Shooting Guard

Звуки режут уши, гвалт толпы и оглушительный свист сливаются в одну смесь, коктейль, который без добавления химикатов и красителей кишит ядом, сломанной психикой и алыми бусинками чужой крови на бледных губах. Они как трофей блестят фальшивым золотом на тусклом свету, стекают по подбородку, липнут неприятно, горечью отдаются на влажном языке и пульсируют битами в висках, оттачивая свой собственный ритм за рамками понятий о размере в песнях потёртой подошвой кед за недешёвую сумму о неровную поверхность асфальта. Кровь в венах отравлена, она токсична, но Юнги живёт, ему нравится, как грязь в жилах хлещет об узкие берега, хочет выйти за границы остатков рассудка, хотя уже вышел, густой туман уже заполонил черепную коробку, что давит, искусственно согревает организм каплями дорогого алкоголя в 70 градусов, которое горло жжёт, выжигает текстом на внутренней стороне глотки что-то неразборчивое, но смелое. Оно хрипло выкрикивается, микрофон ближе к сухим устам поднося, усиливая то, что смелость пробуждает вместо второго дыхания, от шершавых обоев подвала эхом отталкиваясь обратно, в уши заливаясь солёной правдой с привкусом несправедливости и гнилыми кусочками собственной души. Иногда жизнь того стоит, чтобы ломать фаланги пальцев за жалкую утопию справедливости и чтобы быть лучшим в маленьком баре, уходящий сломанными лестницами в подвал; чтобы громкий отклик души отражался ультиматумом от заплесневевших бочек с дешевым некачественным вином; слышать своё шумное неравномерное дыхание; глотать жемчужины блестящего пота на самодельной сцене из пары взгроможденных друг на друга деревянных ящиков из-под винограда. Получая только гроши, пару звонких старых монет, которых хватает только на новую порцию табачного дыма, постепенно заполняющего легкие ядом, окисляющего внутренние органы по клеткам, окрашивающего в безжизненный болотный и чёрный, высасывая всё составляющее напоследок, вкушая сладко, облизываясь и отравляясь безэмоциональным скалом в ответ. Кто-то говорил за барной стойкой, что счастливые люди не курят. Юнги не спорит, он не считает себя счастливым, но запрет приносит токсичное наслаждение, он душит тихо и плавно, давит маленькими остатками совести на кровеносные сосуды и даёт фальшивые тихие сигналы о блаженной улыбке на лице: устрашающей, пугающей, ненормальной, безумной и психически неуравновешенной, по-секундно отсчитывающей ядовито-красными цифрами на циферблате перед глазами время до взрыва. Глобального, мирового масштаба, без тормозов с конфиденциальностью. От Юнги не веет пафосом. Его сущность нельзя назвать так просто, сравнить с фальшивыми пародиями на что-то стоящее. У него пальцы в маленьких ранках, порезах, царапинах, бордовых следах от потушенных о бледную кожу сигарет, а еще пасты чёрной или тёмно-синей ручки, потому что на рабочем столе под светом ночника пишутся свои шедевры, своё искусство, которое состоит из кривых рифм, ненависти, правды и оторванного кусочка души. Это строчится на найденных черновиках с заброшенного давно колледжа или развалившегося блокнота с желтоватыми страницами, где буквы жирными получаются, тёмными, будто бы выделенные, будто бы каждое слово значит что-то. Будто бы важно. Хотя, для Юнги всё важно без сомнительных «будто» и «как», в его строках нет лишних слов, только самое нужное, значимое, это кульминацией ведет от строфы к строфе, интонациями, авторскими знаками препинания в предложении или своими правилами, где и что поставить, выделить, подчеркнуть всю суть, весь смысл бессмысленной конструкции его жизни. Это не фетиш — наслаждаться, как чужой смуглой коже лица идёт контрастный малиновый цвет их же крови, как поток сочного вишнёвого сока стекает с открытой раны, как украшают красивое лицо в стекляшки разбитые уголки губ и