stripped to the core

В конце октября в Йокогаме спокойно — вместе с природой в зимнюю спячку словно уходит и преступный мир. Не по-настоящему, конечно: по-прежнему работают как часы схемы Портовой Мафии, совершаются кражи, а подчас и убийства, сеют хаос люди, не справляющиеся с собственными способностями, но всё это случается не каждый день и даже не через день, а так, изредка, лениво, без крупных разрушений, будто исключительно потому, что это часть городской рутины и случаться она всё-таки должна, пусть и без особого на то желания. С момента неполного, сомнительного, хрупкого, но всё же перемирия Агентства и Мафии стало ещё спокойнее: не только прекратились их стычки друг с другом, но и преступники-одиночки поджали хвосты, опасаясь бесчинствовать в городе, охраняемом сразу двумя могущественными организациями. И всё же отчаянные, бесприютные и полные злобы души находятся, и напомните, пожалуйста, с каких пор Ацуши стали считать достаточно опытным, чтобы посылать разбираться с такими буйными в одиночку? Он, конечно, уже не протестует вслух: далеко позади остался впервые переступивший порог Агентства напуганный и беспомощный мальчишка, не знающий, заслуживает ли жить. Много воды утекло, не один соперник повержен, прибавилось и сил, и гордости, не дающей пожаловаться. Но, если честно, одному лезть на преступника, который, по-видимому, может управлять страхами, не хочется. Ни на кого не хотелось бы, а на обладателя такой способности — вдвойне. Ацуши был бы рад даже бесполезному в схватке напарнику — чтобы только не почувствовать в самый неподходящий момент, что ты совершенно один против того, что сильнее тебя, чтобы за спиной была хоть молчаливая тень, поддерживающая своим присутствием. Но Дазай в очередной раз куда-то запропастился, Ранпо пожал плечами и сказал, что в этом деле ему применять свою дедукцию не на чем, а Куникида нахмурился и выговорил подчинённому, что пора и самому справляться с проблемами. Ацуши оставалось только поспешно заверить его, что он вовсе не искал, на чьи бы плечи переложить ответственность — он ведь и правда не искал, это несправедливо! — и от греха подальше всё-таки отправиться одному. В последний раз эспера видели у реки — не там, где склады Портовой Мафии, а выше по течению, даже уже не на окраине, а практически за чертой города. Наверное, там у него логово — нет, чёрт, слишком жутко звучит, — пусть будет место для хранения того, что он успел награбить. Чего, кстати, не так и много, судя по отчётам о его нападениях. Почти все жертвы не досчитались буквально пары безделушек. Что уж там, пострадали они вовсе не материально: почти всех с глубоким шоком увезли в больницу, а двоих было уже и не спасти: нашли с остановившимся сердцем и перекошенным от ужаса лицом. Вспомнив фотографии, Ацуши передёргивается. Нет, лучше не вспоминать. Чёрт знает, чем руководствовалось Агентство. Быть может, решили, что, выстояв против Акутагавы, Фитцджеральда и Шибусавы, Ацуши уж найдёт, как совладать с противником, который и в драке-то едва ли силён — только и может противопоставить свои умозрительные трюки. Наверняка думают, что Ацуши ничего не боится настолько, чтобы это можно было использовать против него, и Ацуши всем сердцем надеется, что это правда. Час не поздний, но темнеет сейчас рано, и чем дальше он идёт, оставляя позади ярко освещённые улицы, тем плотнее обступает мрак. Дома становятся беднее и меньше, прохожие встречаются всё реже, и с каждым шагом явственнее тихий плеск реки. До того самого места остаётся совсем немного, и Ацуши позволяет инстинктам тигра превратить его в до отказа натянутую струну, готовую среагировать на малейший шорох, или различённую боковым зрением тень, или запах, которого здесь быть не должно. Он с рычанием подскакивает и оборачивается, когда сзади и сбоку от себя улавливает всё сразу, и уже готов наброситься, но человеческая часть разума складывает