Degrade

Музыка, сплетенная из тоски и муки — Флоран слышит ее впервые, просыпаясь среди ночи, пытаясь запомнить, уловить, воскресить в памяти. Тогда он не понимает — тогда он не может даже подумать о том, кому она принадлежит — столь совершенная, столь живая и трогательная, что на глаза наворачиваются слезы. Эта музыка… Как гром среди ясного неба, как провидение — чистое, светлое, но такое невероятно тоскливое — откровение, снизошедшее с небес. Тогда Флоран не понимает, не знает, не чувствует. И через пять минут уже не может вспомнить ее мотива. Смахивая сонное оцепенение с еще не пришедшего в себя сознания, он хватается за ускользающие ноты, ловит последние их отголоски, прежде чем они пропадают, оставляя после себя горькое послевкусие — призрак недостижимого совершенства. Флорану тогда шестнадцать — и вся жизнь впереди. Вся жизнь для того, чтобы найти то самое совершенное, ускользающее, оставляющее в груди странное, слишком непонятное, неосязаемое чувство горечи и разбитых на осколки надежд. Годы впереди, чтобы научиться понимать, научиться чувствовать, обращать внимание на незначительное — но такое важное. Как звуки музыки в ночи. Как чувство сжимающегося в груди сердца, когда слышишь их. Сейчас — это все не важно. Не значительнее любого сновидения, что отставляет неясное послевкусие после себя наутро. Сейчас — это лишь сон, ничего большего, ничего значимого. Но только для него. И только пока. Потому что в сотнях миль у неизвестного итальянского музыканта рушится практически вся жизнь. Не слишком глобально, конечно, не слишком страшно. Просто очередной персональный апокалипсис, неразделенная любовь, депрессия и слишком затянувшийся творческий кризис. Проблемы, которые кажутся такими серьезными, такими сложными и нерешаемыми, кажется, что в душе селится огромная черная дыра — пустота, из которой не выбраться, не уйти и не забыть. Но все забывается. Со временем. Микеле двадцать три, и он совершенно не осознает, насколько прекрасную музыку пишет, совершенно не осознает, что даже сейчас, перебирая клавиши своего старенького пианино, он создает то, на что у других ушла бы целая вечность. Он не понимает, к чему готовит его жизнь, не знает, каких высот сможет добиться. И сейчас это совсем не важно, он просто играет, заглушая очередной период затянувшегося юношеского максимализма, когда кажется, что все лучше, чего ты смог добиться — позади, а дальше лишь непроглядная темнота. Потому что в такие периоды либо абсолютно плохо, либо невероятно прекрасно. Третьего — срединного варианта просто не дано. Из крайности в крайность, без полутонов и полуоттенков. Черное и белое. Прекрасный мир, в котором пока еще все понятно и просто. Хоть и кажется совсем наоборот. И сколь неважно все, происходящее в их жизнях сейчас, столь же важна та музыка, рождающаяся в головах обоих в этот момент. Акт творения чего-то возвышенного, невероятно прекрасного и волшебного, что захватывает дух. Ни один из них не осознает. Для Микеле — это просто перебор клавиш в ночной тишине, для Флорана — пришедшая во сне мелодия, мотив которой тотчас забудется. Забудется ими обоими, пока не настанет ее час. Час волшебства музыки, которая вечна.

