Search And Destroy

      Я не знаю, сколько я здесь пробыла. Каждый день проходил более чем однообразно, да и мне было, честно говоря, плевать. С каждым новым днем я все больше убеждалась в том, что все кончено, я проиграла, и теперь мне предстоит полная промывка мозгов. Я даже начинала верить в то, что таблетки, которыми меня пичкали, помогали. По крайней мере они помогали мне заснуть.       Я уже не разделяла день и ночь — мне было плевать. Я просто круглосуточно спала и просыпалась только тогда, когда приходили санитары или доктор Брукс. Только так я могла понимать, что сейчас не ночь и наступил очередной поганый день.       Вообще доктор Брукс пыталась казаться милой и понимающей, но она была слишком категорична. Пусть я и пыталась потакать ее требованиям, отвечать на ее вопросы так, как ей хотелось бы, я все еще проводила время в палате под строгим наблюдением. Возможно, это было и к лучшему: я не пересекалась с другими пациентами, в душ меня водили в отдельное от остальных время, и никто не беспокоил меня без повода. Однако чувствовалось определенное одиночество, которое я всеми силами пыталась подавить в себе.       Софию Брукс я своей компанией не считала, так как она всегда довольно отрешенно себя вела. На посторонние темы, кроме своих контрольных о моем самочувствии, она не разговаривала. Мне это докучало, поэтому каждый день я ждала, чтобы сеансы с ней проходили максимально быстро.       После ее вопросов об Эдварде мне хотелось ее прикончить. В первый же день. Я так хотела, чтобы хоть здесь меня не донимали воспоминания о нем, но нет. Как назло, врач заставляла меня копаться в прошлом.       Я пыталась уходить от ответов, размыто отвечала, чтобы хоть как-то сохранить свой и так умирающий рассудок. Будто София сама не понимала, что мне не хотелось о нем говорить.       Единственный человек, который хоть как-то мог меня поддержать — это Анна Морган, которая каждый день приносила мне лекарства и обеды и иногда спрашивала о самочувствии. Она мало разговаривала со мной — что было печально, так как именно разговаривать мне и хотелось для отвлечения — но хотя бы улыбалась мне.       В один день мне пришла в голову мысль, что я могу использовать ее: втереться в доверие, а потом начать манипулировать ей, чтобы выбраться отсюда. Но эта мысль ушла также быстро, как и появилась: мне некуда было идти, поэтому побег был бессмысленным. А сбегать просто, чтобы лишний раз показать свое «я» и позлить отца, было слишком глупым.       Тем не менее, через какое-то время я все же вернулась к тому, что я могу манипулировать Анной так, чтобы никому не навредить. Я видела, что она совершенно не видела опасности, а потому с каждой нашей встречей становилась все менее внимательной и осторожной.       Вспомнив нашу первую встречу, когда она с интересом и одновременно диким страхом смотрела на меня, я улыбалась. Неужели я и в правду создавала своей внешностью настолько устрашающий образ? И неужели вся моя сущность на самом деле была слишком безобидной, что осторожная мисс Морган перестала меня бояться?       Я задумывалась о том, кем же я являлась, но не анализировала. Я так устала пытаться найти настоящую себя, примеряя на себя разные маски, что теперь я просто потерялась и не знала, что же находилось под ними. И было ли там вообще хоть что-нибудь.       Честно сказать, «Аркхэм» был отличным местом для того, чтобы уйти в себя и подумать. Не удивлюсь, если все гениальные планы Джокера по ограблениям, убийствам и хаосу рождались здесь. В этой психушке действительно можно было нарыть интересных идей для своей деятельности.       Но мне было важно другое: я отвлекалась. Как бы странно это ни звучало, я все старалась производить на Анну хорошее впечатление, чтобы отвлекаться и уходить от реальности.       Признаюсь, я несколько дней подряд не вылазила из своих раздумий. После первого сеанса, когда Брукс упомянула Эдварда, я на какое-то время закрылась и ушла в себя, став прокручивать в голове все воспоминания о нем. Стоило мне закрыть глаза — и я будто снова оказывалась рядом с ним. И все будто снова происходило.        