coffins

— Жизнь не всегда справедлива, паучок. Это частенько говорил ему слегка подвыпивший Старк, когда после многочасовой работы в мастерской они разваливались на диване. Не сказать, что Паркер не согласен. Ведь пока Пит в лепешку расшибается, спасая совершенно незнакомых людей, один его близкий знакомый кладет в карман хрустящие купюры за голову очередного плохого парня. — Он был сущим Дьяволом, Пит, — оправдывается Уэйд, прежде чем поцеловать его в шею. — Дьявола не существует, — парень спорит, но не сопротивляется, когда влажный язык наемника прокладывает дорожку ниже. — Люди сами его создали. На самом деле, Паркер ничего не имеет против, но иногда ему кажется, что эти стопки денег насквозь пропахли кровью. Питер вообще такой. Не дурак, конечно, но все еще почему-то верит, что в разрезе люди полны эмоций и переживаний, воспоминаний, чувств. — Если разрезать говнюка пополам, он развалится жижей красных соплей, — услужливо напоминает ему Уилсон и качает головой. Или тем, что от нее осталось, пока его нога лежит отрубленной на диване. — А кто разрезал, тому и ложкой хлебать. Питеру впору записывать его цитаты в отдельный блокнот. Такую записную книжку будет ни кофе, ни кровью не жалко случайно забрызгать. — А если разрубить голову, то можно потрогать его плюшевый мешок с мыслями. Знаешь, нечто среднее между грибами и мясом. Питер уже даже не дергает плечами каждый раз, когда слышит, в каких местах побывали руки Уилсона. Куда больше его интересует, в каких его местечках эти изрытые язвами пальцы могут побывать. Должно быть, твой папочка будет убивать меня до конца этого ебаного мира – не самая лучшая фраза перед сексом, особенно – перед вашим первым (но все же лучше, чем «будь донором своей задницы для меня», как сказал ему Уэйд перед вторым). Не то что бы Питер расстроен – он и правда подумал о Старке. Подумал буквально на секунду, ухмыльнулся собственным мыслям, а затем позволил лишить себя невинности чокнутому наемнику. Вообще-то, Пит никогда не был обидчивым, мстительным и все такое, но на Тони, почему-то, злиться было довольно легко. Особенно, когда тебе исполняется восемнадцать. Особенно, когда розовые очки спадают, и ты выясняешь, что твой папочка-кумир, как иногда называл его Уэйд, в прошлом поступал с тобой совсем не по-отцовски. Ну, при условии, что нормальные отцы не кидают своих приемных детей в битву против сильнейших супергероев в совершенно незнакомой стране. Читай: на мясо. В пятнадцать Питер ласково называл это каникулами в Германии, в восемнадцать же он ловко прыгает на члене Уэйда Уилсона, зная, что за это Тони может оставить на месте квартиры наемника зияющую воронку. Паркер периодически возвращается к размышлениям, пока сидит сверху и медленно двигает бедрами, потираясь о стояк сквозь ткань розовых домашних штанов (для человека, что так увлекается расчлененкой и убийствами за деньги, Уилсон был слишком увлечен так же и принтами с хэллоу китти). После секса Питер всегда уходил под язвительные шутки наемника о комендантском часе. Про то, что Старк сдержал обещание и перестал контролировать своего карапуза после совершеннолетия, Пит, почему-то, не говорит. Просто ему жутко не нравится спать на скрипучей кровати, под которой лежит дробовик и коробка с зубами, которые его сентиментальный (не)бойфренд оставляет себе на память. Просто Питер не совсем так представлял себе человека, который первым окажется у него в заднице. Про сердце Паркер не думает – он думает про проблемы, решение которых отходит на второй план, когда та самая задница горит от шлепков и легких укусов. И ни о чем больше. Паркер возвращается домой, поправляя прилипшую от спермы на животе футболку, желает Тони доброй ночи и надеется, что тот спросит, какого черта у него вся шея