Откровения на кладбище

Мне кажется, что мы давно не живы - зажглись и потихоньку догорим... Lumen. Гореть.

      Было ранее утро, когда шатен на соседней кровати зашевелился. Фёдор лениво приоткрыл левый глаз, чтобы можно было понаблюдать за братом. Яркое солнце, ещё по-летнему тёплое, освещало кровать Осаму, и его прекрасные волосы. Фёдор улыбнулся, уткнув нос в подушку. Брат был идеален. Дазай тем временем начал рыться в тумбочке, чтобы взять зубную щётку и пасту, а потом, стянув с настенного крючка полотенце, он вышел, громко хлопнув дверью.       Достоевский глянул на часы: половина шестого, скоро волей неволей придётся вставать, поэтому отлёживаться лишние пол часа, нет смысла. Парень потянулся и встал, повернувшись к окну. Нужно было раздвинуть шторы и после уроков полить цветы. А ещё сегодня его очередь дежурства на кухне. Фёдор встал около небольшой иконки, чтобы прочесть утреннюю молитву, после чего Достоевский взял полотенце и вышел из комнаты, осторожно прикрывая дверь, стараясь не наделать шуму. Уже стоя под холодными струйками душа парень вновь поймал себя на мысли, что он подглядывает за собственным братом.

***       После душа староста принялся бороться с непослушными волосами, которые ну никак не хотели лежать правильно. В итоге он просто завязал их в хвост, надеясь, что не услышит насмешек. В комнате, не обращая внимания на брата, Фёдор переоделся, собрал сумку и пошёл в общую столовую, уткунув голову в расписание. На завтрак, как впрочем и во все понедельники, выдали различные каши и тосты с джемом, мол выбирайте.       Нет, никто не спорил, что Фукудзава-доно был прекрасным человеком и директором, но кучи денег у него не было, а поэтому интернат волей неволей страдал: осыпалась крыша, двери во многих кабинках туалета были сломаны, еда была дешёвой и невсегда вкусной, но последний пункт зависит от повара, а этот народец часто не хочет работать в этом богом забытом месте, кищашим сиротками. А Фукудзава-доно был поистене святым человеком, раз до сих пор любил всех отпрысков, даже таких безнадёжных, как например Гоголь, но не будем о нём.       Фёдор, который как раз доедал овсянку, когда большая часть его потока* (а наш староста был именно в 10-том потоке) поспешила к выходу с тостами в зубах, занервничал. Дазай снова не торопился, а значит он снова может опоздать, а значит выговор от Ёсано-сан, ответственной за порядок, снова слушать Фёдору. Потом вдруг лицо старосты залило краской, когда Осаму зашёл в столовую с возгласом: — Хей, красавица, тебе очень идёт этот милый хвостик, хочется потискать.       Как назло взгляды всех присутствующих в зале обратились на смущающегося старосту. Явно довольный собой и своей шуткой Дазай опустился на стул с противоположной части стола, наскоро намазывая тост апельсиновым джемом. Фёдор тем временем, заставив самого себя запихнуть в рот оставшийся завтрак, попытался поскорее смыться от этих любопытных взглядов.       "Господь милосердный*, за что мне эти муки?"       Дазай догнал брата уже на выходе из столовой. — Ей, прекрати меня игнорировать, я что-то сделал не так? – выгнув одну бровь произнёс Осаму. — Да, нет, – опустив взгляд в пол, промямлил староста. — Ей, говори нормально, тряпка, – недовольно ответил младший.       