***

Микеле не думает, что жизнь к нему несправедлива. Не винит никого в своих неудачах. Он говорит на ломаном французском, пробивается, как может, ходит на прослушивания, где даже не смотрят на него, не замечают, будто он — пустое место. Он не винит никого. Лишь желает, чтобы судьба была чуть благосклоннее, чуть добрее. Только и всего. У него колоссальные планы на будущее. Амбиции, которые не унять. Но после очередного прослушивания, где, кажется, сидят глухие умалишенные глупцы, он затухает. Не может понять, почему все складывается именно так, почему никто не может разглядеть в нем нечто большее, чем странного итальянского парня, может быть и способного, но не более. В своей крохотной квартирке он сидит на полу. С бутылкой вина, размазанными по лицу потеками туши от сильного дождя, под который он попал по дороге домой. Тяжелые капли все еще стучат по оконному стеклу, не позволяя думать, погрузиться в мысли, забыться в сладкой тишине. Микеле перестает мечтать. Впервые за многие и многие годы он думает, что не найдет себя здесь, в этом огромном чужом городе, неприветливом, тоскливом и холодном, не в пример родной Италии с ее вечным солнцем и лазурно-голубым небом. Впервые за очень долгое время он думает о том, чтобы вернуться домой, прожить тихую жизнь, не пытаясь что-то изменить, не пытаясь добиться хоть чего-то большего. Потому что так проще — запереться в офисной духоте, как и настаивала поступить мать, когда он уезжал, найти девушку, завести семью, купить небольшой домик где-нибудь на берегу моря неподалеку от Сорренто, жить, не надеясь на большее и искренне веря в то, что жизнь и без того прекрасна. Ему тридцать, и впервые он думает, что сцена не для него. Она будто отвергает его, не принимает в круг посвященных, купающихся в свете софитов. Он допивает бутылку вина, и этого совершенно не хватает для того, чтобы забыть обо всем, что накипело в душе. Не хватает, чтобы растворить эту едкую ржавчину, грязной пленкой сковывающую сердце. Он поднимается. Смотрит в окно, за которым все еще бушует ливень. И, набросив на плечи куртку, выходит из квартиры. Потому что оставаться в четырех стенах без малейшей возможности хотя бы напиться и отключить сознание до самого утра не представляется возможным. Вечерний Париж встречает его промозглым ветром и дождем. Капли, падающие на лицо и за воротник куртки кажутся ледяными, но он упрямо выходит из подъезда, прямо под почти беспрерывные струи воды, тут же промокая до нитки. Намеревается дойти до ближайшего магазинчика, купить еще пару бутылок вина и вернуться в квартиру. Но, на середине пути останавливается. Просто стоит под дождем, надеясь, что тот смоет его с лица земли, не оставит и следа от его жалкого существования. Микеле не жалуется на жизнь. Просто он устал от нее. Устал натыкаться на отказы, на презрительные взгляды, на реплики вроде: «Мы перезвоним вам позже». Он устал, и усталость эта нарастает с каждым прожитым днем. Он не замечает, как его резко толкают в плечо — понимает это только тогда, когда падает на мокрый асфальт, сбивая ладони о мелкие камни. Бормочет бессвязные ругательства на итальянском, пытаясь подняться и чувствуя, как его придерживают за локоть сильные пальцы. — Прошу прощения, я не заметил вас. Голос глубокий, звучный. Микеле поднимает глаза, видит перед собой молодого мужчину, юношу скорее, моложе него минимум на пять лет. У юноши красивые глаза. Микеле подмечает подобное сразу. Потому что глаза — единственное, что не лжет в человеке. И перед ним глаза добрые, чуть грустные и сожалеющие. — Простите, — повторяет человек перед ним, опускает взгляд на его сбитые ладони, — вы ушиблись? — Пустяки, — Микеле пытается говорить без акцента, удается с трудом, — не стоит извиняться, я сам виноват, что загородил вам путь. Юноша перед ним кивает каким-то своим мыслям. Право слово — мальчишка. Микеле думает — лет двадцати пяти, не больше, слишком вежливый, слишком красивый, чтобы затеряться в толпе. Таких, как он видят сразу. Таких как Микеле предпочитают не замечать. Несмотря на всю кричащую внешность, несмотря на яркость. Людей это пугает. Раздражает. Но таких, как этот парень, видят сразу. Молодых, красивых и статных. Микеле снова становится не по себе. Юноша, кажется, замечает это. — Может быть, это не мое дело, — начинает он, пытаясь не отводить взгляда, но щурясь от дождевой воды, заливающей лицо, — но у вас все в порядке? Вы выглядите слишком… — Уставшим? — Микеле грустно усмехается своим мыслям. — Потерянным, — подбирает правильное слово незнакомец. И Микеле соглашается. Да, пожалуй, что так. Потерянный в собственной жизни, пути, целях. — Все наладится. Просто идите домой или, может быть, я могу вызвать вам такси? Дождь слишком сильный, вы можете простудиться. — Спасибо, не стоит. Вы правы, лучше вернуться. Юноша улыбается ему. Так тепло, что на душе становится уютно. И промозглый ветер уже не беспокоит. И ледяные капли по лицу. — Я Флоран. Красивое имя, думает про себя, протягивает парню руку и сам представляется: — Микеле. Парень смаргивает с длинных ресниц дождевые капли, пожимает ему руку. — Не стойте под дождем, Микеле. Всего хорошего. Он все еще стоит посреди тротуара, провожая в дождь уходящую фигуру. Странно. Как разговор с совершенно незнакомым человеком может помочь откинуть мысли на задний план, улыбнуться, хотя совершенно нечему улыбаться. Он возвращается в свою квартирку, ставшую внезапно такой уютной. Вспоминает улыбку этого совершенно незнакомого человека. Улыбается сам. Смахивает с лица дождевую воду, даже не думая о том, как сейчас выглядит его лицо, перемазанное в потеках теней и туши. Все вспоминает эту улыбку. И, даже не снимая вымокшей насквозь куртки, идет в комнату, хватает тетрадь с нотами и записывает. Записывает, прислушиваясь к играющей в голове мелодии, кажущейся сейчас такой знакомой, но, почему-то неуловимой. Он засыпает прямо на столе, подложив локоть под голову. Наутро все, что он записывал, расплывется бесформенными пятнами по бумаге, но это будет неважно. Потому что тот, кому было нужно, слышал. Тот, кому было нужно, вспоминал печальные глаза незнакомца, грустную улыбку и черные потеки по щекам. Вспоминал, чтобы забыть еще на много лет, засыпая под звуки его музыки.

