Я всегда ее ненавидела

Я всегда ее ненавидела. Всегда. Когда мне было пять лет, ей было семь. У нее были светлые волосы и пухлые розовые губы, которые она любила искривлять в улыбке. И именно с этой милой улыбкой она часто спрашивала у матери: - Мам, а зачем ты поменяла мою сестру на эту девочку? Маму нельзя винить, она всегда старалась убедить старшую дочь, что я на самом деле ее родная младшая сестра. Да, мы были похожи, но особой схожестью, как алмаз и бриллиант. Я невзрачный чуть прозрачный камешек, она же ослепительно сияющая драгоценность. *** Когда мне было десять, ей было двенадцать, и она училась пользоваться косметикой. Ее тонкие руки подводили глаза черным карандашом, накладывали синие тени, широкими жирными мазками красили губы – и она все равно… Черт подери! Все равно оставалась красивой! Родители, видя это, покупали ей красивую одежду. Каждый раз, приобретая ей новую юбку или блузку, папа нравоучительно замечал: - Чтобы стать совершенным, драгоценному камню нужна оправа. А чтобы он сиял, его нужно тщательно огранить… Отца нельзя винить, я тоже получала вещи. Крепкие и практичные, отличных немарких цветов. Я не была драгоценным камнем, роскошная оправа мне была не нужна. *** Когда мне было шестнадцать, ей было восемнадцать. И я, наконец, обогнала ее хоть в чем-то. Я резко, буквально за одно лето, выросла. Я вытянулась, как молодая березка, и превратилась в мрачную немного сутулую дылду. Она же осталась невысокой и изящной. Волосы, как солнечный свет, как сливочное масло, золото с текстурой шелка. Правильные черты лица, вечно улыбающиеся чуть припухлые губки (задумавшись, она всегда их слегка прикусывала), но лучше всего были ее глаза. Нет, не огромные, приковывающие взгляд, а небольшие, чуть раскосые и необычно зеленые. Шутка природы: светлые волосы и ярко-зеленые глаза, в которых нельзя утонуть, но можно заблудиться. Я же была мрачным подростком, часто думающем о смерти. Мне всегда казалось, что девушки, подобные моей сестре должны умирать молодыми, до того, как старость запорошит их яркие цвета траурным пеплом. Разглядывая себя в зеркале, я сомневалась, что мы сестры. Уродливой я не была, скорее просто обычной. Жидковатые русые волосы старательно укладывала, придавая им иллюзию объема, излишне худощавую фигуру прятала в ворохе одежды, крошечные глазки искусно увеличивала с помощью косметики – и не выделялась из толпы. *** Недавно мне стукнуло двадцать пять, а ей сейчас всего двадцать. Я помню тот день. Осень плакала, и тяжелые слезы смывали ее крикливо-яркий игривый наряд. Моя сестра сидела у окна и, глядя на дождь, медленно курила сигарету. Что-то в этом притягивало мой взгляд: ее пальцы медленным томным движением подносили дымящуюся палочку к губам. Она глубоко затягивалась и царственно выдыхала. Докурит и резким отрывистым движением бросит тлеющий фильтр в пепельницу, в которой уже и без того скопилось множество потухших останков. Докурит сигарету и сразу же возьмет новую… Сегодня погибла ее подруга. Нет, не подруга, ее девушка. Полгода назад они познакомились на каком-то рок фестивале и влюбились с первого взгляда. Сестра любила так описывать эту встречу: полутемный зал, громкая, режущая слух музыка и две девушки. Одна на сцене, вторая в зале. Кончается песня, но музыканты не торопятся продолжать концерт. Минута проходит в томительной тишине, а затем солистка начинает петь, не громко, чуть отведя в сторону микрофон. В зал изливаются чувства, облеченные в стихотворную форму, и сестра понимает, что эта песня предназначена только ей… Красивая история. Но