Я бы приходил сюда каждый день. В дождь, снег — в любую погоду. Плевать мне на дождь! Я бы жил здесь, если бы мог. Меня бешено тянет в этот лес, к этой берёзе, и мне приходится сдерживаться, чтобы не наделать глупостей: например, вскочить с постели посреди ночи и примчаться к тебе. Это трудно. Иногда вечерами, когда дети и Мэри спят, я напиваюсь, чтобы ничего не чувствовать, никуда не рваться — просто свалиться мешком дерьма на диване. Но такое бывает не часто, я не могу позволить себе допиться до чёртиков. Не с моей работой… Я скучаю по этому лесу. И по тебе. Ты не можешь себе представить, как сильно я по тебе скучаю! Почти так же, как по нему. Ведь ты теперь… мой Шерлок. И я хочу увидеть тебя ещё раз. Пожалуйста. * Джон не появлялся несколько дней, но он на него не сердился — он понимал, чего стоила ему недавняя исповедь. Джон обвинял себя, это очевидно, хотя винить его было не за что, просто так сложилось. Лес заливало дождём. Одуряюще пахло грибами. Осенней гнилью. Сырой землей. Но пространство, где он обитал, оставалось сухим и тёплым — даже жарким, когда в отсутствии Джона его беспокойство достигало критической точки. Ещё одно непостижимое совершенство его именного комфорта. Он много думал и даже вспоминал, хотя обычно воспоминания не касались его души: было и прошло, к чему утруждать себя мёртвыми образами. Вспоминал он не только встречи с Джоном, его голос, его слова, выражение его лица и его улыбку — его замечательную улыбку! К нему приходили фрагменты собственной жизни: места, о которых, как ему казалось, он даже не знал, но почему-то видел отчетливо, а значит, успел побывать там и оставить свой след; растения, животные, цвет неба — дневного и ночного, на закате и на рассвете; запахи, ощущения, звуки… Много всего удивительного. Это было прекрасно и ново — так ново, что даже немного пугало. Что-то менялось в нём, трансформировалось день за днём, но для чего?.. Думал он и о Шерлоке — с напряжением и без удовольствия. Он не мог заставить себя думать о Шерлоке с удовольствием. Он чувствовал себя обделённым, в груди пекло и кружило что-то неведомое, болезненное, словно у него отняли то, что должно принадлежать только ему, жить только им и умирать только ради него. Шерлок отнял. Он гнал это недоброе чувство и начинал думать о Джоне. И о Любви. Он знал о Любви, как и всё во Вселенной знало о ней — знало о Сердце Мира. Но Любовь была слишком сложна (изменчивая, не имеющая отчётливых контуров, единого образа, каждый в мире видел её по-своему и справлялся с ней как умел), поэтому он не допускал её в свой ареал. Она существовала сама по себе, всегда где-то рядом, как лунный или солнечный свет, как тончайшие эфирные волны, в которых он так любил парить и купаться, ублажая тело их лёгкими, упругими прикосновениями, но не считая чем-то своим. Теперь Любовь подошла очень близко, успев изранить и истомить его. Но, с точностью угадав присутствие Любви, он не сторонился её — иронично, чуть свысока, как это бывало всегда, — он льнул к ней, подставляясь под её далеко не нежные ласки, и едва не плакал от наслаждения. Это было бесподобно. Слишком душно, слишком больно, безвыходно и скорее всего безответно, но — бесподобно. *** Наконец Джон пришёл. Он осунулся и похудел. Но лицо его светилось. — Привет, Шерлок, — сказал он. — Ты здесь? Прости, что долго не приходил. Я вообще из тех, кто совершает ошибки, а потом жалеет до самой смерти. Но больше такого не повторится, клянусь. — Он замолчал, но не так, как молчат, не зная, что говорить, — напротив, он знал абсолютно точно, просто сделал короткую передышку и снова начал: — Скорее всего, я никогда не пойму, что происходит, не узнаю, кто ты, из какого ты мира и зачем появился в этом лесу, так… близко