***

— Я помню тебя. — Прошу прощения? Микеле узнает эти глаза. Спустя столько лет, спустя сотни мелодий он вдруг вспоминает ту самую, одну из самых лучших в его жизни, которую написал когда-то поздним дождливым вечером. Которая расплылась по бумаге, не оставив на утро ни следа былой красоты. Микеле вспоминает, как только видит рассеянную улыбку незнакомца — или же нет — как только различает его среди толпы. — Ты Флоран. И этот человек смотрит так удивленно, совсем не понимает, совсем не думает о том, что эта встреча, незначительная, случайная — ведь вряд ли они встретятся еще раз, для кого-то значит так много. — Ты Флоран, и мы встречались раньше. Не знаю, помнишь ли ты, но… Тогда был дождь, и ты шел по улице… Прости, это глупо. Просто… Знаешь, удачи. Микеле разворачивается, слишком резко наверное, эксцентрично, уходит резкими шагами в другой конец зала. Сегодня — именно сегодня должен быть его счастливый день. Потому что не могла судьба распорядиться так случайно: один из самых важных моментов в его нынешней жизни невидимой нитью сквозь время связывается с не менее важным моментом, произошедшим несколько лет назад. — Все должно получиться, — он шепчет едва слышно эту фразу, словно мантру, повторяет снова и снова. Сегодня. Сейчас или никогда. И с ней же поднимается на сцену для прослушивания в одном из лучших проектов, в который его вообще могли пригласить. Сейчас или никогда. Микеле улыбается. Потому что в толпе таких же взволнованных как и он людей ловит растерянный взгляд человека из прошлого. С которым они, возможно, никогда больше не увидятся.

***

— Это так странно. Микеле смотрит в зеркало, говорит со своим же отражением и улыбается, как полный дурак. Потому что сегодня есть повод. Потому что отныне и впредь повод можно найти всегда. И впервые — впервые за, наверное, всю свою жизнь — он понимает, что живет не напрасно. — Это так странно, — повторяет он, не смущаясь того факта, что в комнате он, по сути, один, и этот диалог с зеркалом выглядит уж очень безумно, — они аплодировали. Всем нам. Они восхищались. Дверь гримерной неслышно открывается, и Микеле начинает улыбаться еще шире, еще светлее, потому что его призрак прошлого почему-то все никак не может уйти из его жизни. И это радует. Это приносит восторг, детский трепет перед такой эфемерной сказкой, как судьба. — Почему ты здесь, все празднуют? Флоран серьезный. Взрослый. Совсем не тот юный мальчишка, что он видел кода-то под дождем на одной из улочек Парижа. Но Микеле улыбается, всякий раз, когда видит его. Всякий раз, когда находится с ним в одном помещении. На одной сцене. Сегодня была премьера их большой работы. Грандиозная, яркая, невероятная. И находиться на сцене с Флораном оказалось слишком потрясающе. Видеть его живой огонь в глазах. Видеть Сальери — настоящего, непритворного — рядом с собой. Микеле хотелось бы знать, как видят зрители в зале их со стороны. И готов был поспорить — Флоран прекрасен в их глазах. — Я праздную. Но… Рядом с ним он всегда терялся в словах. Всегда смущался, как чертов подросток. Семь лет разницы между ними. А Микеле чувствует себя ребенком. Чувствует, что в серьезном пронзительном взгляде Флорана можно утонуть, завязнуть так, что не выплывешь. И это чертовски глупо. Потому что они даже не стали друзьями. Потому что Микеле боится даже подойти к нему ближе. Боится даже говорить о чем-то, кроме работы. Боится утонуть в этой бездне по имени Флоран Мот. — Хочешь, останусь с тобой? — а ему, кажется и не нужно слов, — Ты ведь так и просидишь здесь весь вечер в одиночестве. Для того, кто так эксцентричен на публике ты слишком зашуган в коллективе. Микеле смущенно улыбается. Ловит в отражении взгляд Флорана — так и не повернулся к нему лицом. — Слишком долго жил один и отвык от людей, прости. Это скоро сойдет на нет. — Надеюсь. Он проходит внутрь гримерной, закрывает за собой дверь, и Микеле вздрагивает от этого тихого звука. Он и правда не привык оставаться с Флораном наедине. Не привык оставаться наедине с кем бы то ни было. Они молчат. Микеле снимает грим с лица, пытаясь не обращать внимания на то, что Флоран смотрит на него с противоположного конца комнаты. — Спасибо, — тихо говорит он, не надеясь особо на то, что Флоран его услышит. Но он слышит. И не дает снова погрузиться в молчание. — За что? Микеле вздыхает, не зная, как ответить. — За то, что всегда так любезен. Что сейчас сидишь здесь, хотя совсем не должен и терпишь мое молчание. — У всех есть свои секреты и свои причуды, — Микеле не может теперь видеть его лица в отражении, но по голосу слышит, что Флоран улыбается ему, — Может быть, когда-нибудь ты расскажешь мне о них. Когда мы уйдем из этой гримерной, из этого здания и выпьем по кружке пива в каком-нибудь баре, идет? Микеле поворачивается к нему, ловит вопросительный взгляд карих глаз и понимает, что нужно ответить на это предложение согласием. Обязательно нужно. Потому что с Флораном должно быть легко. Потому что с Флораном хочется быть ближе. Хочется быть друзьями. Так говорит подсознание. Но где-то на подкорке роится, множится мысль, что друзьями быть уже не получится. Потому что Микеле уже утонул. С того самого растерянного взгляда, который он увидит со сцены на прослушиваниях. Уже тогда он понял, что это самые прекрасные глаза, которые он когда-либо видел в жизни. И именно тогда он понял, что если еще раз встретит этого человека, то уже не сможет писать песни, не посвященные ему. Но произошло самое страшное, самое пугающее и самое лучшее во всей его жизни. Они не просто встретились снова — они оказались связанны сценой. Оказались рядом, максимально близко, когда нельзя уже отгородиться и не замечать. Когда нельзя спрятаться за кулисами и наблюдать за тем человеком, которым восхищаешься. Микеле улыбается. Потому что как бы там ни было, как бы не рвалось его сердце, сейчас он счастлив. — Согласен, — он смотрит в глаза Флорана. И снова тонет, уже без надежды на спасение.