в синяках. Ведь Питу хочется, безумно хочется, чтобы Старк узнал. Хочется буквально взять Уэйда за руку, привести к Тони и сказать: смотри, мой мальчик зарабатывает на гробах. А мужчина даже и не думает смотреть на шею Питера и, уж тем более, на его засосы. Тони поднимает голову от двигателя, морщит глаза от улыбки и просто кивает, потому что в зубах у него зажат накидной ключ. Питер чувствует себя обиженным двенадцатилеткой, которого игнорируют все взрослые. Особенно – отец. И как бы он ни старался, ожидаемого нагоняя от Тони он так и не получает. Но потом, внезапно, становится не до этого. Внезапно настолько, что, когда Питер обнаруживает себя сидящим на продавленном диване в объятиях Уэйда, пока на экране идет старый сериал, парень подпрыгивает и пулей вылетает из квартиры. Когда он оказывается дома, в Башне, и обнюхивает всю свою одежду, пахнущую наемником, когда он мысленно препарирует собственную грудную клетку и слышит, как его быстрое мутагенное сердце выстукивает громкое и четкое уэйд уэйд уэйд, Питер смеется. Громко, истерически, почти как тот мужик-наркоторговец, про предсмертный хохот которого недавно рассказывал Уилсон. Пит думает, что вселенная, наконец, решила дать ему хорошего пинка за то, что он пользовался одним человеком и хотел подвести другого. Но тут у нас повесть не о грехах, а о трагедиях, поэтому он пытается понять, в какой же именно момент все пошло не так. Тогда, когда от селфи с трупом мужика, которому Уэйд сделал колумбийский галстук, Питера перестало тошнить? Или когда от рассказов про накрытые им бордели, проститутки в которых – ровесницы самого мироздания, – у Паркера перестал случаться информационный передоз? Очевидно, это Питер упустил. Как и то, что ему, оказывается, безумно нравится кожа наемника без костюма. Он как-то проморгал те моменты, когда сам же начал обводить язвы кончиком пальца. Уилсон тогда спросил, похожи ли эти пост-кислотные кратеры на круглые послания, которые НЛО оставляют на полях. Питер окончательно убедился в начале своего конца, когда в ту ночь вернулся к Уилсону и осмотрел его лачугу внимательнее. Все насекомые, вроде тараканов, клопов и еще хрен знает чего летающего, исчезли с тех пор, как Уэйд назвал их братьями Паука, а Пит обиделся. И торчащие из дивана пружины, и горы мусора, и даже трупный запах из холодильника – испарились, как по волшебству. Превратились в лимонный запах чистящего средства, чуть подгоревшие кексы в шкафчике и любимый шампунь Питера на бортике ванны. Когда Уэйд в ту ночь, стоя у треснувшего окна, затягивается сигаретой, Пит говорит: — Представь, на скольких гробах ты заработал. Парень смотрит на наемника из-под края тонкого одеяла, пахнущего порошком из магазина все за доллар и, совсем чуть-чуть, самим Уилсоном. — Жаль, что мне самому не понадобится. Его изрытая кожа, в которую Питу теперь хочется зарываться с головой, как нельзя лучше сочетается с сигаретным дымом, выходящим изо рта при каждом слове. И Паркер спрашивает наивно: — А для меня сколотишь один? Уэйд закрывает окно, хрустит шейными позвонками и плюхается на кровать, совсем рядом. — Твоему еще в лесу шуметь и шуметь. Питеру кажется, что тараканы из головы Уэйда уже давно переползли в его собственную, и им там комфортнее, чем где-либо. Кажется, что объятия Уилсона на аромат и ощупь такие же, как и его квартира: теплые, пропахшие нафталином и металлом от многочисленных пушек. Кажется, Питеру это случайно выросшее из груди чувство влюбленности уже не кажется наказанием и божественным пинком, а Уэйд даже не удивляется, когда обнаруживает с утра не сбежавшего на этот раз Паука в своей постели. Осталось придумать, как сказать об этом Железному человеку, ведь Тони и вправду мог оставить на месте квартиры Уэйда зияющую воронку.