Пару раз я даже начинала разговаривать сама с собой, но в голове вдруг щелкало, и я возвращалась в реальность. Еще не хватало, чтобы мне шизофрению приписали. Хотя, кто знает, какой у меня там диагноз? Может, я действительно больна?       Спустя какое-то время мне в голову пришла дичайшая мысль: а если все, что я помнила, было лишь снами, а в реальности я просто психически нездоровый подросток, отсиживающийся в «Аркхэме»? Как только я об этом начинала думать, становилось не по себе. Правда, я все могла понять, но если бы такое действительно оказалось реальностью, я бы… Ну, охренела бы как минимум.       Что касалось внешнего мира — новостей я не знала. Я понятия не имела, что происходило за стенами больницы. А порой и своей палаты. Меня очень редко выводили оттуда, да и я мало с кем контактировала.       Только Анна иногда могла что-то рассказать. Но о новостях Готэма она говорила мало. В основном, это было что-то бытовое, поэтому благодаря тому, что Морган постепенно начинала мне все больше доверять, я узнавала ее все больше.       Оказалось, что она — интерн, которого взяли на практику как медсестру. То, что в подопечные ей дали меня, сильно шокировало девушку, так как до этого главврач даже запрещал приближаться к особо опасным преступникам. Но, видимо, этот самый главврач в полной мере не осознавал того, что я могу относиться к этой категории людей, поэтому он не увидел никаких проблем в назначении пациента для Морган.       Меня это радовало и оскорбляло одновременно: с одной стороны, я нашла себе хорошую компанию, но с другой — меня не воспринимали всерьез. Это и в правду было обидным, ведь я столько времени потратила на то, чтобы доказать людям, что я способна вселять в них страх. А теперь оказалось, что я где-то просчиталась. — Можно попросить об одной услуге? — спросила я как-то Софию Брукс на одном из сеансов.       Она как была непробиваемой стеной без эмоций, так ей и осталась. Казалось, что она робот, потому что искренняя улыбка на ее лице появлялась крайне редко. — Ты не в том положении, чтобы просить об услуге. — И тем не менее, помнится мне, что вы при первой нашей встрече что-то говорили о дружбе, — не знаю, откуда я это помнила, ведь первый мой день в лечебнице я провела как в тумане, выворачиваясь наизнанку. — Более того, я еще ни разу не нарушила правила. Может, я заслужила маленькую награду?       Приходилось давить из себя улыбку и казаться дружелюбной. Хотя, кто знает, может, я и не притворялась. Может, эти таблетки, которые я пила, действительно действовали… …мне на нервы. — Пожалуй. Одна просьба, — она вежливо улыбнулась, хотя в глазах было определенное напряжение. — Я буду очень благодарна, — я специально начала тянуть слова, чтобы еще больше расположить Брукс к себе, — если мне позволят выйти на улицу и покурить. Хотя бы на пять минут, — мне правда очень хотелось на свежий воздух. Я очень долго думала над тем, чего же мне действительно не хватало, и оказалось, глотка свежего воздуха. Находиться в душном помещении круглые сутки было невыносимым. Более того, да, вы правильно заметили: мне нужна была сигарета. Хотя бы одна. Иначе я просто умру, так и не узнав, чем закончится вся эта история с моим отцом.       Доктор Брукс задумалась: — Думаю, мы можем это устроить. Но курение на территории лечебницы запрещено. К тому же ты несовершеннолетняя. — От ваших санитаров так и несет дешевым табаком — осмелюсь предположить, что в их пятнадцатиминутный перерыв они успевают только выйти на задний двор. Неужели и мне, малолетке, которая поехала крышей и стала убивать, нельзя хоть разочек затянуться? — я была готова умолять. Серьезно. Мне так хотелось этих чертовых сигарет. — Я готова хоть вечно сидеть в изоляции, но мне прям очень хочется покурить. — Я подумаю, — быстро ответила Брукс и стала складывать свои бумаги в стопку. Я так и не поняла, зачем она их таскала, если почти не смотрела в них и ничего не писала за время сеанса.       