***

— Почему ты не общаешься ни с кем? Кроме концертов и репетиций? Мне казалось, что ты слишком экстраверт, чтобы быть настолько замкнутым. Они не идут в бар. Слоняются по улочкам Парижа, там, где Микеле даже не был ни разу. Но Флоран словно знает каждый поворот, каждый переулок, и без него Микеле давно бы заплутал в этом бесконечном лабиринте. Он молчит. Все еще теряется в словах, словно все навыки в общении на французском вылетают из его головы в один миг. — Troppo difficile. Флорна смотрит на него с непониманием во взгляде, и только спустя мгновение Микеле понимает, что перешел на родной итальянский. — Chiedo scusa, — он извиняется, и все еще не может вспомнить ни одного слова на французском. Молчат с пару минут, прежде чем Микеле снова может сказать то, что намеревался. — Прости. Я не знаю, как такое выходит, но порой просто невозможно переключиться с родного языка. Со мной такое случается не слишком часто. — Но случается? — Да. Я долго жил один. Долго пытался привыкнуть к Франции, к тому, что вокруг меня другие люди и другая культура. А, возвращаясь домой к своему коту говорил с ним на родном языке, отключаясь от этого потока новой информации. А сейчас вокруг меня так много людей. И я не могу быстро привыкнуть к этому. Но я стараюсь быть ближе к ним. Хочется прибавить: «Ближе к тебе», но он молчит, дожидаясь реакции Флорана. — Я хочу, чтобы ты был ближе, — Микеле улыбается, когда Флоран, наконец, произносит это, — и, знаешь еще что? И Микеле знает. Потому что они стоят на том самом месте, где они впервые встретились. Много лет назад, вымокшие до нитки. Потерянный Микеле, и Флоран — еще не такой взрослый, как сейчас. Совсем мальчишка, который вернул веру в себя. — Ты помнишь. — Только сегодня вспомнил. Когда увидел твой потерянный взгляд, с которым ты смотрел в зеркало. — Я все еще живу в доме неподалеку. Микеле не хочет, чтобы это звучало умоляюще, но Флорану, кажется, плевать на его тон. Без оттенков — только искренне. И это главное. — Приглашаешь на чашку чая? — Или на бокал вина. Как получится.

