under my umbrella.

       Тони Старк представлял свою старость светлой и до безумия аристократичной. Держа по утрам кружку с кофе в одной руке и газету Нью-Йорк Таймс (самую настоящую бумажную газету) — в другой. Всё собирался купить дом на отшибе штата с огромным окном на кухне и мебелью цвета слоновой кости. По утрам вспоминать былые годы, а к вечеру шумно перелистывать фотоальбомы с парой незаконченных страниц. Смотреть в зеркало и не видеть ни одной морщинки, но совершенно точно знать, что вот он — закат. Закат его жизни.        Но нет. Это тот случай, когда можно обронить, мол «ну, не вышло».        И даже все собранные за многие годы причины «почему так?» и рядом не стоят с действительностью. Потому что сейчас действительность стоит у двери с неловкой улыбкой и мокрым зонтом на перевес.        «Вновь промок».        С его волос стекают капельки, парень, похоже, и правда вымок до нитки. Глаза сливаются с темно-шоколадными волосами и тенью от шляпы (он носит её только потому, что Тони так нравится).        — Бросай этот зонт, Питер. Ты же продрог.        — Немного. С-совсем… — мнётся и начинает слегка заикаться от холода, стоит на месте, образовывая две лужицы: под собой и зонтом. Питер и спустя секунды стоит на пороге — не хочет испачкать пол. «Чертовы манеры» — думает Старк.        Питер живет здесь уже не один год, но до сих пор боится сделать чего не так. Будто он всё ещё тот маленький мальчик, у которого стынет кровь в жилах при виде Тони Старка. Но Паркер давно уже не тот.        Старк глядит на Питера в упор, теперь даже не опуская взгляд немного ниже. В росте парень прибавил — за восемь то лет! Тони стягивает промокшую шляпу (терпит её, только потому что Питеру нравится, по глазам видит). Теперь вновь видны его кудри, которые он так старательно укладывает, малыш растёт, тут не поспоришь. Сквозь запах дождя ощущается легкий аромат парфюма и ни капли, как иронично, настоящего запаха Паркера — лакричного. Но это ничего, думает, он высохнет и сладковатый запах вернётся.        А вместо этого появляется нежный цветочный, но и наполовину не такой приятный.        Порой Питер возвращается поздно, порой даже не один, ведь его комната буквально за стеной, и лишь теперь Тони понимает, насколько это паршиво (и может быть стоит дать ему больше свободы). Зато на утро даже не приходится заходить и проверять.        Питеру —двадцать три, но Старк не признает этого, как будто проиграл в карты времени. «Да ладно вам, ему ведь всего пятнадцать. У парня ещё даже волосы на груди не выросли». Твердит он и по сей день. Однако оно давно уж не так. Волосы появились не только на груди.        Паркер становится бесценной куклой для Тони — такая фарфоровая, с розовыми щечками и глазами, внушающими или полное доверие, или кромешный ужас. Он становится куклой, к которой нельзя прикасаться, а лишь смотреть (в открытую пялиться, честно говоря). Тони одевает Питера в идеально выглаженные костюмы, пускает его в свой гардероб, где висят десятки под копирку выкроенных рубашек с накрахмаленными воротничками. Тони примеряет на нём галстуки: строгие вечерние и поярче.        Однажды Старк замечает своего мальчика на одной из страниц глянца, миллиардер так и не смог перейти на газеты, пару раз пытался, и то, положа планшет с новостями у корешка.        Спустя время он видит знакомую улыбку на обложке, а потом журнал оказывается в коробке с остальными предметами поклонения Питеру Паркеру, так показалось бы незнающему.        — Тони… Я весь…        А Старк уже встречает его с пледом и кружкой горячего напитка, с аккуратно выведенной надписью на пенке, как они оба любят.        Питер и спустя годы дрогнет на пороге, убирает мокрые пряди волос, неловко улыбается, но в жизни не признается, что замёрз, а просто выпьет кофе четырьмя глотками, обожжет горло и завернётся с ногами в плед.        