Дверь открылась, и в палату зашли два санитара. Кстати, те самые, от которых несло дешевыми сигаретами и которые меня и искушали.       Когда Брукс проходила мимо них, она даже притормозила и будто попыталась принюхаться. Затем она нахмурилась, бросила на меня быстрый взгляд и вышла из помещения. Я улыбнулась. — Похоже, кого-то из вас лишат премии, — тихо сказала я, выходя из палаты.       Я вернулась на свое законное место, которое теперь было моей комнатой, моим домом и моим маленьким миром, и уселась на кровати. Скоро должна была прийти Анна и принести, кажется, обед. В последнее время еда будто стала лучше — не знаю, или Морган постаралась, или я просто привыкла к этой стрепне из мух, пыли и ногтей. — Все хорошо? — кажется, я на какое-то время отключилась, задумавшись о своем, потому что когда я вернулась в реальность, передо мной стояла Анна и обеспокоенно смотрела на меня. Теперь я даже не помнила, о чем же думала. — Вполне, — протянула я, все же пытаясь вспомнить о своих мыслях. Но, похоже, это было бесполезно. — Что это?       Я кивнула в сторону стола, на котором уже стояла тарелка. Только сейчас не было уже привычной мне вони и серо-коричневого чего-то. — Я подумала, что тебе стоит хотя бы раз нормально поесть, — я заметила, как Анна смущенно улыбнулась, а на ее щеках появился слабый румянец. — Пришлось потрудиться, чтобы пронести это.       В углубленной тарелке был ароматный бульон, а на краю лежала булочка. Как там говорят? Аж слюнка потекла?       Клянусь: я пережила то же самое. Я не знаю, как описать ту радость, которую я тогда переживала. Я правда была благодарна Анне за то, что она буквально подарила мне этот обед. Не знаю, за какие такие заслуги мне перепало такое счастье, но это было очень кстати, так как в последнее время я почти не ела… По понятным причинам.       Я быстро встала с кровати и, практически подбежав к столу, схватила горячую тарелку и ложку. Я вернулась обратно на диван и начала есть. — Это просто божественно, — пробубнила я, набив рот булкой. — Но почему?..       Бульон обжигал язык, горло, но я продолжала торопливо есть, будто боясь, что у меня сейчас заберут тарелку. Мне казалось это сном, поэтому я старалась как можно скорее наесться. — Я подумала, что ты заслужила хотя бы один нормальный обед, — тихо ответила Анна, опустив глаза. Ее щеки будто стали еще розовее. Она продолжала стоять по центру палаты, наблюдая за тем, как я обедаю. Обычно этого не происходило: Морган приносила тарелку, уходила, затем через какое-то время возвращалась и забирала посуду. — Ты не уходишь, — заметила я. — Неужели остальных пациентов разом выписали? — Я уже все для всех разнесла. Осталось только забрать, — она легко пожала плечами и поджала губы. — И? — я не улавлила связь между тем, что она говорила, и тем, что делала, поэтому мне пришлось на какое-то время прекратить трапезу и нахмуриться. — Я решила составить тебе компанию, подумала, ты будешь рада.       Мои брови буквально взлетели вверх: — Скорее удивлена, — нет, правда, меня это очень удивило. Насколько я знаю, санитарам и врачам запрещено вообще разговаривать с пациентами (после всем известного случая), если это не сеанс, конечно. И если и заводить беседу, то только на темы самочувствия и здоровья самого пациента. Но… Что пошло не так? — Я могу уйти, если… — Анна явно замешкалась и уже развернулась к двери, но я вдруг остановила ее: — Нет, останься. Компания мне не помешает, — я чуть сдвинулась в сторону, освобождая край своей полки с матрацом для Морган. Она присела рядом. — Что нового? — Сказали, что я, возможно, получу здесь постоянное место работы, — кажется, она гордилась своими заслугами в этой больнице, потому что каждый раз, когда разговор заходил о работе или учебе, Анна заметно оживала и с большим энтузиазмом начала рассказывать обо всем. — Может, когда я получу диплом, мне дадут первого пациента. — И оно тебе надо? — я была в те моменты полной противоположностью мисс Морган. Мне было это неинтересно, поэтому пока Анна рассказывала о том, как она рада, что ее повысят до врача-психиатра, я медленно пережевывала булку и практически не слушала ее. — Неужели ты хочешь провести большую часть своей жизни в этой помойке? — Мне интересна психология. Изучение внутреннего мира человека полно всяких… — Ты будешь копаться в человеческом разуме. Тебе не кажется это нарушением личного пространства? — я перебила ее. Но мне правда было интересно, что она ответит.       