a question of l(tr)ust

жухлый лепесток некогда ярко-красной розы приклеился к шпильке. рассыпанные по полу фиолетовые блёстки уже везде: на одежде, теле, в волосах и парочка попала в рот. в помещении жарко, и чёрный шёлковый халат прилипает к разгорячённому телу. приглушённая музыка, стук каблуков о пол и неприятный смех мужчин за сорок. это убежище содома и гоморры, это мир книг де сада, это работа донхёка. наверное, любой другой счёл бы это ненормальным, бредовым, нездоровым. но для ли работа доставляет одно удовольствие. бальзамом на душу ложится исполнение извращённых прихотей толстосумов, у которых жёны и дети сидят по домам и в ус не дуют о том, как молодые мальчики ублажают кормильца семьи, вылизывая чьи-то ноги и онанируя у всех на виду. воздух здесь всегда какой-то плотный; он застревает в лёгких, не давая дышать. заведение, полное лицемерия, лести и грубости. попадая сюда в качестве «работника», погружаешься в выгребную яму с нечистотами. на губах липкий яркий блеск, кожа покрыта не одним слоем тональной основы, «особые» наряды иногда пережимают живот, причиняя боль. косточки от бюстгальтера впиваются в грудную клетку, оставляя следы. не разношенные туфли на шпильке нещадно натирают, на колготках остаются следы крови. натянутая улыбка, осоловелый взгляд из-под опущенных ресниц, вежливый тон, беспрекословное выполнение всех прихотей клиента. — радость моя, обслужи восьмую комнату. джихё уже не в состоянии. — извини, я не занимаюсь мелочёвкой. из-за угла охранник выводит полураздетого мальчишку, чьё тело синее из-за синяков и кровоподтёков. он походит на безвольную куклу, свесив светлую макушку вниз. ноги волочатся по полу, руки висят на чужих плечах, изорванные остатки наряда выглядят, как лохмотья. он знал, куда шёл, так что нечего жалеть. в таком деле нет места жалости и слабости. если уж встал на путь разврата, то, будь добр, выполни свою работу достойно и до конца. донхёк сидит за небольшой стойкой у входа в вип-зону и осматривает зал. слышна приглушённая музыка, звон бокалов, смех и изредка стоны. здесь, в этой части заведения, редко дело доходит до секса и от него исходящего; тут можно только смотреть и наслаждаться, а уже для большего нужно доплачивать и идти в следующее помещение. донхёк работает по ту сторону баррикад, но не как игрушка для битья и извращения, а скорее как эстетический экспонат, созданный для вожделения и мокрых снов. на нём дорогущее нижнее бельё бордовых оттенков, шёлковый халат, до жути неудобные туфли на шпильках и чёрные колготки в крупную сетку. на веках тени в цвет белья, помада коричнево-чёрного цвета, толстые стрелки, «как у клеопатры», дополняют образ «стандартной шлюхи», которой он сам себя в шутку называет. хотя, какие тут шутки. пару часов назад его заказал какой-то психопат, пожелавший, чтобы хэчан (в детстве друзья звали его солнце, хоть что-то светлое в этом гадюшнике должно остаться) избил сам себя плёткой. конечно, подобные заказы бывали и ранее, но донхёку не посчастливилось встретиться неделю назад с ещё одним мудозвоном. синяки до сих пор ярко видны на медовой коже. конечно, желание клиента — закон, но действовать в ущерб себе не в правилах донхёка. дело закончилось несильным удушьем, вызовом охранников и бесноватым взглядом психопата, когда его выпроваживали из заведения. пузырики шампанского щекочут нёбо, приторный вкус оседает на языке. тело ломит, в голову бьёт одно единственное желание — лечь и не вставать пару-тройку суток. просто исчезнуть для всех, оставшись наедине с самим собой. зализать раны и открыть ящик пандоры внутри, выпустив тайные желания и страхи наружу, чтобы они боле не ранили сердце. веки смыкаются, мысли тяжелеют в голове, утягивая её вниз. сон одолевает сознание, заманивая в свои объятия. нужен отдых, нужен сон, нужна хоть какая-то смена обстановки. там, в стране морфея, он сможет избавиться от липких взглядов в свою сторону, насилия над своим телом и угрызений совести. — вставай, малыш, время делать деньги. сильный удар по спине приводит донхёка в чувства. джэхён так ярко улыбается, будто бы не зовёт ли раздвигать