в единую картину хрипловатый кашель и угловатую фигуру в плаще. Взбудораженный страх уступает место раздражению и — совсем немного — облегчению. — Акутагава? — Тигр? — тот хмурится и шагает ближе, окидывая сдержанно-неприязненным взглядом. — Я не искал ни встречи, ни драки с тобой. — Я тоже, — равнодушно пожимает плечами Ацуши. — Предложил бы пойти каждому своей дорогой, но, похоже, она у нас одна, — Акутагава недовольно фыркает. — Тот новый эспер? Ацуши колеблется, отвечать ли ему, но не может найти причину, чтобы этого не делать. Связь преступника с Портовой Мафией проверили чуть ли не в первую очередь — перемирие перемирием, но о доверии речь не идёт, — и она не подтвердилась. — Да. А вам до него что за дело? Ответный сомневающийся взгляд, но, очевидно, Акутагава тоже приходит к выводу, что молчать незачем. — Сорвал нам сделку два дня назад. Покупатель с сердечным приступом в больнице. Наши люди отказываются выходить на улицу после наступления темноты. — Покупатель? — Ацуши прищуривается, перебирая в памяти жертв нападений. — Так я тебе и сказал, кто это, тигр. — Справедливо. Переглянувшись, они вдруг, даже ничего больше не сказав, поворачиваются и продолжают путь, на приличном расстоянии друг от друга, но без сомнений, вместе. Ацуши становится немного спокойнее, за что он отчаянно себя презирает. Нечего сказать, хитро: отказали в помощи коллеги, так объединился с врагом. Хотя такие ли уж они враги после того, как дважды вместе спасли город и стояли плечом к плечу?... И нет, ни о каких тёплых чувствах речь не идёт, но Ацуши убеждён, что сражаться бок о бок с Акутагавой лучше, чем одному. Возможно, даже лучше, чем с кем-либо ещё. Исключительно потому, что их боевые стили хорошо сочетаются, естественно. Они так и не заговаривают вновь — Ацуши вновь обостряет все чувства до предела, да и Акутагава всё время настороженно оглядывается и прислушивается. Пустырь, где недавно эспер до полусмерти испугал очередную жертву, отлично проглядывается со всех сторон, и это несколько обнадёживает: по крайней мере, никто не накинется из тёмного угла. — Сможешь взять след? — голос Акутагавы более хриплый, чем обычно: не то от долгого молчания, не то от волнения, следы которого, на лице, впрочем, незаметны. Ухмыльнувшись, добавляет будто самому себе: — Тигр, придётся побыть псом. Ацуши мог бы разозлиться на него за это, но, как ни странно, не хочет. Акутагава прав, а к тому же, он и сам вылитый сторожевой пёс. Йокогама может спать спокойно под охраной двух приручённых зверей — спущенные с цепи, они готовы растерзать возмутителей спокойствия, а потом расползтись — каждый к своей стае. Будь они на самом деле дикими хищниками — наверное, давно перегрызли бы друг другу глотки (или, скорее всего, перегрыз бы Акутагава), но в мире людей всё устроено немного сложнее: чувства могут быть смешанными, а враги порой обращаются союзниками. И вселяют куда больше спокойствия, чем должны бы. След Ацуши действительно чует: здесь ходит не так много людей, и запах преступника ничего не успело перебить. Махнув Акутагаве, он мягкими прыжками — едва осознавая, что конечности превратились в звериные лапы, — направляется ещё дальше от города, туда, где уж нет вовсе ничего, кроме темноты и скрывающегося в ней монстра. Но, должно быть, Акутагаве не привыкать ко мраку, а Ацуши находит в себе силы идти навстречу опасности, зная, что спину в случае чего прикроют. Минут через десять они натыкаются на пару явно заброшенных складов — Ацуши даже не знал, что здесь такие есть. След здесь путается, и невозможно понять точно, куда ведёт, но совершенно точно усиливается. Покосившись на замершего в ожидании Акугатаву, Ацуши неопределённо поводит рукой — мол, где-то здесь. Плащ Акутагавы по краям подрагивает и заостряется — ещё не настоящая форма Рашомона, но она готова высвободиться в любой миг. Ацуши ещё чуть сильнее погружается в сознание тигра