Семейная жизнь.

2. Мысли Уилла…       Сейчас, когда я уже полгода живу с этим чистоплотным маразматиком, я могу точно сказать, что нас определённо свели звёзды. Мы давно общались, ужинали и вместе вели дела, но наше резкое падение в объятия друг друга — это было что-то незапланированное и абсолютно непредсказуемое.       Сексуальный интерес? Откуда он мог взяться, если этот человек, больше похожий на манекен в модном магазине, и не только одеждой, но и выражением лица, заботливо парил над моим сознанием, скорее напоминая мне отца, чем предполагаемого бойфренда.       Ты пообедал? Ноги не промочил? Не волнуйся, я покормлю твоих собак. Одевайся теплее, будь стабильнее, я волнуюсь за твоё здоровье. Кто-нибудь видит здесь эротическую подоплёку? Я точно не видел…       Всё случилось неожиданно, но нас сблизила моя болезнь.       Моё состояние неумолимо ухудшалось, окутывая галлюцинациями и бредовыми снами, и после поимки Абеля Гидеона я попал в больницу с воспалением лёгких, где мой организм отчаянно боролся за ясность сознания. Когда меня укладывали в кровать и спросили, кому звонить в случае ухудшения здоровья, я выпалил имя Ганнибала быстрее, чем сам это ясно осознал. На тот момент у меня не было никого ближе, чем он. После позорного поцелуя с Аланой и почти публичного бреда при Джеке Ганнибал Лектер был тем, кто открыто и по-настоящему волновался за меня, и мой воспалённый мозг назвал его номер телефона.       Тогда я ещё не знал, что у меня энцефалит. Меня сутки лечили от воспаления лёгких, не понимая, почему мне становится всё хуже и хуже, и мои несвязные бормотания принимали за побочный эффект от температуры и лекарств. Я путался во времени и событиях, но никому и в голову не пришло делать мне томограмму мозга, и в конце концов, они вызвали Ганнибала, чтобы обсудить моё ухудшающееся состояние.       Я смутно помню, как вернулся в сознание ночью в полумраке палаты и в слабом освещении, которое пробивалось из приоткрытой двери в коридор, увидел Ганнибала, тихо беседующего с медсестрой. Услышав мой жалобный скулёж, они мгновенно заткнулись, и доктор Лектер, одетый почему-то в белый халат, накинутый на плечи, сразу же бросился ко мне и неожиданно взял за руку. Как выяснилось позднее, его упорно не хотели пускать в мою палату, куда разрешалось заходить только близким родственникам, и он не придумал ничего умнее, чем представиться им моим женихом, поэтому и кинулся ко мне с этой странной нежностью. Но я тогда этого не знал, плавая между сном и реальностью, и его тёплая и сухая ладонь показалась мне чем-то настолько необходимым и стабильным, что я вцепился в неё, как утопающий в спасательный круг, и уткнулся в неё носом.       Проваливаясь в темноту, я услышал, как Ганнибал придвинул стул прямо к моей кровати и устало опустился на него, но попыток выдернуть свою руку не предпринял, а наоборот, распрямил ладонь и подсунул её мне под голову, как будто стараясь забрать часть моей боли себе. С этой странной мыслью и с его тёплой ладошкой я и заснул. Потом мне было немного стыдно за себя, что я так отчаянно вцепился в постороннего мне человека, но тогда я был ему очень благодарен, что он позволил мне такое хулиганство.       Я проснулся ещё раз под утро, согретый этой отстранённой заботой, и долго его рассматривал, спящего в мягком кресле, но так и не убравшего руку. Куда делся стул и откуда взялось кресло, я не знал, но видимо кто-то пожалел несчастного доктора, попавшего в капкан моей навязчивости, и немного позаботился о нём. Я смотрел на его спутанные волосы, которые упали на лоб, делая его каким-то молодым и задорным, на его нижнюю губу, которая подрагивала от глубокого дыхания, лёгкую небритость, которую я увидел на его лице впервые, и моё сердце бешено запрыгало внутри меня, как будто я увидел сказочного принца, который внезапно ожил от прикосновения к моей щеке.       