ноги перед каким-нибудь ублюдком. донхёк послушно кивает и слезает со стула, затягивая пояс халата туже. тёмный коридор подсвечивается настенными лампами с маленькими абажурчиками. у каждой двери стоит по охраннику, которые походят на атлантов, что держат небо; выражение их лиц всегда невозмутимо, они не двигаются, стоя по струнке, как караул британской королевы, а хранят молчание они так, будто бы от этого зависит сохранность самой сокровенной тайны. дорога от входа до нужной двери кажется невероятно длинной; так тошно не бывает даже на пути на казнь. донхёк чувствует внутренние усмешки охранников. «они знают, что с тобой будут делать». ну и ладно, он лишь задерёт голову повыше и победно улыбнётся. ли горд собой и своим ремеслом, каким бы оно ни казалось для других. хотя, донхёк уже не знает, чему верить: себе или чужим голосам. — ты бы знал, сколько за тебя отвалили! половина нашего месячного дохода за пару часов созерцания переодетого в женские шмотки мужика. донхёк хмыкает. что уж поделаешь, у богатых свои причуды. если это приносит деньги, да немалые, то он потерпит натирающее кожу неудобное бельё и липкие взгляды извращенцев. — заходи, заказчик должен подойти позже, — джэхён открывает перед донхёком дверь в тёмную комнату. — он сказал, чтобы ты ничего с собой не делал, так что просто сиди и жди. всё как всегда: большая кровать, дверь в маленькую ванную, зашторенные окна. мизерная комнатушка для большущих греховностей. застиранная простынь с невыводимыми пятнами неприятно жёсткая. донхёк падает на постель, смотря на тёмный потолок. виден свет из-под входной двери. в голове белый шум и рой тяжёлых мыслей, совсем непригодных для работы. ли усмехается, вспоминая, как во время очередного заказа лежал и думал, что приготовить на ужин, пока его имел какой-то старый хрыч. что для обычного человека является удовлетворением и своего рода счастьем, для донхёка — отработанная до автоматизма схема, ставшая неинтересной и машинальной. трахаться с кем-то, как будто семечки лузгать. ли стучит пальцами по матрасу, цокая языком и прикрывая веки, мысленно заклиная себя не уснуть. почему всё вышло именно так? пути господни неисповедимы, да? бла-бла-бла. если бы бог был на небе, он бы не допустил такой херни, как насилие, педофилия, проституция и смерть джека в титанике. донхёк практически на сто процентов уверен, что бородатый мужик на облаке давным-давно забил на эту горе-планету. кошка бросила котят, пусть ебутся, как хотят. — солнце, не спи на работе. донхёка будто током прошибает. такой знакомый и родной голос. он резко вскакивает с постели, смотря на силуэт заказчика. сзади него горит неяркий свет коридорных ночников, но лица практически не видно, только блестят глаза, подобно пуговкам на плюшевом медведе. заказчик прикрывает дверь и щёлкает выключателем, в секунду ломая самоуверенность донхёка. вот он, тот самый минхён, из-за которого донхёк впервые напился, влез в драку, попал в полицейский участок и понял, что члены приятнее. он так изменился; острые скулы, аккуратная укладка вместо вечного веника на голове, строгий костюм, накаченные ноги и суровый взгляд, который напоминает ледники в гренландии. — вот как нынче деньги зарабатывают. уж не думал, что ты так опустишься, солнце. минхён надменно глядит на донхёка сверху вниз; именно так хозяин смотрит на провинившегося пса, что сгрыз последнюю пару тапочек. ли поначалу чувствует угрызения совести, но в секунду эта пресловутая мысль улетучивается. он хозяин своего тела и своей жизни, так какого же чёрта? — не твоего... — тебе никто не разрешал говорить, шалава. подойдя к тумбочке у постели, минхён облокачивается на неё, не отрывая взгляда от донхёка. он подворачивает манжеты своей белой рубашки. запонки ложатся на тумбу, а за ними и галстук. желваки ходят ходуном, мышца у переносицы начинает дёргаться, — раздражению нет предела. да с чего бы!? сам пришёл, заказал своего бывшего лучшего друга, так ещё и бесится. донхёку совершенно непонятно, но он сидит смирно, не разрывая зрительного контакта с «клиентом». — как ты вообще можешь себя так звать? хэчан? твоё