и выпускает когти. Резким выпадом коготь Рашомона сносит дверь склада, и Ацуши тут же врывается внутрь мощным прыжком, прижимает уши к голове и рыскает взглядом, но ничего не выдаёт присутствие чужака, и он, недовольно рыкнув, совсем чуть-чуть расслабляется. Акутагава заходит следом и недовольно прищёлкивает языком. На всякий случай, конечно, стоит проверить каждый уголок, хоть Ацуши и кажется, что преступник не упустил бы шанс наброситься на них, будь он здесь. Он успевает сделать полшага — и вдруг все инстинкты отчаянно кричат, и Ацуши с предупредительным криком дёргается в сторону и только потом слышит звук выстрела. В стене позади него застряла пуля. Со звоном на пол падает другая, отскочившая от плотного щита, которым успел закрыться Акутагава. Его взгляд сосредоточен и спокоен, и Ацуши подавляет на миг всколыхнувшуюся волну паники — и правда, ни одному из них пули особо не страшны. Наконец поворачивает голову, встречаясь взглядом с противником. Два пистолета на них наставляет мужчина средних лет, худощавый — нет, скорее поджарый, — одетый в какое-то поношенное, неопрятное пальто, и с ледяным, другое слово не подберёшь, взглядом. Ацуши выдерживает его, но по телу пробегает лёгкая дрожь. — Сдавайся, — он делает шаг навстречу эсперу, снова выпуская когти. — В этом случае ты не пострадаешь. — Я вообще-то собирался убить его, — краем рта вполголоса замечает Акутагава. — Давай потом разберёмся, что с ним делать? — шипит Ацуши, не сводя глаз с преступника. Тот спокойно улыбается, и по одной этой улыбке прекрасно видно, что добровольно он не предаст себя в руки правосудия. — Ты не продырявишь нас этими жалкими игрушками! — рычит Акутагава, и лапа Рашомона с острыми когтями тянется к эсперу, но тот, к изумлению Ацуши, уклоняется — будто небрежно — и с ухмылкой выбрасывает оба пистолета за спину. — Мне это известно, — пожимает плечами он, уворачиваясь от ещё одной атаки. Ацуши бросает короткий взгляд на Акутагаву, надеясь по его лицу прочесть, что происходит, но тот и сам, кажется, в растерянности от ловкости противника. — Ваши тела практически неуязвимы, — хихикает тот где-то совсем рядом, и Ацуши, дёрнувшись от неожиданности, прыгает на звук голоса, но лапы располосовывают пустоту. Чёртов туман. Снова пробегает дрожь. А был ли туман пять минут назад? — А выдержит ли душа? — голос за спиной, и Ацуши снова кидается к его предполагаемому источнику, но замирает на полпути в недоумении. Их данные были ошибочными? Противник владеет телепортацией? Ацуши отчаянно вертит головой, силясь понять, как оказался совершенно один в офисе Агентства. Эспера в поле зрения нет. Акутагавы тоже. — Ацуши, — зовёт его знакомый голос, и он удивлённо оборачивается. — Дазай-сан? Дазай приветственно взмахивает рукой и что-то говорит, но до Ацуши долетает только какое-то искажённое эхо, и он моргает, не в силах различить даже отдельные слова. — Дазай-сан, я не слышу, что вы говорите, — нахмурившись, он шагает к нему. — Я только что был на заброшенном складе с Акутагавой, и… Он вынужденно резко останавливается, влетев во что-то лбом. Поднимает подрагивающую руку — между ним и Дазаем ничего нет, уверено зрение, но пальцы нащупывают преграду. Ацуши на пробу ударяет её кулаком — не поддаётся, скорее всего, даже не треснула, хотя судить, не видя, сложно. — Дазай-сан, — он поднимает голову и осекается. Сзади к Дазаю приближается, подкрадываясь в тени стены, человек с пистолетом. — Дазай-сан! Осторожно! Дазай никак не реагирует, продолжая улыбаться и шевелить губами за невидимой стеной. У него ведь нет ни регенерации, ни способности моментально создать щит… — Дазай-сан! — Ацуши что есть силы бьёт обеими руками в преграду и подавляет стон боли. — Вы умрёте! Он кричит и изо всех сил молотит стену, не замечая стекающей по костяшкам крови, а тёмная фигура уже приблизилась и поднимает дуло. Ацуши рычит, бросаясь на стену всем телом и