от меня. И почему ты так на него похож. Да и ни к чему это, если честно, потому что когда я пытаюсь понять, в моей голове такой кавардак творится, ух!.. Всё вверх дном. Например, я вдруг начинаю думать, что ты появился ради меня. Но ведь это не так, да? Нельзя брать на себя слишком много и воображать о себе такие… невероятные вещи. Так что лучше я вообще не буду думать об этом. Буду просто приходить сюда, к тебе. Всегда. Договорились? — Потом Джон озорно подмигнул, и та самая мальчишеская улыбка преобразила его черты, как будто вернув в далёкие годы юности, когда на душе у него было легко. — Ну что, какие у нас планы сегодня? Может быть, разомнём косточки и побродим немножко? Дождя вроде не предвидится, но на всякий случай я захватил свой большой, старый зонт, и мы легко можем уместиться под ним вдвоём, если ты встанешь ко мне поближе. О, и здесь, в коробке, овсяное печенье. Ты любишь овсяное печенье? Между прочим, я сам испёк его для тебя… необратимость

…Просто с высокой точки видно немного больше Человек-мотылёк The Mothman Prophecies

Он был уверен, что является источником всего, что случается или не случается с ним; как бы всё ни выглядело со стороны, именно он — единственный повелитель своей судьбы. Настало время осознать, что это не так. Что есть Кто-то, о чьём присутствии он никогда не задумывался, не признавая над собой никакого Начала и лишь теперь понимая, как призрачны были его воля и его свобода, как мелок его самообман на фоне Вечного Царственного Порядка — Единого для всего Мироздания. И если этот Кто-то, чьё дыхание он впервые ощутил каждым нервом, оторвёт его от этого человека, от этого негромкого голоса, ставшего частью его самого, он тут же умрёт, как умирает всё и всегда, растает невесомым туманом, вспыхнет ворохом белых искр и рассыплется мелким прахом, потому что без Джона его тело, впервые сладко обременённое чувствами, станет лишним в потоке жизни, о которой он знал теперь самое главное, самое сокровенное. Он был готов на любые жертвы и на любые условия: быть невидимым и неслышимым, существом без тёплой кожи, до которой так приятно дотронуться на рассвете… Не страшно. Потому что это лучше, намного лучше, чем однажды проснуться неизвестно где, далеко от Джона, не знать дороги к нему и остаться навсегда безутешным. И потому что всё было иначе теперь. Он ждал и его ожидание было счастливым, и было наполнено смыслом; сама его жизнь была наполнена смыслом и наконец-то имела цель, а каждый сделанный вдох имел предназначение. Он никогда не понимал, как это важно и ценно, когда живёшь ради кого-то. Такая простота Замысла — и такая непобедимая красота. Он видел Джона, шагающего в сторону леса, взволнованного и немного нервного, спешащего к нему и в этой радостной спешке забывшего свой большой, старый зонт, и сердце его гулко стучало, и ликовало, и устремлялось к Джону навстречу. Он был Шерлоком. У него было имя. — Привет, Шерлок. Ты здесь? Да, Джон, я здесь. * — Привет, Шерлок. Ты здесь? Привет, Джон. Я здесь. * — Привет, Шерлок. Ты здесь? Да, здесь. Разумеется, здесь. Не сомневайся. Привет, Джон. Ему никогда это не наскучит. Никогда не покажется смешным или нелепым. Он хотел бы срастись со старой берёзой, слиться с её шершавой корой, лишь бы не унесло его из этого леса, продрогшего от сырости и ветров, молчаливого и опустевшего на исходе осени. Прошу Тебя, молил он снова и снова, сделай это для меня. Сделай это для меня. Сделай это для меня. Прошу. * — Привет, Шерлок. Ты здесь? Да, Джон. Я здесь. Почувствуй меня. Вдохни меня с этим прелым, прохладным воздухом. С этим моросящим дождём… * — Привет, Шерлок. Ты здесь? * — Привет, Шерлок. Ты здесь? * — Привет, Шерлок. * — Привет, Шерлок. * — Привет, Шерлок… * морской ёж