солнце ушло за горизонт, — какого хера? не минхёну решать, как жить, называться, дышать постороннему человеку. да, ранее их связывали близкие отношения, но сейчас-то они оба друг другу никто. — теперь твоё имя опошлено и мне неприятно его произносить. — так не называй. свирепость минхёна набирает обороты в считанные секунды, и он оставляет пощёчину на лице донхёка. губы ли трясутся в отвращении. минхён коснулся грязи; мало ли скольких донхёк обслужил своим ртом. парень вытирает руку об простынь, смотря как хэчан прикрывает лицо ладонями. чужие проступившие слёзы кажутся настолько наигранными, что даже тошно. грёбанный театр одного актёра. — держи свой рот на замке. мне только от одной мысли, что ты этим ртом отсасываешь десяткам мужиков в день, а после говоришь со мной. — минхён... — даже не смей! не смей произносить моё имя своими обкончанными губами. он обходит кровать, подходя к окну и отодвинув шторы. в комнату проникает жёлтый свет уличного фонаря. ночь поглощает редкие шумы, превращая улицы в вакуумные безжизненные капсулы. мигают вывески баров и клубов, будоража сонное сознание. минхёну хочется перезагрузить компьютер, удалить недавние события, очистить сервер. он сжимает пальцами переносицу, хмурясь. зачем, просто зачем? — ответь мне, почему? донхёк, уткнувшись носом в обтянутые сетчатыми колготками колени, смотрит на минхёна щенячьим взором. он провинился скорее не перед ли, а перед собой. в детстве они обещали быть вместе всегда, дали слово не предавать своих принципов и железно стоять на своём, не прогибаясь под мнением общества. и что сейчас? у донхёка перед носом десятки гениталий и несколько пар изысканного кружевного нижнего белья. не очень походит на светлое детское суждение. — потому что детские мечты остаются мечтами, а жизнь та ещё сука. минхёна бросает в дрожь. что? жизнь-то сука? так почему же он, самый обычный парень, не встал на панель, а лишь продолжил бороться за своё будущее? наверное, от лёгкой жизни. почему минхён зарабатывает на жизнь сидя в офисе, а не виляя задом? точно, из-за глупых детских рассуждений о правильной жизни. — знаешь, раз уж я в данной ситуации главный, а деньги уже уплочены, то тебе стоит их отработать. ведь так же зарабатывают на хлеб с маслом, да, донхёк? от резкой перемены в настрое клиента, донхёк перепугался не на шутку. минхён в гневе может запросто придушить, а охранники ничего сделать не успеют. он смотрел на своего давнего друга, вспоминая славные деньки, наполненные яркими красками, счастливыми эмоциями и любовью. какой-то рычажок внутри ли заржавел, и с тех пор не чувствует такие приятных эмоций. счастье приносит лишь чужой гнев и несчастье. донхёку так хочется вернуть былое. хотя бы минхёна. — раздвигай ноги, время получать зарплату. глаза подобны двум агатам: холодные, безжизненные и не выражают ни единой эмоции. свет из окна создаёт позади минхёна будто бы божественный ореол. в голове донхёка мелькает мысль, что бог в конце концов ниспослал ему спасителя в лице своего бывшего лучшего друга. как реверс; он начнёт жизнь заново. с чистого листа: никаких помарок, замазки, загнутых углов. но такое размышление рассеивается после вехи минхёна. — что смотришь на меня? выполняй свою работу. донхёк ошарашено смотрит на клиента. сколько лет прошло? десять? пятнадцать? минхён уже не тот мальчик в зелёной панаме, которого ли постоянно шпунял. перед ним статный молодой человек с железной волей, надменным взглядом и без пощады для противника за пазухой. цокнув языков и закатив глаза, ли подходит ближе к кровати, сильно толкая донхёка в плечо. ли падает на спину, и с этого же момента сознание играет с ним злую шутку: все чувства отключаются, связь с внешним миром пропадает. — ты даже в таком ремесле не преуспеваешь, что уж говорить про интеллектуальный труд. минхён залезает на коленях на постель, попутно расстёгивая ремень. донхёк практически ничего не видит, но превосходно слышит. чужое тяжёлое дыхание, звон пряжки и звук молнии. ли зажимает рот парню, второй рукой грубо проводя по чужому телу. подушечки пальцев проходятся по рёбрам, следуя