всего на миг чувствует, что она чуть-чуть поддалась. Фигура прицеливается в голову Дазая. Ещё один удар, и ещё, и ещё один — осталось совсем немного, пара секунд, и он доберётся… Звук выстрела доносится приглушённо, как из-под воды. Ацуши в исступлении продолжает биться в стену, не видя сквозь застлавшую глаза пелену рухнувшее на пол тело. Наконец с ужасным треском преграда рушится. Ацуши, в нескольких местах порезавшись острыми краями, протискивается через пролом. И застывает. Теперь он на улице перед зданием Агентства, а у него ног — бесчисленные тела. Он успевает различить Дазая, Ранпо, Куникиду, Фукузаву, Танизаки и ещё нескольких членов Агентства, прежде чем падает на колени, закрывая глаза руками — но уже поздно, их окровавленные, изломанные трупы навсегда отпечатались в памяти. Он не успел, мог и не успел их спасти, он во всём виноват. Директор приюта, поджав губы, говорит, что такие, как он, не имеют права жить. Ничтожный. Бесполезный. Несущий страдания себе и другим из-за собственной слабости. Акутагава, проткнувший его тело Рашомоном в нескольких местах, выкрикивает, что слабые не заслуживают места в этом мире. Голоса смешиваются в голове, и Ацуши закрывает руками уши и кричит сам, но всё равно слышит их: они словно ударяют по черепу изнутри. Но голос Акутагавы — не тот, что твердит о его ничтожности, — вдруг выбивается из общего мучительного шума. — …Иллюзия! Вставай, тигр, чёрт бы тебя побрал! А следом всё разрывается мучительным криком, и Ацуши даже не сразу понимает, что кричит тоже Акутагава, а когда понимает, то все остальные звуки пропадают, и гора трупов тоже исчезает из вида, и остаётся только темнота и крик, на который Ацуши, шатаясь, бредёт. Я могу спасти его. Хотя бы его. Темнота рассеивается, и крик стихает, сменяясь надрывным кашлем. Вокруг — грязная, нещадно поливаемая дождём улица. Люди жмутся к стенам и тенями скользят мимо. А за углом в подворотне кашляет кровью ребёнок, кутаясь в рваный плащ, и Ацуши вздрагивает, узнав его, и невольно застывает на месте. Способность этого эспера, теперь нет сомнений — вытаскивать из подсознания человека самые потаённые и сильные страхи, бросать его в безнадёжную схватку с ними. Ацуши смутно догадывается, что гора трупов не была реальностью — то говорил, нет, пронзительно кричал страх собственной ничтожности и бесполезности. А чего боится Акутагава? Слабости? Может быть, поражения? Презрения? Сбоку доносится едва слышный хрип. Ацуши поворачивает голову — там с остекленевшим взглядом стоит взрослый Акутагава и что-то шепчет, глядя на ребёнка. Ацуши не может разобрать ни слова, но мальчик вдруг поднимает низко склонённую голову и, перестав кашлять, говорит тихо, срывающимся голосом, но разборчиво: — Кто-нибудь. Кто-нибудь, пожалуйста, помогите. Среди теней, мчащихся вдоль стен, Ацуши вдруг различает Дазая и вздыхает с облегчением: сейчас тот, как и в реальности, заберёт Акутагаву, приведёт в ряды мафии. Но Дазай проносится мимо, даже не взглянув на молящие глаза и протянутую к нему руку. Всё больше теней перестают быть безликими: Ацуши узнаёт Чую, Мори, Коё, ещё кого-то из Портовой Мафии, кого он не знает по именам, но все они безучастно идут дальше, не замечая Акутагаву. Его просьбы снова заглушаются удушающим кашлем, но неумолимый поток равнодушных людей словно не слышит. Ацуши с трудом стряхивает холодное оцепенение, переводя взгляд на всё ещё шепчущего те же самые мольбы настоящего Акутагаву. — Акутагава! — ноги словно прирастают к земле с каждым шагом, но Ацуши упорно преодолевает несколько разделяющих их шагов и сильно встряхивает Акутагаву за плечи. — Это всё нереально! Тот, кажется, не слышит, и даже смотрит сквозь Ацуши, а не на него. Ацуши рычит и залепляет ему пощёчину: голова Акутагавы безвольно дёргается, но в глазах на миг мелькает подобие осмысленности. — Акутагава! — кричит Ацуши прямо ему в лицо, притягивая за отвороты