Mermaid

Такому человеку как Ниган было свойственно ценить щедрые дары моря. Он как никто другой понимал, что злато не падает в карман по прихоти неба и что если уж есть надобность в монете другой, то отрабатывается она только потом и бардовой, словно чарка выпитого им после тяжёлого дня вина, кровью. Каждый день, едва лишь брезжил за мутным окошком его дома рассвет, он направлялся к белым берегам синего моря - незавидная участь обычного рыбака, что кроме всезаполняющей синевы и теснот зловонного рынка, толком-то ничего и не видел. Издержки семейного ремесла - тут уж ничего не поделаешь. Волны и белоснежные гребни, чешуйчатые серые тучи глядящей на него мертвенно рыбы и запутанный до невозможности невод - вот его гнусное бремя. Несомое им от зари и до заката, пока где-то там далеко, дальше чем желание возвратиться, свет и любовь всей его жизни, гибнет медленно от чахотки. Всё это - всё для неё. И мысль - только бы заработать на лекарства ещё - тоже. Но будь не ладны эти отвары. Сплошное несчастие на его бедную голову - ведь не в их силах видимо, ни спасти его дорогую супругу от разъедающей тело болезни, ни облегчить муки невыносимой. Так, чтоб уж раз и навсегда. Он запрещал себе думать так, запрещал терять остатки надежды, но даже вопреки, с каждым днём, с каждым днём ослепительно палящего солнца он думал о том, что неплохо было бы уйти в нескончаемую синеву навсегда. Не стать беспокойным утопленником, что беззаботно мутит своим бытием прозрачные воды, вовсе нет, но ринуться в морское бродяжничество. Увидеть что-то помимо нищих городских улиц и унылых лиц бедных людей. Кроме болезненно искрившейся гримасы отдающей душу предкам жены. Не прочую гадость и глодающих чужие конечности крыс. Увидеть мир. Скверная дума, мучающая и поглощающая его изнутри. *** Небесной карой и милостью становится для мужчины прикованный к его трудам в очередной такой день внимательный взгляд. Устремленный к грубым мощным рукам, ловко укрощающим рыбацкую сеть и будто подначивающий работать активнее. Ниган не сразу замечает его, а когда это, наконец, происходит, отшатывается от неожиданности, потому что сразу после взлохмаченной головы с зоркими зенками он видит бьющий по зыбистой глади, переливающийся изумрудом в лучах звезды дневной, хвост. Он не знает, что побудило древнее чудо подняться к нему из глубин, не знает, к чему тот так пристально рассматривает его и отчего-то, это незнание вовсе не вызывает у него должного страха или хотя бы малейшего опасения. На секунду в его сознании даже вспыхивает ясная мысль, словно не ему принадлежащая и гаснущая почти моментально, но её хватает, чтобы он понял. Он ждал его. Даже если и против собственной воли. *** Если бы за Ниганом оставалась склонность к романтике и размышлениям о любви как таковой, то он непременно отметил бы, что красота вынырнувшего к нему из непроницаемой толщи воды существа по сути своей сравнима лишь с восьмым чудом света. Утерянным и вновь возрождённым, но теперь уже из пены морской и пучины. Казалось, он созерцал дивного духа временем всех существующих земель и сторон. Этого кроткого юношу с лёгкой зеленцой на пунцовых щеках. Он разглядывал его тайно, украдкой, при том, что пялился открыто и не скрываясь. Он подмечал каждую черту, врезающуюся в память мгновенно - заострённые уши, подрагивающие даже от самого незаметного шороха, едва заметный румянец на хрупких покатых плечах, слизистые плавники, растущие, словно из выпирающих позвонков. Подмечал и лелеял их. И всё подавался неосознанно ближе. Плотнее к низкому бортику лодки, пока тонкие пальцы с прозрачной, подобно обитающим по чужим словам в этих краях призракам, перепонкой меж ними, незатейливо оплетают его. - Ты ангел морской или смерть её? Русалка ожидаемо не произносит и звука. Глядит на него своими искупанными в лазури глазами и прячет смущенный лик в собственных же, струящихся по плечам водопадах. Они будто поток каштановых водорослей ниспадают на его бледную спину. Бегут тонким локоном по рукам и груди, а вместе с ними и капли воды голубоватой, что добираясь до глади волнистой, бесконечно простирающейся к горизонту, растворяются в ней, словно никогда и не существовавшие. Ниган готов тотчас же распроститься со своей жалкой душой и отдать её на попечение морским дьяволам, лишь бы только это существо - чистое очарование - наконец заговорило. Или молчало вечно. В немоте своей, прощая грехи его. Ему чудится едва заметная тень лёгкой улыбки на этих мягких - таковых непременно, нежных, отдающих перламутром губах. Они будто сочная мякоть спелого фрукта - диковинки прикочевавшей из далёкой страны, такие же сладкие и манящие. Способные влюбить в себя с одного только взгляда. Или убить, наберись ты достаточной смелости коснуться их и вкусить. Точь-в-точь сирены в старых обветшавших легендах. Ниган не обманывается их заманчивой внешностью. Он знает поверья чуть ли не наизусть - сколь бы не были они привлекательны, красивы или, прости Господи, желанны им, на вкус они всего лишь соль морская, да тёмные заводи. Так всегда было и так всегда будет. Пока мир не разверзнется. Хотя он уже. Ниган упускает момент, когда длинные холодные руки бесцеремонно обвивают его шею, цепляются за почерневший от грязи и затхлости воздуха на городском рынке ворот. Упускает - и он тут же становится роковым в его жизни. Ошибкой ли, благословением ли? Чем-то невообразимо прекрасным. Божьим проведением на грани с жестокими играми самого Дьявола. Русалочьи губы действительно на вкус точно соль. И сахар, к сожалению, одновременно. Мужчина чувствует себя отчего-то Нарциссом, склонившись вот так над водой и целуя самое красивое создание на этом, прожжённом горестью свете. Самое бесподобное и что самое удивительное - не себя самого. Проходит целая вечность, прежде чем случается это пугающее ничего. Совсем ничего. Ничего не остаётся. Ничего, кроме одиноко дрейфующей лодки в бесконечном просторе синего моря.