к резинке колготок, после чего минхён с треском разрывает их, убирая руку с лица донхёка. — я даже раздевать тебя не буду. с шлюхами не мелочатся. у ли паралич той части мозга, которая отвечает за инстинкт самосохранения. ему просто по барабану, что сейчас происходит. если раньше при мельчайшей опасности донхёк бил тревогу, вызывая охрану, то сейчас единственным спасением он находит боль, которую ему должен причинить минхён, и никак иначе. провозившись в темноте с брюками и бельём, минхён берёт в руки чужую ладонь, кладя её на свой член. мягкая кожа парня контрастирует с его собственной огрубевшей. он чувствует, как кровь резко приливает к югу, и в голове загорается лампочка ильича; в сумраке мыслей появился свет извращения. привстав с тела, минхён пододвигается к лицу донхёка, кладя головку ему на лицо. пухлые губы намазаны гигиенической помадой, что даже при плохом освещении создаёт блядский образ. иронично. минхён похож на сумасшедшего; собственный член на чужом лице заставляет его сердце биться чаще. ли пальцами открывает рот проститута, просовывая туда орган. донхёк без эмоций смотрит в потолок; его тело стало тряпичной куклой в руках извращенца. по подбородку стекает слюна после того, как минхён начинает двигаться. ли сильно хватает донхёка за волосы, насаживая на свой член. он практически полностью внутри, опухшие губы смыкаются у основания органа. донхёк задыхается, но скорее не из-за чужого пениса во рту, а нахлынувших чувств. хотя, первая причина тоже имеет место быть. — ну ты и бревно, солнце. руки по швам, взгляд в никуда, сердце разбито. ли вытаскивает член из чужого рта, вытирая с него слюну об лицо донхёка. он отвешивает звонкую пощёчину и с садистским удовольствием смотрит, как парень кривится, но не подаёт виду, что ему больно. клиент меняет позицию, закидывая ногу проститута себе на плечо. колготки порваны и теперь скорее походят на чулки. намокшее кружевное бельё скрывает гениталии. это всё так неправильно, извращённо и до жути притягательно. моральные устои внутри минхёна трещат по швам. он наклоняется к паху, проводя носом по вышитому узору на трусах. мир какой-то нелогичный: всё, что должно быть правым — становится левым, а запрещённое — сладостным плодом, который хочется вкушать ежедневно. ли накрывает губами чужой член, посасывая его через ткань. по лицу донхёка текут слёзы. он хочет исчезнуть и очутиться далеко отсюда, в параллельной вселенной, где они с минхёном никогда не встречались. ли подносит ладонь к лицу донхёка, надавливает на подбородок, открывая рот. — лижи. и донхёк лижет. обводит языком каждую фалангу, причмокивая. он одержимо смотрит в глаза клиенту, при этом остервенело вылизывая руку до тех пор, пока весь подбородок не становится в слюне. минхён бьёт парня по бедру, тем самым показывая, что пора прекращать. ли даже обидно, что он не может сделать больше для своего заказчика. отодвинув пальцем бельё, парень влажной ладонью дрочит свой член, смотря на чужой подрагивающий орган. — извращённая шлюха любит, когда с ней обращаются грубо? что же, не вижу причин отнимать у тебя такое удовольствие, — он приставляет свою эрекцию к анусу проститута. головка утыкается в алые мышцы. он абсолютно не растянут, а член едва влажный; будет больно обоим. но в голове минхёна нет ни единой мысли, а донхёк верит в искупление грехов через физическое страдание. сквозь пелену ли чувствует дискомфорт, входя насухую в тело. парень под ним закусывает изнутри щёку и сжимает пальцами простынь. это искупление грехов, иисус будет горд своим сыном. — ну что, как тебе? — минхён на секунду замирает, а после со всей жестокостью, что накопилась в нём за долгие годы, входит до конца в донхёка. второй открывает рот в немом крике, солёные слёзы продолжают течь по раскрасневшемуся лицу. клиент чувствует власть в своих руках. он сильнее сжимает медовые бёдра, начиная двигаться. огромное впечатление на него производит собственный член, что скрывается в анусе, а после вновь вылезает наружу. это вызывает интерес; что-то новое с чем-то позабытым. минхён думает, что смог открыть занавесу простого