***

Флоран думает, что их дружба начинается внезапно. Со смеха Микеле, когда он разгребает грязную посуду в раковине, извиняется за беспорядок и все никак не может просто угомониться, налить чай и сесть за стол. Думает, что их дружба начинается именно с того вечера, когда они с Микеле, наконец, усаживаются на широкий подоконник, потому что на кухне у него только один целый стул, пьют вино — потому что чайник, кажется, накрылся месяц назад, и Микеле каждый вечер надеется, что он все же заработает и не придется покупать новый. Флоран не смеется, улыбается лишь своим мыслям — потому что Микеле до ужаса нелепый и странный, потому что в его маленьком однокомнатном мирке царит хаос, которого в его собственной жизни почему-то не хватает. Флоран думает, что все начинается с их неспешного и поначалу нелепого разговора о мюзикле, о коллегах по сцене, о чем-то совершенно неважном и пустом. И это легко. Оказывается слишком уж легко — вот так вот говорить с, казалось бы почти незнакомцем, оказывается совсем несложно перейти на что-то более личное — на рассказы о семье, все еще пустые, но отчего-то теплые. — Почему ты остановился в Париже? — Потому что это Париж, — Флоран ловит легкую улыбку на губах Микеле, почему-то важным кажется подмечать то, как он опускает взгляд, когда задумывается о чем-то глубоком. Флоран не давит. Не задает лишних вопросов, не ждет объяснений. Потому что Микеле не выглядит тем человеком, который готов говорить с ним о личном. Который готов погружаться при нем в воспоминания и личные трагедии. И этот просто и незамысловатый ответ его устраивает. Потому что Флоран понимает, что он имеет в виду. Один раз оказавшись в этом городе уже не сможешь его покинуть. Он и сам попался на это когда-то давно. — И никогда не жалел. — Что? Флоран ловит себя на том, что говорит вслух. Приятная нега, разливающаяся в крови от вина приглушает все ориентиры, мысли летят — не успеваешь ловить. Он усмехается. — Я никогда не жалел, что остался здесь, — поясняет он оборванную фразу, и Микеле кивает. — Я жалел. Давно. Тогда, когда мы встретились впервые. — Хочешь рассказать? Флоран хочет услышать, но не хочет, чтобы сейчас между ними была неловкость. Не хочет, чтобы Микеле говорил что-то личное просто потому, что сейчас Флоран — первый человек, который смог подобраться к нему достаточно близко. Впервые за долгое время. Микеле отрицательно качает головой, смущенно улыбается и снова опускает взгляд куда-то вниз. Смешной и до ужаса нелепый. Флоран рад быть рядом с ним. Молчат. Долго, но как-то легко, без груза невысказанных слов за плечами. Молчание не гнетет, напротив — становится чем-то глубоко личным, теплым и приятным. — Мне, наверное, пора, — наконец, говорит Флоран. Поднимается с подоконника, смотрит на то, как Микеле грустно отставляет в сторону бокал, — нужно выспаться, был трудный день. — Можешь остаться, — у Микеле голос, будто он умоляет, боится, что это последний его вечер, проведенный так волшебно, — места хватит для нас двоих. Поздно… Смешной. Флоран не устает поражаться, насколько Микеле ребенок. Словно боящийся оставаться один в темноте. — Не стоит. Будет неудобно, — у Микеле не лице мелькает разочарование, и Флоран прибавляет, наверное, мягче, чем следует, слишком пропитав слова нежностью и заботой, — завтра увидимся. Микеле кивает. Провожает его до двери, ждет, пока приедет лифт. — До встречи, — говорит так, будто будет скучать. — До встречи, — Флоран отвечает так, будто не против был бы остаться; и прибавляет короткое, — Маэстро. Микеле смеется, когда створки лифта разделяют пространство между ними.

***

Флоран добрый. Микеле осознает эту мысль в голове, когда после каждого выступления тот подходит к нему и спрашивает, все ли в порядке. Когда каждый раз утягивает его в гущу жизни труппы, когда помогает все больше и больше становится частью коллектива. Его личный призрак из прошлого становится неотъемлемой частью его настоящего. И Микеле не собирается противиться этому. Не собирается выплывать из этой пучины, в которую сам же себя и затянул. И ему плевать — Фло танцует с Маэвой, смеется над шутками Мелиссы, обнимает Клэр. Микеле плевать. Плевать, что никогда не скажет ему о том, что давно и слишком сильно утонул в нем. Достаточно просто быть рядом. Сгорать в этих чувствах. Умирать от невозможности прикоснуться. Но видеть. Видеть каждый день эти глаза, эту улыбку. Чувствовать поддержку. — Спасибо, — говорит он после очередного показа в гримерной, когда Флоран приносит ему горячий чай, заставляет сесть и угомониться хоть на секунду, потому что после каждого выступления Микеле не может успокоиться и перебороть бушующие эмоции. Не может перевоплотиться в самого себя, выключить Моцарта и снова стать Микеланджело Локонте. — За что? Хочется ответить: «За то, что ты прекрасен», но он молчит, просто отпивает чай, приятно согревающий изнутри, смотрит на своего двойника в зеркале, затем переводит взгляд на Флорана. — За то, что всегда рядом. Жаль, что нельзя сказать большего. Но и на это плевать.

***

Флоран впервые слышит ее настолько отчетливо, что это въедается в память. Вместе с образом Микеле, который приходит во сне. Мелодия, будто проходящая сквозь время, и сегодня снова. Та самая, которая всегда приходит так внезапно, и так же внезапно забывается. Но сейчас все не так. Она четкая, заседает в голове, словно всегда была там, словно создана из чистого вдохновения, словно всплывает из калейдоскопа эмоций и прожитых дней. Флоран не может забыть ее, не может заснуть снова. И до самого утра наигрывает ее на гитаре, так, что пальцы уже сами плывут по грифу, перебирая нужные аккорды. И лишь с первыми лучами рассвета он вспоминает, что слышал эту мелодию, в тот день, когда впервые повстречал Микеле. Вечером на улицах дождливого Парижа. И почему-то это сейчас слишком многое значит. На следующий день Микеле почему-то не смотрит ему в глаза. Старается не оставаться с ним наедине. И уходит, даже не попрощавшись, с репетиции.