Анна на какое-то время задумалась, а затем тихо произнесла: — Иногда обстоятельства требуют того, чтобы специалист вмешался. Если человек представляет опасность для общества, то это просто необходимо. — Ты считаешь меня опасной? — я поставила уже пустую тарелку на стол и поджала колени к груди, обняв их руками. Боже, этот обед был лучшим за последние… За последнее время. — Я… Не знаю, — она убрала за ухо прядь волос и отвела взгляд в сторону. — Но я здесь. Значит, я опасна для общества, а значит, я сумасшедшая. Правильно?       Анна промолчала, видимо, не зная, что ответить. Тогда я продолжила: — Каждый человек по-своему безумен. Просто кто-то выделяется из серой массы, а кто-то все пытается сливаться со всеми. Нет в мире «нормальности», понимаешь? — я слабо улыбнулась и посмотрела на Морган. Она внимательно слушала меня, наверное, пытаясь вникнуть в суть. — Все, что мы считаем «нормальным» было придумано таким же сумасшедшим, который буквально навязал нам правила поведения. И какой смысл делить людей на «сумасшедших» и «нормальных», если все они одинаковые? — Ты не права… — Анна попыталась возразить, но ее голос указывал на то, что она все же задумалась. — Безумец никогда не признает того, что он сумасшедший. Разве нет? — Ты… ты… Просто… — Анна запиналась, не могла подобрать слов. — Ты просто… — Сумасшедшая? — предположила я, улыбнувшись. — Мне пора идти, — она вдруг резко встала и, забрав со стола тарелку, пошла к выходу.       Я зачем-то вскочила следом и у самой двери схватила ее за руку, заставив развернуться. — Анна, — произнесла я на выдохе. Она была так близко, что я, расстерявшись, вдруг забыла, что хотела сказать.       Через несколько секунд Морган развернулась и вышла из палаты, оставив меня одну. Как и всегда.       Я упала спиной на дверь и сползла вниз. Поджала к себе колени и опустилась голову, зарывшись руками в волосах.       «Аркхэм» сведет меня с ума окончательно. Я не могла больше выносить это давление от светлых стен. Не могла больше слушать далекие стоны пациентов, разговоры охранников за дверью. Все было таким однообразным и монотонным, что я, казалось, уже во снах видела и слышала это все. Именно эта однообразность доводила меня до белого каления. Мне нужно было хоть на пять минут сменить обстановку и прийти в себя.       Я правда начинала чувствовать что-то не то. Что-то внутри меня будто хрустело, трескалось и ломалось, но я не могла понять, что именно. Вроде я мыслила как и всегда, поступала так, как поступила бы обычно, но все равно я начинала подозревать, что что-то со мной происходило. И мне это не нравилось.       Еще и с Анной что-то происходило. Вроде она пыталась составить мне компанию, но явно было что-то еще. Может, на самом деле мне и не хотелось в этом разбираться, но я невольно начинала задумываться об этом. И мои раздумья как обычно приводили меня к абсурду. …который в итоге оказывался реальностью.       Хорошо, что я много здесь спала. Так я хотя бы не проводила много времени в раздумьях, загружая свой мозг всем, чем только можно было.       Кажется, и сейчас я не заметила, как задремала, сидя прямо на полу возле двери в полусгорбленном состоянии, обнимая колени руками.       Я проснулась от того, что дверь открылась. Еще сонная, я посмотрела снизу вверх на пришедшего. София. — Неужели опять на сеанс? — чуть охрипшим голосом спросила я, потирая глаза. Мисс Брукс слегка улыбнулась: — Вставай, мистер Лекланд дал тебе разрешение на прогулку. — Кто? — может, я уже слышала это имя, но, честно, я даже не хотела запоминать его. — Главврач «Аркхэма», — быстро пояснила Брукс. — Но есть условие. — И какое же? — я наконец встала на ноги и поправила волосы, которые находились в настоящем беспорядке.       