бытия, заглянув дальше. для полного комплекта не хватает звука. он тянет бюстгальтер на донхёке вниз, щипая возбуждённые соски. у проститута осоловелый взгляд, влажный рот и непонятно откуда взявшееся желание. донхёк чувствует, как внутри просыпается почему-то ранее заснувший хэчан. он пересилит слабость и вновь выйдет победителем. — стони, шалава, ты за это деньги получаешь. и донхёк стонет. громко, протяжно, так, как не во всяком порно могут. голосовые связки напряжены, он тянет самую высокую ноту. через этот стон донхёк выпускает дерзающий душу дух; так он докричится до истины. минхён с упоением двигается в теле, наслаждаясь чужими стонами. пальцы сильнее стискивают соски. ли манит изогнутая шея проститута, на которой блестит слюна. в полумраке ночи она выглядит как скорый поезд до сумасшествия, на который минхён успевает запрыгнуть в последний момент. он вгрызается в неё, кусая кожу у кадыка. горьковато-солёный вкус выносит мозг, подобно выстрелу в висок. парень языком чувствует пульсирующую венку, присасываясь к ней. одна рука до синяков выпивается в мягкое бедро, пока вторая ложится на щёку. стоны, вкус кожи, кружевное бельё, колготки в сетку, потёкший мейкап донхёка. минхёну давно не было так приятно. — да, солнце, именно так, — брюки шуршат от механических движений. рубашка ли измята, пряжка ремня касается члена донхёка, из-за чего тот поджимает пальцы на ногах. минхён больно кусает бедро проститута через сетку, мгновенно зализывая это место. чужая головка побагровела, от этого став ещё желаннее. — солнце, ты течёшь. клиент проводит носом по эрекции парня под ним. он сжимает головку двумя пальцами, моментально слыша крик и отпихивает чужие руки от паха. — не смей. твои руки сегодня не должны подниматься с постели. донхёк смотрит в потолок и плачет; это безумие. удовольствие граничит с болью. он уже не чувствует дискомфорта от члена внутри себя. грубые пальцы раздражают возбуждённый орган, заставляя донхёка машинально поднимать таз. молния от ширинки брюк минхёна царапает нежную кожу паха. клиент в какой-то момент рычит и срывается. он засовывает ладонь в рот донхёка, начиная имитировать минет. крепче прижимает ногу проститута к себе, впиваясь зубами в голень. он выходит из тела и в следующую секунду, войдя обратно, задаёт очень быстрый темп, из-за которого кровать ходит ходуном. матрас скрипит, донхёк давится слюнями, а минхён закатывает глаза и рычит. комната заполнена стуком спинки кровати о стену, хлюпающими звуками и вздохами обоих. ли чувствует, как завязывается узел внизу. он на финишной прямой. сильнее, сильнее, сильнее. донхёку кажется, что с такой силой его ещё никто не трахал. будто бы вся горесть, все обиды, что скопились за долгие годы в минхёне, он решил оставить в донхёке в прямом смысле. когда подходит момент разрядки, парень резко останавливается, вытаскивая руку из чужого рта. он тяжело дышит, смотря проституту в глаза. этот зрительный контакт интимнее всего того, что имело место быть пару моментов назад. донхёку просто хочется лопнуть как мыльный пузырь. возбуждённый член дёргается в белье, после чего на кружеве остаётся мокрое пятно и белёсые капли. это первый раз, когда он не прикасался к себе. парень валится на донхёка сверху, вытаскивая член. из ануса вытекает горячая сперма; донхёк опустошён. тяжёлое тело сверху приятно давит. он хотел бы быть нужным. но сейчас он довольствуется лишь послеоргазменной негой и встающим минхёном, что подбирает чёрный халат, вытирая им член. парень подходит к зеркалу, приводит себя в порядок (донхёк смотрит на помятую рубашку, запутанные волосы и уставший взор, но молчит). — деньги я уже заплатил, солнце. можешь пока что прийти в себя и после свалить восвояси. надеюсь, больше я о тебе никогда не услышу. посмотрев на донхёка, что до сих пор лежал с раздвинутыми ногами, парень прочищает горло, забирает с тумбы оставленные ранее вещи и громко захлопывает за собой дверь. донхёку кажется, что больше никогда не сможет быть хэчаном. за окном ворона садится на фонарный столб. вывески баров мигают в темноте. донхёку боле нет смысла жить.