Он схватил Фёдора за руку и потащил под лестницу, ведущую на второй и третий этажи. Потом самым наглым образом Достоевский оказался прижатым к стене пятой точкой, левая рука его было поднята вверх, а правая прижата к бедру, левую руку всё ещё держал Дазай, а правая была свободна, но никакого преимущества это не давало. Между ног юноши втиснулось колено брата, поэтому дёргаться было не удобно. — Вот так не убежишь, – как-то слишком вкратчиво произнёс Осаму.       Он совершенно не представлял, что будет делать дальше, но подчиняясь, очевидно инстинктам, Осаму слегка нагнулся и впился своими губами в губы Фёдора. Это окончательно дизориентировало старосту, хотя видимо для вида, он продолжал слабо вырваться, тело его обмякло и если бы не хватка Дазая, Фёдор бы рухнул на паркет. Осаму отсторонился от губ брата, но в глазах читалось такое явное счастье и неописуемая победа, что Достоевскому стало ещё более неуютно. Почему-то в голове появилась неуместная мысль, что на самом то деле Дазай сейчас поцеловал его из-за какой-то своей похоти, а никак не из-за симпатии. Сознание предлагало множество вариантов. "Ну конечно!" - вдруг осенило парня. "Он просто снова проспорил Накахаре, ну точно, просто очередная шутка." Из глаз брызнули слёзы, хотя Фёдор совсем не хотел плакать при Дазае. — Эй, ты чего? – удивлённо и слегка смутившись спросил Осаму. Он неловко коснулся своих волос и наконец отошёл от Фёдора на безопасное расстояние.       Тот в свою очередь сполз по стене и выставил руки вперёд как бы защищаясь. — Пожалуйста, уходи, – тихо но чётко произнёс староста, глотая текущие слёзы. — Эм, как хочешь.       Что уходить - что оставаться, сейчас было ну очень неловко. С какими-то угловатыми движениями Дазай развернулся и поплёлся в коридор, всё ещё слегка трогая волосы. А вот Достоевский остался сидеть на холодному полу, сотрагаясь из-за плача. Ему было всё равно, если его кто-то увидет или услышит. Просто разбуженные, обманутые чувства и эмоции рвались наружу. Когда он более менее пришёл в себя, звонок уже видимо прозвенел. Но сегодня можно и не ходить на учёбу, потом надо будет подняться наверх и объяснить всё деректору Фукудзаве, а он в свою очередь всё поймёт. Уже подходя к жилому крылу Достоевский встретил там человека, ещё издалека заметив его, староста попытался вытерить влажные глаза и натянуть маску равнодушия.       Идущим навстречу юношей оказался никто иной, как Накахара Чуя собственной персоной. Достоевский опустил взгляд в пол и ускорил шаг, но получилось так, что он случайно задел Накахару. Тот, в свою очередь, грубо схватил Фёдора за руку. — Какого хуя? Ты меня чуть не сбил, – заорал Чуя. Фёдор попытался продолжить путь. — Я спрашиваю: какого хуя, Достоевский, – процедил рыжий.       Прозвенел звонок. – Теперь то некто не помешает мне тебя отпиздить. Нахуй ты довёл Хигучи до слёз, якобы заявив, что Рюноске на неё плевать? Я тебя спрашиваю, кусок дерьма. — Я не трогал Хигучи, просто сказал правду, – пожал плечами староста. – Да ты нарываешься, – произнёс Чуя, ударяя брюнета в лицо, кажется прямо по носу.       Фёдор с удивлением уставился на кровь на своих пальцах. — Ну, всё хватит с тебя для начала, и чтобы я больше не видел тебя рядом с Хигучи, уяснил? – прохрепел Накахара. – Никаких доносов деректору, староста, — специально выделяя последнее слово рыкнул рыжий и, засунув руки в карманы, направился в сторону кабинета географии. — Да, – тихо ответил Достоевский.       Фёдор смутно помнил, как добрался до комнаты, но как только он оказался на безопасной территории, то тот час без сил рухнул на кровать и дал сну окутать себя мягким покрывалом.