София развернулась и кивнула уже входящим санитарам, которые подошли ко мне и, схватив меня за руки, надели наручники. Железки щелкнули на запястьях, и психиатр снова заговорила: — Это необходимые меры. У тебя есть полчаса на прогулку, но без фокусов — охрана будет тщательно следить за каждым твои движением. — А сигарета? — уточнила я. Все-таки у меня был острый недостаток никотина в организме. — Это против правил — я уже говорила об этом, — ответила София, и меня вывели палаты. Мне оставалось лишь закатить глаза: — «Это против правил», — недовольно повторила я за ней. — Кого вообще волнуют эти правила?!       Теперь меня вели по другим коридорам, но они ничем не отличались от тех, где я оказывалась чаще. Такие же светлые и шумные от стонов и воплей пациентов. Теперь я смогла рассмотреть лечебницу и с другой стороны. Правда, не знаю, пригодилась бы мне эта информация или нет, но ради разнообразия я все же попыталась запомнить эти коридоры.       Меня вывели на улицу, и я увидела невероятной красоты закат. Этот день был определенно особенным, раз Готэм купался в ярких солнечных лучах, а теперь небо над городом было персиково-розовым.       Задний двор «Аркхэма» не казался таким устрашающим, как я могла предположить. Красивая, ухоженная территория практически ничем не отличалась от парка: зелёные деревья, выстроившиеся в две шеренги и составляющие небольшую аллею; клумбы, высаженные вдоль каменных дорожек. Здесь даже были скамейки! Верите или нет — меня это поразило. И я была действительно счастлива видеть это, а не помойку.       Естественно, территория была не пустой: еще с десяток человек в больничных пижамах прогуливались по дорожкам среди деревьев в сопровождении санитаров. Единственное, что меня от них отличало — наручники. Я одна была в этих жутко неудобных железках.       Я сделала шаг вперед, надеясь прогуляться тоже, но меня остановил один из санитаров: — Тебе запрещено контактировать с другими пациентами, — он достал пачку сигарет, вынудил одну и протянул второму санитару. — Я и не собиралась, — сообщила я. — Можно мне одну? — Тебе же сказали: «Запрещено». Что не ясного? — Вам тоже запрещено. И тем не менее… — я пожала плечами. — Пожалуйста, я чувствую, что умру, если еще хоть минуту мне придется терпеть!       Немного поиграть и надавить на жалость? Ладно. Осталось надеяться, чтобы сработало.       Санитары переглянулись, и один из них пожал плечами, показывая знак одобрения. — Если хоть кто-то об этом узнает, ты пожалеешь, — предупредил меня тот, у которого была пачка сигарет. Он протянул ее мне, и я вынудила из коробки одну. — Я не посмотрю на то, что ты и так в заднице. — Я не сдаю тех, кто мне помог, — я улыбнулась, когда наконец моя самая желанная мечта стала сбываться.       Не могу описать чувство, когда я вдохнула всю эту дрянь с никотином в легкие. Такого облегчения я не испытывала очень давно.       Свежий воздух, сигарета между пальцев, тепло — что может быть лучше?       Свобода — естественно. Но пока я не могла позволить себе такой роскоши. Да и была ли она мне нужна теперь?       Я отошла чуть в сторону, чтобы не слушать разговоры санитаров — мне было неинтересно. Естественно, мне не разрешили уйти дальше, чем на пару метров, но и этого мне было достаточно. Я оперлась спиной о стену и прикрыла глаза. Шикарно. Просто прекрасно.       Если представить, что я сейчас не в наручниках и где-нибудь в Майами, то все вообще становится волшебным. К счастью, таблетки из меня еще не выбили возможность фантазировать и верить в мечты. Сейчас мне это было необходимо.       Я докуривала сигарету, наблюдая за тем, как старики-пациенты начинают ползти в сторону здания лечебницы, а санитары приглядывали за ними: кого-то держали под руку, с кем-то просто шли рядом. — Теперь мы можем пройтись там? — спросила я, указывая на ту маленькую аллейку. — Контакты с деревьями — максимум на что я способна.       