Может — можно?

Пусть все спасутся трудами нашими и усилиями©

Солнце все сказки помнит, а у Славы в горле слова сохнут, карябают острыми краями изнутри и не — сука, сука, почему! — не говорятся. Слова. И звуки, чего уж, Слава пытается языком надавить на зубы, языком расцарапать нёбо в припадке смешном и остром, а не получается нихуя. Переболело, пережгло, перелилось — через край выплеснулось, убежало, как на плите у бабушки молоко, до привязчивой тошноты запаха, до желтовато-черных пеночек-плёночек, ну ты чего, Слав, чего замолчал? Чего заткнулся, птица певчая, кукушечка упрямая (всё «ку-ку» да «ку-ку» — Оксимирон писал херню), слабоумная чуть-чуть и по-звериному, не по-человечьему совсем хитрая вместе, ты ж победил, Слав. Победил? Выиграл больше, больше, нахуй, всех — джек-пот сорвал, унёс банк, самый лучший баттл-рэпер в этой шалаве, по-бе-да… Беда, Слав, у тебя не с голосом, а с головой беда, хули ты молчишь, ты ж криповый сейчас, наверное, до пизды, Слав — пялишься и молчишь. Он же свалит сейчас, Слав, непонятно вообще, что он тут — у тебя на хате, на пустой и подзаброшенной (вписывался куда только мог — к Андрюхе, к ребятам, возвращался к Ваньке, куда угодно, где угодно, на диване, на полу, на балконе заприте, блядь, только бы не возвращаться — одному, не один бы, не пусто, рядом люди, тепло, смех, бухлишко и таблеточки, а дома… Дома нет) — что он тут забыл, как тут оказался, блядь, какой он красивый. «Красивый» — пошлое слово, ниочёмное, красивый и черкаш бывает на унитазе, Слав, а ведь ты русский поэт глубоко-глубоко в душе: не стыдно? Неа, вот нихуяночки, потому что он красивый с этими своими уродскими губами, прозрачными ресницами и чуть-чуть отросшими волосами, странно, он красивый бы был — и без. С волосами как у говноря, и с остриженными ресницами — Слава так делал, давно, лет в пять, зачем-то, и без губ. В смысле — с лохмотьями мяса вместо губ, обгрызенными в конец, до постоянно подтекающей сукровицы (когда Слава торчит плотно, у него почему-то всегда — так). Не стыдно поэтому за свое «красивый» дебильноватое, потому что это вне категорий, вне ценностных ориентиров, вне времени, блядь, сколько времени, так нельзя, Слав, говорить — спроси у Мирона: «Который час?». Который час ты его ждал — трудно, через музыку и слова, через таблеточку раздолбить, растереть в многоцветную белую пыль, насквозь город чужой, чересчур сырой — а теперь стоишь в шаге от невыносимого, руки по швам, встать, суд идёт. Суд над тобой, Слав, ведь уже прошёл — ты взвешен на императорских весах и найден очень лёгким, на полраунда всего, на полраза, на пятьдесят шесть прикосновений, а хотелось развалиться на миллионы, мириады мириадов ёбаных атомов — и чтобы он, сука, тоже. Чтобы твои и его блядские атомы перемешались, как пельмешки из двух разных пачек в одной кастрюле, чтобы не отличить уже было: где свиные, где с говядиной, где Слава Машнов из Хабаровска, а где… Чтобы навсегда, нацело, наголо, на… — Стоять так и будем, — говорит Мирон, — или… От него пахнет снегом, хотя на улице май, у Славы день рождения, был недавно или будет, скоро, не важно, снегом пахнет и недоверчивой, неяркой и колкой надеждой, он не уходит. Он тут — у Славы — стоит, в коридоре, и терпеливо повторяет: — Так и будем, Слав, или… Когда Мирон говорит «Слав», это очень тяжело слышать, это Славе и помогает, наверное, к Мирону — ближе, чтобы он прекратил. Называть его так… обыкновенно, Слав, Слава, как будто он к Славе всегда — нормально, как будто он к Славе так пришёл, как обычно, привычно, не надо… Слава про себя сказать пробует, ответить, Мирона позвать, Слава раньше звал Мирона «девочкой», «принцессой ёбаной» и ещё «хорошая моя, красивая». Молча звал, про себя, про себя поэтому Слава не