Мальчики-зайчики

С запахом кофе и корицы, и с его смехом, пожалуй — в душу Ханену врывается что-то особенное. Теплое. Мягкое. Щекочущее. Праздничное. Тающее на языке шоколадом, растворяющееся в воздухе хвойным ароматом зажженной свечи. Покалывает пальцы. Ханен улыбается. Ынги путается в гирлянде и ругается одними губами — мило, смеется Ханен, не спеша помогать. У Ынги: смешливые морщинки в уголках глаз, улыбка и ямочки, и румянец на щеках как росчерк кисти алого заката. Длинные пальцы, серебряные кольца. Совершенно не поддающаяся гирлянда. — Я сдаюсь, — выдыхает Ынги, откладывая ее в сторону и с сожалением оглядываясь на елку: небольшую, искусственную, почти незаметную под игрушками, навешанными Ханеном. — И, кажется, она нам ни к чему. — Без гирлянды нет никакого праздника, — капризничает Ханен, но с ленцой. И одними кончиками пальцев касается руки Ынги — извиняющеся. В ворсе ковра: серебряная пыль, блестки-блестки-блестки, сердечки из фольги. У Ынги на щеках — такие же, а еще луны, а еще созвездия — яркое и отвлекающее, странно домашнее и красивое. Пальцы Ханена в краске и следах той самой фольги, в блеске для губ, немного в клее; пальцы Ынги полярно чистые и немного покрасневшие. Переплетение. Не только гирлянды. Колени Ханена, и локти, и футболка Ынги — все в тех же звездах; на черной ткани: бесконечный космос, созвездия без названий, галактики, огромное пространство. Там можно найти себя. Там можно себя потерять. Кажется, за их спиной — снежный простор; запрокинь голову и почувствуй поцелуи зимы на лице; увидь звезды днем, неровным строем из облаков, вокруг солнца, ниспадающие на землю. Холодные. Хрупкие. Ынги целует — нежно. Сначала большим пальцев оглаживает скулу, спускается по щеке, касается невесомо уголка, потом самой губы. Прикрывает глаза. От пушистых ресниц — теплые тени. На звездах из фольги. На лунах. На сердечках. Возможно, у Ханена немного кружится голова. Возможно, трясутся колени и дрожат руки. Возможно, что прямо сейчас он медленно растворяется в этом дне, в снеге, в спутанной гирлянде, в космосе на футболке Ынги, в — нем самом. Дыхание Ынги — горячее и пахнет мятной жвачкой; ощущается на губах. Или его губы на губах. Поцелуй? Смазанный и невесомый, и почти детский. Лишь лёгкое касание, штрих. Солнечные лучи в волосах и меж пальцев, и немного на острых ключицах — Ынги. Ханен не позволяет ему отстраниться. Чуть прикусывает губу, улыбается сквозь; и даже если Ынги недоволен — то интереснее. Его блеск для губ: клубничный, липкий, сладковатый. Нравится. Несколько ударов сердца, звонит телефон — номер незнакомый, никто не отвечает; едва ли что-то важное; может подождать; Ханену мало этих поцелуев; хочется к Ынги прижаться всем телом, котенком прильнуть, смешаться с созвездиями, родиться таким же — новым. Сердечки из фольги осыпаются на его протянутые руки, ложатся на запястья; несколько цепляются у сгиба локтя; несколько путаются в волосах, когда Ханен их ерошит. Хочется что-то сказать, но слов — не находится. Пустота в голове, но приятная. Правильная. Какая и должна быть у счастливых людей. Не нуждающаяся в заполнении. В неловких диалогах. Солнце — закатное. У Ынги алые губы, алые щеки, алая лента на шее; бантик. Они все еще тянутся друг к другу. Все еще нуждающиеся. Нежные. Переплетение. Звезды на щеках Ынги, на губах Ханена, на руках и ковре; сколько же потом придется убирать. Сейчас — не имеет значения. — Тебе точно необходима гирлянда для праздника? — вкрадчиво уточняет Ынги, склоняюсь настолько близко, что у Ханена — чуть перехватывает дыхание. Сердце пропускает удар. Или ему кажется. Он никогда не привыкнет. Ынги — как в первый раз; сладко, томительно. Ханен не может не поддаться. Проиграть. Сглатывает. Неожиданно его бросает в жар; оттягивает воротник футболки; о боже, Ынги, не смотри так пристально. — Думаю, нет, — облизывая губы, качает головой. — Это правильный ответ. Внутренне — согласие. Ынги смеется. Время замирает. Календарно — через два дня; в душе Ханена прямо сейчас — праздник.