Один из санитаров, который, похоже, был решительнее, кивнул и дал мне разрешение идти вперед. Я бросила окурок на землю и медленно пошла к зелени.       Второй санитар, который был, похоже, чуть тупее, ушел, так как его помощь не требовалась. — Сколько времени осталось? — спросила я, вспомнив о том, что мне дали всего полчаса. — Чуть меньше двадцати минут, — почти сразу ответил санитар. Значит, все не так плохо. Хотя я думала, что на курение у меня ушло больше времени. Казалось даже, что я в тот момент просто отключилась.       Я медленно шла по дорожке, вдыхая цветочный аромат и греясь последними лучами солнца. Не думайте, что таблетки, которыми меня здесь пичкали, разбудили во мне романтика (хотя, может, это действительно так — я же не соображаю толком), просто это все было тем, чего мне так не хватало в последнее время. — А если немного задержаться? — Не положено, — отрезал санитар. — Но я столько времени не была на улице! Вам не кажется, что для такого пациента, как я, прогулка будет очень кстати? — Все свои претензии можешь озвучивать своему лечащему врачу, моя работа — лишь наблюдать за тобой. — Как тебя зовут? — сменила я тему. — Как тебе разница? — его грубость лишь распаляла мой интерес, и мне все больше хотелось донимать его. — А вдруг за мной наблюдает маньяк? — предположила я. — Очень смешно, — кажется, он даже закатил глаза. — Меня зовут Дэниел Родригес, и, чтоб ты знала, я не маньяк.       Я улыбнулась: — А вот я, похоже, маньячка. По крайней мере, так считают. — Так и есть. Разве нет? — Дэн, — я остановилась и посмотрела на него. — Если каждый день повторять человеку, что он дурак, то им он и станет. И это будет не его вина, а того, кто говорил ему об этом. И дураком как раз окажется он. Понимаешь? — Не очень, — Дэниел нахмурился. — Я не удивлена, — я продолжила идти по дорожке, оставив озадаченного санитара позади.       Если бы не наручники, я бы кайфанула по полной. Серьезно. Все было настолько прекрасно, что я даже забывала о том, что я была в «Аркхэме», на мне была больничная пижама и я была под вечным присмотром. — Родригес! Веди ее назад, приказ от Брукс, — второй санитар пришел как раз тогда, когда я наслаждалась минутной свободой своего сознания. — Но у меня же еще есть время? — возразила я. — Приказ, — повторил он, и мне пришлось пойти в сторону серого здания лечебницы. Я больше не стала возражать, так как все равно ничего бы этим не добилась, поэтому спокойно пошла вслед за тем санитаром, который разрушил мою идиллию.       Стоило зайти внутрь, как я поняла, что не узнаю то спокойное тихое место: весь персонал больницы буквально на ушах стоял: все бегали как муравьи из одного конца коридора в другой, суетились, перекрикивались друг с другом… — Веди ее в палату, затем возвращайся. Живо! — я не заметила, как к санитару подлетела Брукс, которая почти сразу убежала.       Меня практически потащили по этим заполненным людьми коридорам. Навстречу бежали крайне напряженные врачи и медсестры. — Что происходит? — практически без интереса спросила я. Если что-то серьезное, то, наверное, хорошо, что меня вели в палату. Ввязываться в какую-то передрягу и здесь, я была не готова. — Тебя это не касается, — отрезал Дэниел.       Мы поднялись на нужный этаж, прошли по коридору в ту часть здания, где держали меня и остальных «типа опасных преступников».       Родригес завел меня в палату и закрыл дверь. — Эй, а наручники?! — воскликнула я, осознав, что я так и осталась в них. — Что за фигня?       Все бы ничего, но через маленькое окошко в двери было видно, как санитар ушел, оставив меня с железными браслетами на запястьях. — Да вы серьезно… — раздосадованно протянула я, опершись о стену рядом с дверью. — Твою же мать… Что могло произойти такого, что меня вот так вот оставили?       