думал, что он пидор, но это было совсем раньше, пока Слава Мирона рядом не… не увидел, не потрогал за плечо рубашки розовой и помято-влажной, не выебал словами. Мирон не похож на красивую девочку, и на хорошую не похож, и даже на умную. Мирон ни на кого не похож, ни на мужика, ни на собачку, ни на вертолет Апачи, поэтому Слава всё ещё не думает про себя: «Пидор, блядь». Слава думает, что он Мирона не любит. Слава любит маму, любит, когда в такси у водителя играют старые пиздатые песни про войну, любит сырки по акции и когда пишется не на ночь, а утром, короче, не Мирона. Мирона Слава прижимает к стене даже не руками, и не плечом, и не всем потяжелевшим вдруг ватно телом, а он как будто расширяется весь, теснит Мирона, давит, а Мирон улыбается ему ресницами, и ему норм. Ему норм так, под неподъёмным трудным Славой, и немым, и глупым — Славой, Мирон целуется бескомпромиссно, больно задевает зубами подбородок, пиздец он голодный птенец прям, широко рот открывается, глубока глоточка-река, мокро и вкусно Славе. Когда Мирон начинает раздеваться, ну, как сам Слава раздевается, обыкновенно то есть, у Славы в коленях рождается потихоньку душная такая тревога. И слабость. И дрожь — слегка, но Слава же сильный. Смелый. Победитель по жизни. Пиздабол Слава, и за что ему это — такое, кожа у Мирона на ребрах натягивается слишком туго, под ней отчетливо разбегаются венки-тропинки, а ещё у Мирона — ниже — есть бочка, кругленькие, как у Славы, тоже — есть, и от этого у Славы тоже кусается что-то в сердце, а ещё у Мирона чересчур твердые и костлявые колени, покрытые тёмно-золотистыми, странно, волосками, ну вот за что? За что зацепиться за первое, зацепиться языком, пальцами, душой Слава вляпался-въебался так давно, что хер вспомнишь, рыболовный крючок просто так из пальца не вытянешь, говорил батя и посмеивался — необидно, глухо, рыболовный крючок от Мирона у Славы под пупком будто, тянет же. Хуй тянет, больно так, сильно, и не один хуй, к огромному, блядь, и чистому сожалению, и ладошки потные Слава тянет к чужим ребрам, и накрыть собой хочется и тянет, фу таким магнитом быть, Слава ж не железный. Слава не железный, а когда Мирон на его кровати, в его хате, сам Мирон, сам, без никаких условий, без ножичка у лица (Славе всякое, скажем, — снилось) раздвигает некрасивые (красивые) колени, Слава чувствует всего так много, что не чувствует нахуй ничего конкретного. Всё вдруг — слишком просто. У Мирона стоит. Мирон подхватывает себя под бедро и отводит правую ногу в сторону. Мирон смотрит прямо и облизывает губы; и рот — изнутри (Слава видит, как язык у него ворочается за щекой). Да как же это… Слава трогает его внизу, прямо там, пальцами, не проникая внутрь, трогает легонько совсем и не понимает. Слава очень хочет Мирона. «Очень» — это не слово, это в горле комок горячий, пульс в ушах метрономом, яйца болят… Слава трогает его, трогает-трогает-трога… — Нет, — говорит Слава. — Нет-нет-нет, нахуй, нельзя, так… Так — нельзя. Так быстро хуй не падал никогда. В смысле — да и хуй с ним, со стояком, с тяжелыми яйцами, как же похуй, а, победа духа над хуем, сложить бы песни и легенды, ты чего, блядь, Слава. Слава, блядь. Слава не блядь, он не гнойный, не утырок, не обсосок, он хороший и добрый, только уебан, но он хороший. Но ему хуёво — ирония: «хуй-ово». Но Мирон же — вот он лежит, у Славы на кровати, поверх уебанского покрывала с тигром, у Мирона на живот подтекает из хуя вязко-прозрачное, горьковатое, у Мирона слипшиеся ресницы и светлые быстрые глаза с широким пульсирующим зрачком — в такт Славиному «нет-нет-нет». Хули-то нет, Слав? — Ну и что это за демарш энтузиастов, Слав? — Мирон заходит в ванную уже… не таким, не совсем таким, он в футболке и трусах, и дышит почти