***

      Весь первый урок Осаму просидел, как на иголках. На перемене он первым делом побежал в их с Фёдором комнату, там он обнаружил спящего брата. На лице Достоевского запеклась кровь, да и в принцепи он выглядел измученно. Дазаю стало дурно. Он поскорее вышел из комнаты и поплёлся по коридору, проклиная себя за все грехи и за этот тоже. Как Дазай оказался на улице, он понял не сразу, но здесь можно было всё обдумать, что расслабляло. День быстро сменился ночью, у Осаму кончились деньги и ему оставалось только бродить по тёмным улицам медленно засыпающего города. Дазай даже не подумал о том, что сбежал с территории интерната и его сейчас, наверное, уже ищут.       В интернате Достоевский постоянно глядел на часы, рассчитывая на то, что Осаму просто задержался в библиотеке. На проверку домашнего задания староста не явился, хотя должен был. Ёсано долго объясняла, почему важно выполнять свой долг, но он не слушал её. На душе было тревожно. Когда приблизилось время отбоя, Маргарет, которая проверяла все ли на месте, донесла директору, что Дазай исчез. Выходить за приделы интерната в недопустимые часы было строго запрещено. Фёдор сидел на кровати тупо пялясь в окно. Сколько уже прошло с отбоя: час, два, пять? Наконец не выдержав, парень накинул куртку и бесшумно выскользнул в коридор.       Там было темно, лишь около лестницы и вдалеке у туалетов горела пара лампочек, ещё одна проблема этого здания. Стараясь не шуметь, Фёдор как мышка спустился по лестнице и оказался на первом этаже недалеко от выхода и поста охраны.       Как раз в это время на улице начался жуткий ливень. Нормальные люди прятались от дождя, но не Осаму, в данный момент ему было обсалютно начхать на все. Идя по лужам, промокнув насквозь, даже несколько раз упав и ударившись, отбив руки, ноги до крови, он продолжал тупо идти, смотреть в пустоту и думать о своём. — За что?... — Ели прошептав дрожащим голосом, спросил он себя же. Брюнет определенно замерз, ибо ушел в одной футболке и штанах. Зуб на зуб не попадал, ели волоча по дороге ноги, грязный, он продолжал идти.       Бесшумно преодолев пост охраны Дост отметил, что верзила-охранник дрыхнет непробудным сном, и пройти мимо него – легче пареной репы. На улице накрапывал дождь, а ведь брат ушёл совсем без одежды, в футболке, кажется. Фёдор потёр пластырь на переносице (подарок Накахары), прикидывая куда мог пойти Осаму. "Ну конечно, трущобы на окраине города! Там был заброшенный завод, или что-то типо этого, может Дазай, ну это... снова попробует что-то сделать с собой?" Не медля не секунды Достоевский сорвался с места и побежал в нужном направлении.       Совсем обессилев и промокнув Фёдор опустился прямо на грязную землю, пытаясь перевести дыхание. Осаму здесь не было и быть не могло, ведь именно тут убили его родителей, а значит, что подсознательно он не пошёл бы в это место. "Идиот, думай, думай!", но от холода мозг соображал туго, хотелось просто лечь и некогда не вставать. Но Достоевский с трудом поднялся и пошлёпал вперёд, даже не думая о том, что может потеряться. Глупая мысль, что он задел брата упрямо стучала в мозгу.       Фёдор посмотрел на наручные часы: пол третьего. После бессознательного блуждения он огляделся. "Надо же, центральное кладбище, какая ирония". Он ненавидел это место всеми фибрами души. Он всегда отворачивался, стараясь не смотреть не могилы дяди и тёти (родителей Дазая), его собственные умерли ещё раньше и сейчас гнили где-то в Москве, а вот родственники по маминой линии лежали здесь. У них был приёмный сын, замечательный малый, который старался дружить со всеми, но почему-то с угрюмым Фёдором не получалось.       