Мой взгляд упал на надписи на стене напротив. Нацарапанный смех и улыбающиеся головы арлекинов приковывали мое внимание уже не в первый раз, и я, как очарованная, постоянно заглядывалась на них, начиная снова осознавать то, насколько же я в заднице из-за своей родословной.       В какой-то момент шаги и громкие голоса за дверью прекратились, и наступила тишина. Наверное, я отключилась в тот момент и погрузилась в раздумья, поэтому и не заметила, как все стихло.       Я уже наплевала на то, что меня оставили в наручниках. Одну ночь я как-нибудь переживу, а потом предъявлю Софии претензии и, может, выбью себе какой-нибудь вкусный обед или десерт. Хотя бы так. Мечтать не вредно.       Естественно, я понимала, что это было было маловероятным, а точнее, практическим невозможным, но чтобы не сойти с ума, приходилось хоть как-то фантазировать. Это помогало — вот честно.       Я уже собиралась идти к кровати, так как больше мне ничего не оставалось делать, но стоило мне сделать один шаг, как в коридоре снова появились голоса… …и смех.       В голове сразу появилась куча разных сценариев, что могло произойти дальше, но, не долго думая, я бросилась к двери и стала пытаться хоть что-нибудь разглядеть в том маленьком окошке.       Смех становился все ближе, голоса все громче, а у меня внутри образовался непонятный ком волнения. Вроде бы мне хотелось посмотреть и все же убедиться, правильно ли я предположила, что происходило, но с другой стороны, мне, наверное, не хотелось знать, и мысленно я заставляла себя уйти от этой двери, лечь на кровать и закрыть глаза, поверив, что это просто кошмар.       Но я поняла, что отходить стало слишком поздно, когда наконец я смогла рассмотреть белую смирительную рубашку, зеленые растрепанные волосы и окровавленную улыбку. И я не смогла сдвинуться с места до тех пор, пока меня будто током не ударило от его взгляда.       Он был так близко, что я почти поверила в то, что я доживаю последние минуты своей жизни, и никакие двери, рубашки и наручники не в силах предотвратить это.       Я чувствовала, что перестала дышать, когда Джокер посмотрел на меня. Я чувствовала, как у меня онемели пальцы рук, а по телу пробежалась дрожь, и меня практически передернуло.       Несколько санитаров пытались сдержать моего отца, пока его вели по коридору до своей палаты, а когда они проводили его мимо моей, то даже эти несколько накачанных мужчин были не в состоянии остановить его.       У самой двери Джокер заметил меня, узнал и с дикими глазами бросился в мою сторону. Я, зная, что была в безопасности, все равно слегка отшатнулась назад, резко выдохнув. Его губы исказились в жутком оскале, который я видела всего раз в готэмских доках. Он явно что-то понял, что-то задумал, и теперь я поняла, что лучше бы я заставила себя отойти от двери и не любопытствовать. Но теперь было слишком поздно. Казалось, я была обречена.       Эти несколько секунд, что санитары потратили на то, чтобы наконец взять Джокера под контроль, тянулись вечность.       Моему отцу не надо было ничего говорить: один только взгляд его давал мне понять, что я здесь чужая. Что я заняла чье-то место. Харли.       Это была ее палата, но теперь сюда поместили меня. А он увидел. И ему это не понравилось. Потому что Эдвард убил ее из-за меня. И здесь не помогли бы никакие извинения или объяснения. Я будто заняла место моей матери, осмелившись оказаться в этой палате.       По взгляду Джокера было понятно, что это непростительно — находиться здесь. По его взгляду было понятно, что он готов отомстить. Что меня уже ничто и никто не спасет. Что он сделает все, чтобы избавиться от меня, расправиться со мной и вдоволь посмеяться.       И ведь он действительно мог это сделать. Хоть прямо сейчас, ведь он не в первый раз был здесь. Он знал каждого, кто здесь работал. Он знал, как выбраться отсюда даже без помощи кого-либо.       И то, что я знала это, лишь заставляло меня трястись еще больше. Я была готова сама повеситься, лишь бы Джокер не касался меня. Не смотрел на меня и даже рядом не стоял.       Меня ведь теперь не защитят. Теперь каждый сам за себя играет. А главный приз — жизнь.