Теперь Питер появляется и в вечерних шоу, однако нелепо пытается нажать ледяными пальцами на стрелочку на пульте, когда Тони находится рядом, сидит на диване и оценивающе смотрит его внешний вид. «Жуткий галстук» — думает, но не успевает ничего сказать, потому что лицо Питера на экране сменяется фигурами каких-то других людей, вовсе не интересных, ведь Старка до сих пор беспокоит, какой, мать их, стилист выпустил его в этом убогом галстуке в студию.        После переезда Питера Тони даже не приходится прислушиваться к звукам за стеной, в любом случае, ближайшие пару лет он услышит только тишину. Это даже толкает на мысль завести собаку. Назвать её Питером, конечно, не удастся, но всё же.        Тони Старк представлял свою старость светлой и до безумия аристократичной, но что-то или полностью всё пошло против его мечтаний. И сейчас ему хочется, чтобы Паркер наконец-то выкроил время для прогулки под зонтом или просто для Старка. Что сильнее его привлечёт. Тони хочется, чтобы цветы сменились хотя бы на запах свежей хвои, а Питер по-прежнему пахнет этими противными приторно-сладкими розами. Некоторым его мечтам и желаниям не суждено сбыться. Поэтому и старость он проводит не на окраине города, а на больничной койке в роскошной палате, в которой холодный белый цвет мебели при солнечном освещении лишь на одно мгновение можно спутать с цветом слоновой кости. Зато кофе без кофеина и лучшие газеты Нью-Йорка предоставлены в безмерном количестве. Одна симпатичная медсестра даже приносит ему журналы (определенные выпуски, естественно).        Тони чувствует себя плохо, но даже вида не подаёт, когда приходит Питер, через силу улыбается и шутит. Однако Питер не такой наивный, каким был раньше и всё понимает, слыша:        — Приходи почаще, Питер.        Его задевает, что Старк не говорит ничего о себе, потом тихо набирает воздух в грудь, отворачиваясь в сторону окна, продолжает хвалить Паркера, а тот поистине огорчается, потому что Тони Старк никогда не хвалил его так много. В этой системе что-то ломается, как будто кто-то запустил очистку ненужных данных.        Тони жаль, что теперь Питер не забежит в больничную палату весь промокший, держа затасканный чёрный зонт в покрасневшей от холода руке и с этой ужасной шляпой на голове, ведь и её он перестал носить, в прочем, возможно это и к лучшему — думает Тони. Больше ни единой капельки дождя, полы здесь идеально сухие и чистые.        — Может теперь ты не будешь мокнуть под дождём, — смеётся, кашляет, смеётся снова. Тони и не представляет, что это ни капли не смешно.        — Может, — Питер подавляет нервный смешок, ему даже удаётся оголить свои белые зубы, а в глазах заметно упрямое отрицание «горбатого лишь могила исправит, забыл, Тони?». Зонты он уже никогда не полюбит и, может быть, выбросит каждый из них к чертям.        Выходя из больницы, Питер часто срывается на крик, даже слезы. И то, что он сидит в машине и рыдает, как девчонка, не заставляет Паркера перестать это делать. Плевать ему, как нужно и не нужно — он теряет близкого, видит, как он увядает, вянет. Ему больно и холодно, и тут уж даже плед не спасёт.        А потом Тони замолкает.        Он бросает лишь приветствующие улыбки, отворачивается к окну, но слушает каждое слово. И даже горячие (в этот день просто не было дождя) руки Питера на его руках не заставляют сказать хоть два слова, которые он часто произносил чуть раньше.        — Приходи почаще, пожалуйста. — Ладно, три слова.        И Питеру самому приходится говорить:        — Я постараюсь приходить почаще, — но не приходится.        Оба понимают, что пришло время целовать друг другу макушки, прощаться, благодарить, забывать всё плохое. Просто любить, хотя бы в последние минуты жизни. Провожать взглядом, едва расцепив замок из рук.        Тони в последний раз грустно улыбается и даже, видя смерть в шаге от себя, восхищается: какой Питер очаровательный. Настоящий мужчина.        Закрывая глаза он ощущает, может на мгновение, а может и насовсем, сладковатый запах лакрицы — знает, что другой уже никогда не почувствует.