***

— Что происходит? — Я схожу с ума. Флоран затаскивает его внутрь своей квартиры, потому что взгляд у Микеле потерянный и загнанный. Он приходит к нему, без остановки стучит в дверь, и, когда Флоран открывает ее перед ним, его практически трясет: то ли от холода — на улице сегодня прохладно, а на Микеле лишь кожаная куртка поверх какой-то бесформенной майки — то ли от волнения, потому что глаза у него на мокром месте, взгляд потерянный, как у бездомного котенка. — По порядку. Флоран тащит его на кухню, вцепившись в воротник куртки, усаживает на стул, и, едва хочет отойти, Микеле хватает его за руку. Кажется, у него начинается форменная истерика, судя по тому, как дрожат руки. И Флоран правда не знает, что ему делать в этот момент. Не знает, как разобраться с этим. — Я просто налью тебе стакан воды, хорошо? Я никуда не денусь, обещаю. Я здесь, видишь? — он осторожно расцепляет его пальцы, стиснутые вокруг запястья, наливает воду в стакан и протягивает его Микеле. Сам остается рядом, присаживается на корточки у его ног, берет за руку. Потому что так, кажется, делают люди, когда хотят успокоить. — Я схожу с ума, Фло, — теперь и голос дрожит. — Почему ты так решил? Что-то случилось? Микеле отрицательно мотает головой, и из его глаз почему-то скатывается слеза. — Тогда что происходит? Расскажи мне. Давай же, я не смогу тебе помочь, если ты не будешь говорить со мной. Флоран ловит его взгляд. Совсем обреченный. Совсем потерянный и тоскливый. — Расскажи мне, — повторяет Флоран, теперь чуть тише, сжимая его руку в своих ладонях. Он все еще сидит на корточках, смотрит в глаза Микеле снизу вверх, ни на секунду не прерывая зрительный контакт. — Я ее слышу Фло. Каждый раз. Одну и ту же музыку. Каждый раз, каждую ночь, и она пугает меня. Как будто засевшая в голове пластинка. Флоран все еще думает, что таких совпадений быть не может. Просто уверен в том, что это лишь какая-то случайность, и не о чем так волноваться. Но потом слышит, как Микеле отстукивает по столу совершенно точно знакомый ритм. — Каждую ночь. Когда я думаю… — О чем? У Флорана пересыхает в горле. Какие-то сказки, больше подходящие для детей. Но только вот они уже давно не дети. Давно перестали верить в чудеса, в судьбу, в то, что люди встречаются не просто так. — О чем думаешь, Микеле? — он кладет руку на его колено, и начинает отстукивать ту же мелодию, ловит замешательство в глазах напротив, — Или о ком? — Мне нужно идти, — Микеле вскакивает, выдергивает руку из ладоней Флорана, но тот не дает ему сбежать далеко. Прижимает к стене за плечи, наверное, чуть более грубо, чем следовало бы, — Пожалуйста… — он шепчет так умоляюще, так обреченно, что Флорану становится стыдно за эту грубость. Он проводит кончиками пальцев по его щеке, аккуратно берет за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Расскажи мне, — вновь повторяет, но на этот раз почти требует, подчиняет себе властным тоном, не терпящим возражений. Микеле трясет под его руками. Кажется, он вот-вот готов вырваться, уйти, так ничего и не ответив. Но он говорит, отводя взгляд в сторону: — Ты ведь все равно не поймешь. — Чего не пойму? Микеле молчит, а Флоран не может отвести от него взгляда. Смешной и глупый. Не замечающий очевидного. — Того, что я люблю наблюдать за тобой после выступления? Того, что мне нравится, как ты улыбаешься, глядя на меня? Того, что у тебя самая потрясающая улыбка в мире, и что мне каждый раз, когда я вижу ее на твоих губах, хочется целовать их без остановки? Этого я не пойму? Флоран совсем не замечает, как все теснее прижимает Микеле к стене, как шипит ему последние слова, едва не касаясь его губ своими. Не замечает, как у Микеле темнеют глаза. Потому что этот глупый, такой неразумный мальчишка столько времени не мог заметить очевидного. Микеле смотрит ему в глаза. Не пытается отстраниться, даже не пытается дышать. У него дрожат руки, когда он зарывается пальцами в волосы Флорана. — Ты ведь тоже ее слышал? — Постоянно. Глаза в глаза. Словно пытаясь продлить этот момент. Микеле собирается сказать что-то: Флоран понимает — очередную глупость — и прикладывает два пальца к его губам. — Еще хоть одно слово твоего бреда я не вынесу. Микеле целует его пальцы. И у Флорана плывет перед глазами, потому что это прикосновение — самое интимное в его жизни, самое потрясающее. Он думает о том, что не зря заботился об этом непроходимом идиоте, не зря привязывал к себе все больше и больше. Не зря с каждым днем привязывался к нему и сам. Потому что вид Микеле, уже не запуганного — откровенного и влюбленного, стоит всего на земле. Каждой написанной мелодии, каждой спетой когда-либо песни. И глаза у Микеле в этот момент такие живые, такие наполненные огнем, что хочется обнять и никуда не отпускать еще очень и очень долго. — Мы ведь не станем торопить события? — Флоран спрашивает, и не узнает своего хриплого голоса, потому что этот соблазнитель целует его пальцы так развратно, что хочется еще раз с силой приложить его о стену, чтобы и не подумал сопротивляться. — Не станем, — Микеле шепчет ему в губы, и Флоран чувствует, как чужая рука скользит по его спине и замирает у пояса джинсов, будто дразня. И Микеле смотрит так, будто говорит: «Видишь, я исполняю свои обещания». — Но целовать тебя мне никто не запретит, — Флоран понимает, что снова слишком настойчив, когда слышит приглушенный стон Микеле, в тот момент, когда опять слишком резко прижимает его к стене, — Прости… На этот раз сам Микеле не позволяет договорить. Целует первым, напористо, горячо, так по-итальянски, что у Флорана сносит голову от того, насколько это хорошо. И насколько мало, потому что