ее подруга, как-то рассказала мне, что они встретились перед концертом, а потом, уже после, нажрались и трахнулись. Ей я верю. Она вообще была честной, веселой и погибла с членом их общего друга во рту. Автокатастрофа. Я смотрела, как моя сестра переживает предательство и потерю. Красиво. Ее горе было величественно. Как страдают обычные люди? Все эти жалкие риторические вопросы, дрожащие губы, красные глаза. Слезы, сопли, патетическое отчаяние. Она молчала и курила сигарету за сигаретой. Ее лицо было спокойным и сосредоточенным, будто она обдумывала что-то очень важное. Только глаза и выдавали ее – в них плескалось столько горя, что они казались окнами в ад. Я ненавидела ее. За эту красоту, которую ничто не могло разрушить: горе, обычно уродующее людей, лишь придавало ей новые краски. - Может тебе стоит поплакать? – тихо, словно у самой себя, спросила я. Она посмотрела на меня и, чуть прикрыв глаза, выпустила струйку дыма. - Нет, спасибо. – И улыбнулась. - Может, хочешь выговориться? - Возможно чуть попозже. И глаза ее, чуть прикрытые веками, таящие в своей глубине черную пропасть, вновь обратились в сторону улицы. Если бы она в тот момент разрыдалась, ничего бы не было, ничего бы не случилось. Горе даже богов делает немного человечнее. - Может, откроешь пошире окно? Дышать уже не чем из-за твоего дыма… Она ничего не ответила, только встав и аккуратно убрав пепельницу с подоконника, распахнула обе створки. - Так лучше? - Да… И через пару секунд я продолжила: - Предательство любимого человека – это всегда тяжело. Я видела начало ваших отношений, я знаю, как вы были близки. А сейчас я вижу твои невыплаканные слезы, я слышу твой безмолвный крик – выпусти свои чувства. Поплачь, дай ей уйти из твоей жизни и из твоего сердца. Ведь ты любила ее, как Тристан любил свою Изольду, так зачем же ты держишь ее здесь? Отпусти… Я замерла в ожидании ответа. Помнится, в тот момент мне показалось, что настенные часы затикали громче, будто специально нагнетая атмосферу. Моя сестра задумчиво провела рукой по подоконнику, будто лаская его. - Знаешь, а ведь осенняя ночь прекрасна. Небо затянуто тяжелыми тучами, а луна светит тускло, будто пробиваясь через людские грехи, но ночь все равно прекрасна. – Тихо проговорила, почти прошептала, она. Озорная усмешка коснулась ее губ, прямо как в детстве, когда она задумывала какую-то шалость. И уже через секунду, я поняла какую. Сбросив домашние тапочки, она легко вскочила на подоконник. - Ну же, иди сюда! Посмотри, какая красота! Я всегда ненавидела ее, но именно в тот момент, видя ее силуэт на фоне черного прямоугольника окна, я поняла насколько. Знаете, а ведь достаточно легкого толчка, чтобы некрепко стоящий на ногах человек вылетел из окна. Сестра всегда была удачливой и тогда удача не изменила ей: перевернувшись в воздухе, она ударилась затылком об асфальт – легкая, мгновенная смерть. Проклятье! Она даже не смогла нормально умереть! Ее труп был ужасающе прекрасен – бледное лицо с застывшей навсегда улыбкой, светлые волосы и чуть прикрытые, будто в задумчивости остекленевшие глаза. И нимб, кровавый нимб вокруг ее головы - гребанный падший ангел. Вот так и закончилась эта история. Расследование было коротким, все же очевидно – такая душевная травма. Разве это могло быть не самоубийством? Я сохранила ее молодость и красоту. Даже на посмертных фотографиях, она выглядит совершенством – алый бархат гроба, чудесно оттеняет ее спокойное и умиротворенное лицо. Я думаю иногда, а не раскопать ли мне ее могилу? Может разложение, наконец, разрушило эту ее красоту?