Но в эти мгновения очеловечился не только Ганнибал, но и я сам. До этого момента ко мне прикасались только женщины, и их мягкие и нежные маленькие ручки довольно сильно отличались от ладони моей спящей няньки, которая скорее напоминала ковш, где я удобно примостился. Рука Ганнибала была большой и надёжной, казалось, что со мной ничего не случится, если она по-прежнему будет рядом, и тогда мне впервые пришло в голову, что я очень хочу, чтобы она успокаивала меня в моменты моего отчаяния или волнения. Я представил себя взволнованным и печальным, одиноко мечущимся по своему старому дому, но вот появляются эти руки, сильные и спокойные, и они крепко сжимают меня, даря тепло и заботу, и я успокаиваюсь в этих ласковых объятиях, находя в них умиротворение.       Я аккуратно повернул голову и невесомо коснулся губами тёплой ладошки, которая спокойно и расслаблено лежала под моей щекой, и даже эти мечты смогли успокоить мой бедный энцефалитный мозг. Я снова провалился в беспокойный сон, где гонялся за чёрным оленем с целым рассадником Ганнибаловских ладошек на голове, пытаясь ухватиться за них и потереться о них носом.       Утром меня грубо разбудили и усадили на каталку, ничего не объясняя, а я жалобно крутил головой, с тоской понимая, что Ганнибала здесь нет. Меня быстро увезли в неизвестном направлении, печально скрюченного и подавленного, как брошенную собачонку, потом передали другим врачам, которые куда-то меня засовывали и ослепили ярким светом. Дальше я почти ничего не помню, кроме ярких вспышек, невнятных голосов и головной боли, но знаю, что отчаянно звал Ганнибала, чтобы он приложил ко мне руку и помог мне со всем этим справиться. Иногда мне казалось, что я слышу его успокаивающий голос, и я начинал звать его громче, чтобы он точно знал, как он мне сейчас нужен.       Очнулся я поздно вечером, на вторые сутки бреда, и первое, что я увидел, это был мой милый Ганнибал, сидящий в паре метров от меня и что-то читающий на планшете. Я зашуганно вспоминал своё поведение, начиная гореть от стыда, но, заметив моё пробуждение, доктор Лектер и не подумал язвить или смеяться надо мной, а усадив меня на подушки, поставил передо мной специальный столик и контейнер с куриным бульоном. Это было до неприличия мило, и я не удержался и снова взял его за руку, пытаясь ему что-то сказать этим жестом, правда сам пока не знал что, и Ганнибал не стал отнимать у меня этот единственный оплот надёжности и даже накрыл мою руку ещё и своей второй ладошкой, заключая её в тиски умиротворения, о котором я мечтал.       Мне показалось, что в эту минуту мы заключили какой-то договор. Какое-то соглашение, личное и интимное, о том, что если Ганнибалу будет плохо или страшно, то я тоже буду рядом. Я гремел ложкой, чувствуя себя связанным удивительными узами заботы, ощущая себя очень опустошенным от болезни, но точно готовым наполнить себя чем-то новым. Усталость и сонливость примагнитили меня к подушке через десять минут активности, но я успел немного насладиться странным куриным бульоном с пугающими красными ягодами. Засыпая, я снова прижался к рукам Ганнибала, вдыхая аромат чистоты и запах кожаного ремешка от его часов.       Весь следующий день я пробыл в палате один, то засыпая, то принимая лекарства, и когда ко мне заглянула Алана, я даже очень обрадовался, хотя моё сердце и ныло весь день в тоске по моему заботливому психиатру.       