этот чертов итальянец отстраняется слишком уж быстро, не позволяя насладиться собой в полной мере. — Ты сам говорил, что не хочешь торопиться. — Это было глупостью. — Считаешь? — Замолчи, Локонте. На этот раз Микеле резко толкает его от себя, так, что Флоран упирается в край стола, садится на него, чуть раздвигая ноги, позволяя Микеле встать меж его коленей. Целовать. Как в последний раз, будто весь мир развалится, если они хоть мгновение не будут прикасаться друг к другу губами, если хоть на миг разорвут этот контакт. Микеле тяжело дышит, шепчет тихое: — Фло, — когда тот стягивает куртку с его плеч, а затем и снимает майку, проводя ладонями по голой коже. Этого мало, чертовски мало. Хочется больше, так, чтобы кожа к коже, но выдержки не хватает. Ни у Микеле, ни у Флорана. Особенно, когда Микеле опускается на колени перед ним. Особенно, когда расстегивает на его джинсах молнию. — Sei incredibile. Флоран снова не понимает, что он говорит. Но это и не нужно. Он гладит его по голове, когда чувствует теплое дыхание на обнаженной коже, когда губы прикасаются так необходимо правильно, так чувственно и хорошо. Флоран не может сдержать громких стонов, когда Микеле проходится языком по всей длине, не может не смотреть на него. И все это так пошло, так развратно, но волшебно. И Микеле такой невероятно прекрасный, что невозможно отвести взгляд. — Иди ко мне. Флоран держит его за горло, заставляя встать, не сжимает, лишь слегка надавливает большим пальцем на трахею, но Микеле закрывает глаза от восторга, едва слышно стонет: — Ещё. Флоран сжимает сильнее. — Что-то не так? У Микеле голос хриплый, он не соображает, что происходит, смотрит расфокусированным взглядом на губы Флорана. И это слишком горячо, слишком прекрасно. — Все хорошо. Но не хочу, чтобы первый раз был таким. — На кухонном столе? — Да. Ты не шлюха, которую можно трахнуть на кухне и забыть. — Так ты хочешь меня… — Именно. И не хочу забывать. Флоран все еще сжимает его горло, когда ведет в спальню. Когда они вместе опускаются на кровать — Микеле сверху, сжимает его бедра коленями, трется нетерпеливо. Жадный. Жадный и возбужденный до предела, и Флоран хочет дать ему все, что он только попросит. Себя. Свою душу. Весь мир. Микеле задыхается, но кладет свою руку поверх ладони Флорана, сжимает еще сильнее, до того, пока совсем не перекрывает доступ кислорода. И закрывает глаза от восторга. И это настолько не вяжется с образом такого милого всегда, такого неиспорченного Микеле, что у самого Флорана перехватывает дыхание. Осознание, что Микеле такой лишь с ним. Осознание, что лишь в его руках он может позволить себе быть таким. Они перекатываются на кровати, так, что теперь Флоран придавливает Микеле к кровати весом своего тела. Сжимает его запястья над головой, когда тот пытается расстегнуть на нем рубашку, ловит возмущенный взгляд. И эта игра в доминирование кажется ему невероятной. Он сам стаскивает с себя одежду, сам раздевает Микеле, мучительно медленно, доводя до исступления, заставляя сдавленно шипеть, когда невзначай задевает обнаженные участки кожи. И когда он снова ложится рядом, так, что их тела соприкасаются, ему кажется, что никогда и ни с кем не испытывал подобного. Никогда и ни с кем не было так приятно, так невыносимо прекрасно. Микеле мило жмурится, когда Флоран растягивает его, стонет так сладко, что только лишь от этого плывут яркие вспышки перед глазами. — Достаточно, — у Микеле совсем охрипший голос и неясный взгляд, он выглядит так, будто не понимает, где находится, — пожалуйста. — Будет больно, — Флоран на самом деле не хочет его останавливать. Хочет взять его сейчас, не церемонясь, чтобы до грубости, чтобы с синяками по всему телу. Потому что на этой бледной коже они будут смотреться прекрасно. — Я знаю. Просто сделай. Он вскрикивает, не успев договорить. Потому что Фроран выполняет просьбу. Так, как он хочет. По своим правилам. Чувствует, как Микеле обвивает его ногами, как он весь дрожит, как напряжено все его тело. Но он стонет так, что вопросы о том, все ли в порядке, отпадают сами собой. Потому что Микеле отдается полностью, без остатка, получая взамен все, что только пожелает. Флоран чувствует его всем телом, каждой клеточкой, чувствует, какой он горячий внутри, чувствует вибрацию его голоса, когда он вскрикивает особенно громко, чувствует, как двигается навстречу, как подставляется под прикосновения и поцелуи. Он двигается в нем быстро, размашисто, целует в шею, оставляя метки поверх расцветающих от пальцев синяков. И снова сжимает шею, давя в горле Микеле так и не вырвавшийся стон. Смотрит, смотрит не отрывая взгляда, наслаждается каждой секундой, потому что такой Микеле еще более прекрасен, чем обычно — распахнутый в немом крике рот, зажмуренные в блаженстве глаза. Он чувствует горячую волну наслаждения, которое захлестывает подобно огненному дождю, от которого не скрыться. Но и не приходится, ведь Микеле под ним весь дрожит от таких же ощущений, облизывает пересохшие губы, пытается вдохнуть. Но Флоран на последних резких движениях еще сильнее сдавливает шею, ловит губами его немой стон, и глушит собственный, разделяя острое удовольствие. Они оба не могут отдышаться. Не могут оторваться друг от друга, лениво продолжают целоваться, не разрывая объятий. — Торопиться все же стоило? — спрашивает Микеле, и Флоран понимает, что завтра его убьют на репетиции, потому что голос у того осипший и тихий настолько, что едва можно разобрать слова. — С тобой по другому не выходит. Они засыпают рядом, и последнее, что Флоран ощущает — теплое дыхание на шее. Приходящая во сне музыка впервые вызывает лишь безграничный покой.