плаща ближе. — Очнись, перестань туда смотреть! Это неправда — ты не один! На миг повисает звенящая тишина. Акутагава на миг широко распахивает глаза, а потом в них возвращается привычная холодная решительность. Рука на миг сжимает запястье Ацуши, а потом не грубо, но уверенно отцепляет от своего воротника. Акутагава зажмуривается, и ненадолго всё вокруг скрывает темнота, а потом реальность возвращается — плеском реки, холодным ночным воздухом, присутствием врага за спиной. Акутагава отпускает руку Ацуши, а дальше всё происходит так молниеносно, что даже со звериной реакцией не уследить: в один миг Акутагава здесь, а в следующий — уже в паре шагов позади. Лязг Рашомона и предсмертный хрип отдаются в ушах уже запоздало. На нетвёрдых ногах Ацуши разворачивается. Грудь эспера, имя которого так и не довелось узнать, пронзена тремя остриями, и в его до этого момента холодных глазах теперь плещется паника. — Интересно, — от звука голоса Акутагавы Ацуши невольно вздрагивает. — В твоих силах было добраться до тайного страха каждого… до смерти напугать их, и смерти же боишься ты сам? Преступник что-то хрипит, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, и через пару секунд застывает. Акутагава небрежно роняет его на землю, позволяя Рашомону исчезнуть, и поворачивается к Ацуши. — Уж прости, тигр, не заладилось с арестом. Его тон насмешливый, но едва заметная ухмылка тут же пропадает с лица, и Акутагава резко качается в сторону, словно вдруг отказали ноги. Ацуши, игнорируя слабость, сковавшую собственное тело, кидается вперёд и успевает подхватить под руку. Акутагава едва слышно шипит и выпрямляется. — Я в порядке. Отпусти, — даже упирается ладонью Ацуши в грудь, отталкивая от себя. Ацуши послушно отходит и тяжело опускается прямо на пожухлую траву — ноги дрожат и не подчиняются воле. Акутагава почти падает рядом через несколько секунд. В молчании они смотрят на труп эспера: зрелище не из приятных, но слабость такая, что даже отвернуться — уйдёт слишком много сил. — Туда ему и дорога, — наконец вырывается у Ацуши, и, передёрнувшись, он отворачивается. Акутагава тихо хмыкает и тут же пару раз кашляет. — Вот и все принципы Агентства. — Есть… — Ацуши тяжело дышит: даже язык с трудом поворачивается, — есть предел, за которым о человеческом отношении уже речь не идёт. Они снова замолкают, и Ацуши пользуется паузой, чтобы вытащить чудом не разбившийся телефон и написать Куникиде, что всё прошло (более-менее) успешно. Невольно берёт лёгкая злость: пусть Куникида и не мог знать, на что способен этот эспер, но что случилось бы, не будь здесь Акутагавы? Даже думать не хочется. — Мы считали, что он управляет страхами, — Ацуши обхватывает колени руками, теперь намеренно отводя взгляд от тела. — Но это… — …Довольно похоже. Только куда более сильный гипноз, чем я представлял, — Акутагава на миг замолкает и прочищает горло. — Ты… всё видел? И без уточнений понятно, о чём он, — по одной лишь интонации и предательски дрогнувшему голосу. — Да. А ты? — Я тоже. Ацуши прикрывает глаза и думает, что образ кашляющего кровью мальчика теперь, возможно, из головы будет выкинуть даже сложнее, чем тела членов Агентства, которых он не сумел спасти. К своей боли наваливается ещё и чужая — а она, оказывается, ничуть не слабее. Непонятно, как теперь с этим уживаться, как смотреть в глаза Акутагаве, как ненавидеть его. — Зачем он всё это делал? — хриплый голос возвращает в реальность. Акутагава с преувеличенным интересом разглядывает траву у своих ног. — Никакой выгоды. Никакого смысла. — Безумец? Развлекался со своей способностью, не думая о морали? Хотел что-то доказать? — Ацуши выпаливает всё, что приходит в голову, потому что неожиданно тоже очень сильно хочет узнать ответ. — Доказал, — бормочет Акутагава и с явным трудом поднимается на ноги, — что мы все, включая его самого, бессильные ничтожества. Надо уходить. Если