Она тоже весьма активно проявила заботу обо мне, доставая еду и постоянно что-то рассказывая. О том, как я всех напугал, о том, как доктор Лектер настоял на обследовании моего мозга, о том, что она присматривает за моими собаками, и что она теперь будет за мной следить. Как-то неожиданно она оказалась совсем близко ко мне, волновалась и извинялась за то, что отшила меня когда-то, считая неуравновешенным, не подозревая, что я болен энцефалитом, а не просто поехавший придурок, тоже брала меня за руки своими тонкими пальчиками и пересела ко мне на кровать, укладывая свою голову мне на плечо. В моей голове всё смешалось, но мысль, что Ганнибал, в отличие от неё, никогда не прогонял меня, даже когда я был в полной прострации, была такой очевидной, что я даже поборол в себе желание грубо оттолкнуть её от себя.       Но я не успел… Как в дерьмовом фильме, где все заходят в нужный момент, в палату вкатился Ганнибал с плотно замотанным противнем в руках, неся мне что-то повкуснее овощного супа от этой вертлявой сучки, которая со счастливой рожей по-прежнему прижималась к моему плечу, и поражённо застыл на месте, как-то странно дёрнув верхней губой. Я встретился с его отрешённым взглядом, который окатил меня волной неясного страха, и как-то кисло и виновато улыбнулся, вяло пытаясь вырвать свою руку из клешней Аланы и спихнуть её со своей кровати, но наша магия доверия и заботы вдруг разрушилась, возвращая всё на свои места. Ганнибал был тепло вежлив, разворачивая горячую сырную пиццу, которую сделал сам и принёс для меня, и мы все перебрались к маленькому столику, где дружно пообедали. Я молчал, как клятвопреступник, доктор был самый обычный, а Алана по-идиотски улыбалась и постоянно ко мне прикасалась. Когда мы доели пиццу, и Ганнибал начал собираться домой, мне захотелось забить Алану до смерти грязным противнем и вытолкнуть в окно.       Больше его в палате я не видел. Меня выписали через три дня, отправив долечиваться домой, и Джек забрал меня из больницы, потому что больше было некому. Я так и не смог позвонить Ганнибалу, испытывая странный испуг и боясь услышать от него «мне некогда». Я понял, что никогда не слышал от него отказ, он всегда тусовался где-то рядом и даже просидел со мной в палате двое суток, позволяя пускать слюни в свою ладонь. Я дрожал от страха, что если услышу от него «прости, Уилл, я сейчас очень занят», то позорно разревусь от обиды и впаду в настоящее отчаяние.       Ещё два дня я метался по дому от тоски и скуки. Меня не волновали собаки, еда, приём таблеток и моё ценное одиночество. Между нами ничего не было, он просто сидел рядом и держал меня за руку, но мне так его не хватало, что я страдал почти физически. Моё сердце ныло не переставая, как будто Ганнибал забрал его часть с собой, когда поспешно покидал мою палату, и оно упрямо тянуло меня туда, обратно, к тихой и ласковой преданности, которую он ко мне проявил. Я знал и не верил в ответную тоску по мне, но мне он был нужен. Нужен. Нужен и всё. Катастрофически необходим, чтобы лёгким прикосновением к моей груди он утихомирил бешеную вибрацию в моём сердце. Чтобы я мог дотронуться до его отзывчивой руки и знать, что всё будет хорошо. Я не осмелился назвать это чувство «любовью», не видел эротической составляющей этих отношений, не мучился от эрекции, но рассыпался на части, как будто наши сердца уже занимались любовью и соединились в одно целое, а два упрямых тела растащили их в разные стороны.       Я поехал к нему сам, очень долго тренируясь перед зеркалом, проговаривая подготовленную речь и слова благодарности за заботу. Когда он открыл мне дверь, я снова был сбит с толку выражением равнодушия на его лице, ведь тогда я ещё не пожил с ним под одной крышей и не знал, что оно означает. Его пластичное лицо на многое способно, кроме выражения внезапной душевной боли, и шпильки, пробивающие его броню и летящие в самое сердце, опустошали его взгляд, делая его мёртвым и безжизненным.       