дорожка от случайного мазка красным цветом на линии острого профиля, как торжественно светится возле глаза, над бровью, синяк. Тёмный, фиолетовый, появляющийся не сразу, но Юнги готов подождать, испачканную подошву кед вытирая об чью-то сероватую толстовку под приглушенные крики. Это не фетиш, это чувство долга, Юнги почти всех лично знает (насильников, избежавших суда, но правосудия не избежавших). Они отвратительны, в оттенок ошметков грязи на асфальтах, настоящие ничтожества, отродья, каких только земля держит, а потому, наверное, их так легко сбить с ног грубым толчком. Хотя бы этот жалкий клочок земли Юнги хочет сделать чуть лучше, пусть и не отсутствием себя, но отсутствием возможности грязных людей издеваться над кем-то физически или морально, пока у них половина ребер сломаны, ушибы на кистях рук и свернута шея с характерным противным хрустом. Это режет, гложет, как свой наркотик, который и без иглы прекрасно по венам течёт вместо крови. Это свой дом, маленькая игра на выживание, Юнги живёт улицами, где пахнет сыростью, грязью, подлостью, обманом, кровью, использованными бинтами и запасными пластырями, которыми Юнги старательно игнорирует, не заглядывая во внутренний карман мешковатой джинсовой куртки. Но Хосок надоедливо сует, а после вытаскивает чистыми, нетронутыми, хмурится, складку забавную образуя посреди лба, но молчит. И также молча Юнги к себе притягивает, на матрац небольшой и скромной двуспальной кровати, дует на каждую ранку, целует бережно в чашечку коленки, зализывая царапинки на обсохших губах, будто бы Юнги — смазливая пай-девочка, случайно упавшая с лестницы. Ему не нравится такое, собственная кровь на пальцах вызывает некую эйфорию, боль напоминает о том, что он еще живой, поэтому тело еще реагирует на повреждения кожи, тканей и дальше, дальше, дальше, что сердце еще бьётся в ритм сердца Хосока, что их дыхание иногда в единое сливается, в один плод. Испорченный. И даже так, они — друг другу принадлежащие без остатка, тонущие в отвратительном запахе курева от Юнги, который он даже скрыть не пытается несочетающимся вкусом арбузной тянущейся резинки, и приторного мужского парфюма Хосока, который еще с четверга остался после тщетных попыток повыпендриваться обаянием, сразу же сорванное лишь одним презрительно-насмешливым взглядом. Мир — это не песня, но они просят сделать потише, чтобы в обмирающей тишине слышать тихий шёпот, чувствовать дребезжащую лёгким током дрожь от холодных пальцев под одеждой, которая лишняя, мешается в порыве животных инстинктов съесть друг друга, по откусанным кусочкам испробовать соки, пока сладкий вкус родного запаха не заглушит свой, пока горький вкус не осядет на кончике языка, пока гладкость песочной кожи не запомнится клетками подушечек пальцев, пока в мозгу не перестанут играть трески барабанов, взрываться искры, бенгальские огни, петарды, фейерверки, громко и ликующе, официально, на трагичном кладбище звёзд запечатляясь на пару секунд. Контрастно и ярко, вспышками фотоаппарата, которые ослепляют на долю секунды, мгновения, короткого срока, что во времени никак не отображается, не разглашается и не остается, потому что желания эгоистичны, но в то же время одинаковы и абсолютно банальны, только описывающиеся не как в толстых романах и песнях по 3 минуты из трёх аккордов. Воспоминания из пластика, стеклянных бутылок, перевязанные на соплях и развешенные трофеями по всей комнате — это их разбитые кусочки нервов и использованные зажигалки для искр в глазах. Поблекшие, пылью сросшиеся между собой, но всё не вытерты, почти не дающие блика от настойчивого солнца сквозь тонкий ободранный тюль, оставшиеся на волю сопливо романтизированной судьбы рыжеватыми тонами в оттенок чьих-то кудрявых волос и в цвет чьей-то испёкшейся высохшей крови.