ты, конечно, не хочешь просидеть здесь до утра. Ацуши, неохотно признав про себя его правоту, тоже встаёт, хотя тело всё ещё словно налито свинцом. Не сговариваясь, вдвоём они поднимают труп и, протащив несколько метров, сбрасывают в воду. — Rest in pieces, — шипит Акутагава и, резко развернувшись, всё ещё немного нетвёрдой походкой направляется обратно к городу. Косится краем глаза на поравнявшегося с ним Ацуши и грубовато, будто стараясь скрыть неловкость, спрашивает: — Как думаешь, что увидел бы Дазай? Ацуши действительно хочет серьёзно задуматься над этим, потому что, чёрт возьми, а действительно — что, но нервное перенапряжение, кажется, даёт о себе знать, и он язвительно выпаливает в ответ: — Неудавшийся суицид, — и тут же подавляет желание испуганно прикрыть рот рукой. Акутагава изумлённо поворачивается к нему, и на секунду Ацуши решает, что он сейчас его убьёт, но взгляд вдруг из ошеломлённого становится позабавленным, и Акутагава негромко смеётся. Ацуши и сам фыркает — даже не над своей шуткой, а от шокирующего осознания, что Акутагава на самом деле умеет смеяться. Пусть всё это и потому, что они определённо пока не пришли в себя. — И действительно, — всё ещё посмеиваясь, качает головой Акутагава, и теперь они шагают совсем не так, как по дороге сюда, а почти плечом к плечу. Город постепенно снова окружает их многоцветными огнями, и от их переливов всеми оранжево-жёлтыми оттенками спектра даже становится теплее — глупое самовнушение, конечно, но и Акутагава вынимает руки из карманов и перестаёт, как до этого, горбиться, распрямляет плечи. Народу на улицах ещё меньше, чем было, но приглушённый свет фонарей и осознание, что враг мёртв, внушают чувство безопасности. Как, впрочем, и присутствие Акутагавы — да, самому себе можно признаться. Хотя неизвестно, от кого из них будет меньше толку в случае битвы: усталость, навалившаяся на Ацуши, становится больше приятной, но вместе с тем и усиливается, заставляя волочить ноги, а Акутагаву снова покачивает. Они как раз проходят небольшой сквер, и Ацуши плюхается на ближайшую скамейку, переводя дыхание. Ждёт, что Акутагава пойдёт дальше, даже не оглянувшись, но тот опускается рядом: видимо, как он это ни скрывает, идти тяжело. Несмотря на темноту, сквер просматривается почти насквозь благодаря бесчисленным фонарям — даже по глазам немного бьёт. После тёмного пустыря и особенно после холодных, блёклых, вымораживающих изнутри иллюзий это место кажется верхом уюта. Дышать постепенно становится легче. Акутагава откидывается на спинку скамейки и тоже заметно расслабляется. — Ты неправ, — неожиданно для самого себя выпаливает Ацуши. Акутагава смеривает удивлённым взглядом, но молчит, ожидая продолжения. — Про то, что мы бессильные ничтожества. — А как ещё ты назовёшь то, что с нами — со всеми — делала его способность? — У всех есть какая-то слабость, на которую можно надавить, — Ацуши взмахивает руками. — Но это ничего не доказывает. — Нет? — Нет. Если бы её не было, мы бы не были людьми. — Вот теперь узнаю тебя и твои душеспасительные беседы, — прикрыв глаза, Акутагава слабо усмехается. — Не сотрясай воздух, тигр, я не узнал сегодня о себе ничего нового и впадать в отчаяние не собираюсь. — Нет смысла притворяться, что ты в порядке, — устало вздыхает Ацуши и, поддавшись уколу злости, толкает Акутагаву кулаком в плечо. — Никто бы не был в порядке. И у меня, вообще-то, есть имя. Ждёт в ответ очередную колкость, но Акутагава устало потирает переносицу. — Ну ладно… Ацуши. Знаешь, иронично, что мы оба, в конечном итоге, боимся одиночества. Ацуши открывает рот, чтобы возразить, но слова не выходят: это правда, простая, жёсткая, и до смешного очевидная. Две души, спасённые чужим участием из персонального ада, что никак не в силах поверить, что больше в него не вернутся. — Ты ведь знаешь, что на самом деле не одинок, да? — он неуверенно косится на Акутагаву, но тот