***

Микеле думает, что это не затянется надолго. Не потому что сомневается в собственных чувствах — нет, его персональный призрак прошлого навсегда поселился в сердце, пустил там корни так глубоко, что если вырывать, то только с частичками плоти. Сомневается в том, что все еще будет нужен Фло. Но проходит месяц. Второй и третий, и ничего не меняется. Он перебирается в квартиру Флорана, они проводят вечера вместе, и ни разу Флоран не заговаривает о том, к чему все это ведет. Поэтому в один из зимних вечеров Микеле спрашивает его сам. — И что дальше? Они сидят на подоконнике, так же, как и в первый раз в квартире Микеле, пьют шампанское — бутылка, оставшаяся еще с Рождества, которое они тоже провели вместе. — Можем завести кота, — Флоран отшучивается, и Микеле задумчиво отпивает шампанское из бокала, слегка улыбаясь, — что-то случилось? — Нет, — Микеле не смотрит на него, крутит в длинных пальцах бокал, чуть хмурится, — просто когда тебе надоест… Он даже не замечает, как Флоран встает с подоконника, оказывается прямо напротив него, заставляя поднять взгляд и посмотреть в глаза. — Никогда больше не смей думать о подобном. Я буду рядом. С тобой. — Почему? — Потому что ты знаешь, — Флоран коротко целует в губы, и Микеле верит. Верит в каждое слово, верит, что все останется так, как есть сейчас. Верит и, самое главное, видит это в темных глазах напротив, в которых утонул когда-то давно. — Я тебя не отпущу, — шепчет он, и ловит губами улыбку, расцветающую на губах Флорана, так же невесомо целуя. Они все еще слышат музыку. Каждый раз, когда прикасаются друг к другу, каждый раз, когда находятся рядом. Она пропитывает их души, пропитывает все пространство вокруг них. Микеле боится, что однажды эта мелодия оборвется. Флоран обещает, что никогда этого не допустит. Взглядами и прикосновениями давая понять, что это их симфония. Простая и чистая. Невероятная. И Микеле ему верит.