ровно, и краснота ушей — рассветно-нежная, пиздец — почти ушла, но… Но это всё ещё Мирон. — Я так не могу, тебе же… Слава не понимает, почему ещё и вслух — надо. И так облажался уже. И так… — Тебе же будет больно, — говорит Слава, — и не надо хуйни про «зато потом — хорошо». Чтобы больно — так нельзя. Никому, вообще-то, нельзя, телом чтобы больно физическим, не от слов чужих, не от долбоебизма собственного, а от рук. От кулаков, подошвы ботинок на пальцах. От хуя. Больно — нельзя. Можно губами, можно языком, можно сердцем, если ты такой дурак, Слав. А Мирону больно нельзя, невозможно просто, он Мирона не любит, он Мироном живет. Мирон садится на краешек ванны. Рядом, но Славы не касается нигде, ничем, вот так больно делать можно, это по правилам. Мирон не уходит. Мирон говорит: — Охуеть. Мирон говорит: — Хорошо. Мирон говорит: — Я не уйду, ты чего, с дуба рухнул, Слав. Ещё Мирон трогает его за лицо, как слепой, как в первый раз, как никто никогда, ладонями обнимает Славу за лицо, и его большие пальцы пытаются закрыть Славе глаза, но Слава не может, просто — не может, пока Мирон здесь. Рядом. Сам. Сам Мирон предлагает: — А если ты попробуешь, Слав? Сам Мирон гладит настойчиво ключицы, кожа больно прижимается к кости, ему можно. — Я покажу, Слав, что можно, что так — можно, и со мной тоже. Сам Мирон говорит ему перевернуться, так проще, мордой в пол… в смысле — в подушку, Слав, так удобнее, так труднее смотреть на Мирона, видеть, голову неудобно держать в смешном напряженном повороте через плечо, но Слава держит, сначала держится, сначала Мирон гладит его настойчиво, но аккуратно, не цепляет ногтями, и правда — почти не больно, но это «почти», но потом Мирон разводит три пальца, глубоко, глубже, Слава не успевает дышать между движениями, а потом это не пальцы, совсем, блядь, не пальцы… Нет. Слава роняет голову, невозможно держать-удержаться больше. Мирон не девочка, Мирон трахает его в его постели, его хате, его локти быстро сводит судорогой, и Слава пластается по смятому тигру грудью, Мирон не девочка и не вертолет Апачи, Слава кончает сильно, долго, но нет. Это больно, даже если хорошо, охуенно, пиздато. Славе (со Славой) так делать можно — Славе (с Мироном) так делать нельзя. Слава пытается объяснить, но Мирон не слушает. Мирон приносит из ванной полотенце, Мирон вытирает Славу, Мирон вытаскивает из-под них блядское тигриное покрывало. Мирон не слушает про то, что Мирону, вообще-то, нельзя больно, Слава понял, Слава сегодня узнал, а когда-то забыл, и у Славы слова снова начинают под голосовыми связками сохнуть, и он уже думает, что Мирона рядом нет — ни в постели, ни на хате, ни среди остальных мириадов мириадов атомов. Может они с Ванькой набухались в хлам, вусмерть, до розовых слонов, и теперь Слава в алкогольном видении-тумане застрял в текстурках, завяз, «алкогольная кома» не зря же гуглили вы с ним недавно… Может он не слез тогда, в феврале, не пережил ломочки, не дожил до ломочки, ага, спасибо, Андрей, и это приход, чистый, хрустальный, пожалуйста… Может ядерная ракета ёбнула где-нибудь совсем недалеко, и Слава разлетелся на мириады атомов, и это значит, что Мирон — тоже, и теперь они соединились, перемешались, я узнаю твои атомы изо всех-всех чужих атомов, мне чужого не надо, нахуй, нахуй чужих… Может. А может это Мирон пришёл в его хату, ветреным маем, сам пришел, потому что Слава его позвал. Потому что Слава рассказал в личке, в буковках капсом и не только, в простынях стыдного текста, к баттлу так не готовился, рассказал, ну, про всё. Про это. И про мириады атомов, и про пельмени, и про «больно». Потому что может же такое быть, что Мирон не похож на девочку, не похож на собачку и на вертолет Апачи, а Слава не похож на пидора. Может, ну?