только презрительно фыркает. — Не хуже тебя. Крыть нечем — страх на то и страх, что неподвластен твёрдой логике. Ацуши садится боком, подтягивая колени к груди, спиной к Акутагаве: раньше ни за что бы себе не позволил, а сейчас — чего уж там? Через пару секунд ощущает чужое тепло и удивлённо вздрагивает, оглядываясь: Акутагава, повторяя его позу, прислоняется спиной к спине. Голова низко опущена. Ацуши только сейчас понимает, что они оба слегка дрожат. От ночной прохлады, конечно же. — Акутагава?... — окликает он, не зная, что думать о этом внезапном порыве. — Молчи, тиг… Ацуши. И что-то в его тоне действительно заставляет послушно молчать. Кажется, малейшее движение, неосторожный вздох — и тонкая нить, словно протянувшаяся между ними в воздухе, разорвётся и никогда не натянется вновь. Или натянется? Не веря собственному безрассудству, Ацуши отклоняет голову назад, пока она не ложится на плечо Акутагавы. В любой момент её, должно быть, могут оторвать, но проходит несколько мгновений, и никто из них так и не дёргается — только Акутагава, едва слышно вздохнув, двигается чуть ближе, чтобы сидеть было удобнее. — Новая двойная тьма, — негромко вырывается у Ацуши. Прямо в лицо светит фонарь, и он прищуривается — луч света расплывается до разноцветных пятен. — Что? — Дазай-сан, кажется, так теперь нас называет. — А «старая» — он и Чуя-сан? — задумчивый голос Акутагавы лениво тянет слова где-то над ухом. — Интересно. — Ну, смысл в этом есть. Они тоже ведь терпеть друг друга не могут. На секунду Ацуши пугается резко дёрнувшегося плеча, но тут же понимает, что Акутагава просто затрясся от смеха. — Терпеть друг друга не могут? Это как посмотреть. — Что? — непонимающе хмурится Ацуши, пытаясь поймать его взгляд. — Тигр, да ты как с луны свалился, — сквозь смех хрипит Акутагава. — Они любовники. — Что?! — повторяет Ацуши и рывком разворачивается, поднимая голову. Взгляд Акутагавы насмешливый и даже немного недоверчивый. — Неужели думаешь, что Дазай-сан каждый раз, как пропадает на несколько дней, действительно в очередной раз безуспешно пытается убиться? — Оу. — Поражаюсь твоей… Наивности? Невнимательности? — Со стороны кажется, что они друг друга искренне ненавидят, — недовольно бурчит Ацуши, защищаясь. — А они, наверное, то же самое думают о нас, — Акутагава перестаёт улыбаться, осознав, что сказал, и нарочито закашливается, отвернувшись. Ацуши думает, что, наверное, ему тоже стоило бы смутиться, но отчего-то не получается, и вместо этого он заливисто смеётся, а Акутагава, если только вдруг не обманывает зрение, едва заметно краснеет. Непреодолимая тяжесть уже не сковывает тело, и Ацуши поднимается на ноги и потягивается. Акутагава встаёт следом, и они неспешно бредут к центру города, спрятав руки в карманы и соприкасаясь локтями. На улице навстречу им попадается компания подростков в устрашающего вида масках, и Ацуши сначала вздрагивает, а потом просто провожает непонимающим взглядом. — Что это?... Акутагава хмурится, словно что-то припоминая. — Полагаю, сегодня Хэллоуин. Ацуши улыбается, потому что в голову лезет что-то странное. В ночь, когда приподнимается завеса между мирами живых и мёртвых, бывшие враги — те, кого и самих можно принять за монстров — объединяются и хранят покой города. Дазай бы оценил патетику, а вот Акутагаве наверняка покажется излишне пафосным — и правильно. Сейчас не хочется оглядываться ни на то, что они по разные стороны баррикад — эти самые баррикады не видны в ночи даже при свете фонарей — ни на свою способность и то, кем она тебя делает, ни на свои страхи. Достаточно просто брести по полупустым улицам рядом с Акутагавой и боковым зрением ловить такую непривычную расслабленную полуулыбку на его лице. Достаточно — того, что в переулке потемнее, где на них точно не устремлён чужой взгляд, на плечо ложится рука, разворачивая к себе, и неуверенно, но неизбежно губы касаются губ.