Но тогда я был оглушён и раздавлен его равнодушием, ведь сам я весь пылал от чувств и эмоций и как мог пытался их скрыть. Я был замёрзший от одиночества и разбитого сердца, и я точно знал, что только обняв его, я смогу согреться и перестать дрожать. Ганнибал пригласил меня на кухню, ставя чайник на газ (он не признавал другой способ приготовления чая), и, посетовав, что ему нечем меня угостить, предложил сделать мне сэндвич. Я тихо сидел за столом и согласно кивал на всё. Он что-то говорил, нарезая огурцы, а я не сводил глаз с его запястий, пытаясь насытиться лишь их созерцанием.       Когда передо мной появился поднос с чаем и роскошным сэндвичем, я честно пытался его есть, но всё сыпалось на стол, руки ходили ходуном, и нервная дрожь уже открыто колотила меня со страшной силой. Наконец Ганнибал заметил, что со мной что-то не так и, подойдя ко мне, аккуратно прикоснулся к моему лбу, нежно его трогая и пытаясь нащупать признаки лихорадки. В какой-то момент мы сорвались оба. Его внезапно передёрнуло, и он запустил свои длинные пальцы ко мне в волосы, а я схватил его за руку, прижимая её к своим губам. Как-то нелепо и нескладно мы оказались совсем рядом, стесняясь посмотреть друг другу в глаза, но вот его сильные руки обняли меня, и я бросился к нему на шею, шепча «любимый мой» и так прижимаясь к нему, что он еле устоял на ногах. Ганнибал так же голодно и жадно обнимал меня, гладя по спине и лохматя мою «идеальную» причёску, его ищущий рот нашёл мои трясущиеся губы, и мы слились в своём первом и невинном поцелуе.       В тот вечер мы много целовались и обнимались, но бикфордов шнур уже был подпалён и слишком долго тлел, пока я метался у себя по дому, и к ночи мы оказались в постели, где меня безбожно оттрахали до судорожной икоты и белых пятен перед глазами. Я был с мужчиной впервые, как и Ганнибал, и нам пришлось немного побороться за лидерство даже в поцелуе, не то что уж в постели. Мы оба хотели завалить желанное тело, это было заложено у нас в программе, но хитрый психиатр обвёл меня вокруг пальца, убеждая во всех прелестях пассивной роли: не надо пыхтеть, вылизывать, готовить и ублажать — лежи себе расслабленный и получай удовольствие, так я и оказался под ним и до сих пор об этом не жалею.       Внезапный секс среди мужчин — явление довольно редкое, учитывая куда отправляется возбуждённый орган, так что я с радостью отдался в заботливые руки своего чистоплотного возлюбленного. Меня тщательно отмыли, включая задний проход, довольно глубоко и, учитывая мою девственность, это было внезапно и не очень приятно, потом уже намного нежнее протолкнули в задницу капсулу с вазелином, который некоторое время вытекал из меня, смазывая изнутри и вычищая возможные неприятные остатки, а уж затем меня любили так, что я даже не знал, что способен на такие крики и эмоции. Язык Ганнибала побывал везде, где только можно, его шикарные руки нашли все мои эрогенные зоны, но это было несложно, я и так весь горел, и его слегка кривой член жёстко отодрал меня как сидорову козу, пока я не начал просить о пощаде. Он ещё дважды проталкивал в меня вазелин, чтобы не повредить и не отправить меня на «больничный», щедро пользовался смазкой и был нетороплив, так что мы оба получили удовольствие от нашего сближения и смогли продолжить свой секс-марафон утром.       Я был околдован тем, что получил, когда смог открыть своё сердце и тело любимому человеку, и я был счастлив. Мы съехались на следующий же день, но мне пришлось расстаться со своими собаками. Не со всеми, Ганнибал разрешил оставить двоих, и я считал, что это мудро, и пошёл на уступки, не желая начинать совместную жизнь со скандалов, но наши отношения только начинались, и скоро я понял, что особо перед этим индюком рассыпаться не стоит.       Да, Ганнибал любил меня, но это был подленький, маразматичный перфекционист, зацикленный на порядке и одному ему ведомых правилах, плавающий по дому, как важный павлин, и я чувствовал, что мы ещё повоюем.