***

Отдалённый перекат тающими кубиками льда в гранированном стакане и постукивание рельсов где-то далеко, у вокзала, когда рейсы набиты в ограниченном рамками праздника долгожданными встречами под расплывающийся пьяный вид у окна. И точечные капли бордового цвета остывшей крови на контрастных белых снежинках, хлопьями крупные осевшие только что, небрежно стряхнутые бледными длинными пальцами с запачканного воротника. Юнги рукавом вытирает обсохшие губы с противным вкусом железа. Холодно. Хотя, нет. Хосок говорил когда-то, что холода не бывает — только отсутствие тепла. Может, и одиночества нет — лишь любви. Юнги облизывает разбитую губу. Больно. Присутствие боли, отсутствие эмоций. Вещи, которые нельзя показывать: -слабость -чувства -пачку жвачки Юнги устал. До дома далеко. Маленький торнадо снежинок надоедливо осядает на по-женски опущенные плечи. Сгорбленные под тяжестью чего-то духовного и давящего. Ну, и толстой материи куртки. Он кажется сильным, но он эмоционально нестабилен. Пальцами в кожу впивается, держится сквозь плотные ткани и складки, пытаясь добраться до сердца и вырвать. Чтобы билось не так сильно. Не так больно. И только тогда, когда не видит никто, снимая искусно сделанную маску равнодушия. Юнги чувствовал, как становится монстром. Но в то же время чувствовал, как чудовищен мир. Как через текстуры намалёванного дружелюбия просачивается вся грязь, противная смесь похоти, жадности, лицемерия, в кульминации давящие незаметно, потому что стали столь привычными. «Хей. Привет. Помнишь меня? Оу, нет? Посмотри вокруг. На окружающие тебя предметы. На помятый фантик леденца, пыльные вокзалы и ту вывеску аптеки. Взгляни в зеркало. Ты никогда не был так близок к разгадке. Всё ещё не узнаешь? Ах, точно. Уродство ведь стало таким привычным здесь» Юнги бьёт в уязвимые точки так же больно, как и общество колет со всех сторон заломанными иглами бровей и искривлёнными уголками грязных уст. Пусто и тошно. Далёкая заглушённая мелодия грубыми пальцами на порванных струнах гитары со слишком громкими словами о ничтожности, каким-то образом являющиеся правдой. Солёной. Горькой, острой. Как чей-то неправильно повернувшийся язык с едкой преувеличенной усмешкой. Юнги ребячески притворяется драконом, специально выпуская крупные клубы пара. Ядом отравленная кровь. Она сочится, бусинками испорченными льётся из разбитых коленок, травит кожу ещё раз, ещё и ещё, жжёт, что это всё неправильно, ужасно и бестактно. Юнги не спорит. Юнги смотрит в небо, дрожа за него. Поворот налево за углом. Десяток метров до заброшенного рынка, где до сих пор пахнет маргаритками. Маленькая ржавеющая вереница лестниц до верхних этажей. Оголённые провода с оголевшими душами. Заплесневевшие ступеньки под подошвой того же жанра. Двенадцать раз. До обшарпанных дверей и обоев рядом. До обугленной белой краски и сломанных именно здесь лампочек в подъезде. Тусклый свет. Шорохи тапочек у окна, спешащие к тяжёлым шагам в прихожей. Грохот наплевательского отношения к двери, что держится на соплях. Хосок уютный. Очаровательно домашний, в полуофициальной рубашке с вырезом с несочитающимися мятными пижамными брюками и длинным женским фартуком с характерными цветочками. Нерасчёсанное гнездо ещё с самого утра с воображаемыми торчащими веточками и пухом, потому что на выходных он отсыпается, пока не станет путать закат с рассветом. Запутанный в проводах зажжённой в розетку гирлянде, ворчливо и неуклюже поворачивающийся на одном месте. На Хосоке разные носки. Чёрные, так что не очень заметно, только один вытянут во всю длину, а другой сморщен на той же параллели. Юнги знает его слишком хорошо, чтобы он перестал лениться подбирать носки по парам или сдирать обои вместе со слоями скотча от прошлого плаката, или терять важные документы, или ломать от волнения ногти, или запутываться в гирлянде, зажжённой в розетку. — Не поможешь? В рёбрах неритмично стучащееся имя заглушает крики несправедливости.