Фёдор вздохнул, Дазай любил этих людей всю жизнь, хотя они не приходились ему родными, а Фёдору они приходились близкими родственниками, но он был равнадушен к ним, как и ко всему миру, а потом в нём что-то сломалось. Сломалось и не хотело чиниться. Грёбанный Дазай.       Фёдор открыл глаза и вынул пальцы изо рта. Из-за нервов он прокусил фалангу и кровь капала на землю. "Заживёт", - подумал он. Неспеша парень пошёл вдоль оград.       "Дорогой, любимый, самый лучший" и так далее и так далее и так далее. Хочется блевать от этого фарса. Заветная урна и поворот налево, ровно тринадцать шагов и любимые дядя и тётка. Фёдор презрительно фыркнул, ну конечно Осаму было невдомёк, что его любимая мама часто избивала "подкидыша" за всё подряд, хотя и "своего" сына всего лишь усыновила. Ей было плевать на родство, так почему Фёдору должно быть не плевать на неё сейчас? Рядом с оградой, прямо в луже кто-то лежал. — Дадзай? – неуверенно произнёс парень. И со всей силы обнял брата, не обращая внимания на то, что тот мирно спал, дрожа от холода. Теперь они вместе, теперь всё хорошо.       Дазай проснулся, ощутив нечто тёплое под боком. Открыв глаза он с изумлением обнаружил там Фёдор. — Дост? – всё ещё неуверенно произнёс Осаму. – А ты тут откуда? — Я... Я пошёл тебя искать, был в трущобах, выдохся и сам того не зная, пришёл сюда, – Фёдор хотел отсторониться, но силы покидали его, и он просто остался сидеть на земле рядом с братом, всё ещё обнимая того.       Левая рука непроизвольно потянулась к каштановым волосам. И, следуя мимолётному желанию, Фёдор легонько поцеловал Осаму в уголок губ. Они были мягкие и пахли сладкой мятой.       Дазай удивлённо вскинул брови, но нашёл силы промолчать. Через некоторое время он все сказал: "Пойдём обратно", и начал подниматься. Фёдор сканфуженно отодвинулся от брата и попытался отряхнуть грязную куртку, но потом плюнул на это и, кивнув брату, пошёл на главную аллею. Щёки предательски краснели, оставалось надеяться, что Дазай этого не заметит.       Всю дорого до интерната Фёдор молчал. На востоке уже начало алеть восходящие солнце, значит сейчас около пяти утра. Оно окрашивало верхним этажи высоток в ярко-жёлтые, оранжевые и розовые краски, которые отражаясь в стеклянных стенах, будто бы играли, придавая стеклу чудную форму.       Достоевскому хотелось взять брата за руку, но он подавил это странное желание. А потом Дост оглушительно чихнул. Дазай аж подпрыгнул от неожиданности. — Я кажется простудился, – буркнул Фёдор, вытирая рукой рот. — Я заметил, но только накой чёрт? — Я искал тебя под дождём и замёрз, а ты бука, – надув губы, парировал Достоевский.       Дазай только пожал плечами, а потом улыбнувшись ответил. — Не бойся, сегодня я тебя ещё согрею. — Дебил, – безлобно ответил староста.       Он осторожно открыл скрипучие ворота ограды. Слава богу шума это не произвело. Предлагая брату зайти первым, Фёдор проскользнул на территорию вторым, и, так же бесшумно, прикрыл створку обратно. Дазай уже ждал его на крыльце. — Охранник может не спать, – заметил Достоевский. — Хм. И? — Кратко спросил Осаму. — Если засекут, мне будет выговор, а ещё хуже запишут в характеристику, а я вообще-то хотел на экономический поступать. – гневно ответил Фёдор. — Да ну. Экономический? Смешно даже. — Ну не твой никомуненужный литературный.       Дазай хохотнул и кивнул в сторону двери, мол "действуй, староста". Фёдор скривился, но всё же открыл тяжёлые дубовые двери, и... Они скрипнули протяжно и довольно громко. Достоевский хмуро поглядел на брата, но всё же вошёл внутрь, Осаму за ним. Прямо посреди помещения на стуле сидел директор с чашкой чая. Он хмуро смотрел на своих отпрысков, а те в свою очередь застыли и залились румянцем, как малые дети. — И как прикажете это понимать? – Фукудзава оставил чашку и сложил руки в области живота, продолжая смотреть на парней. — Вы знаете, как я волновался, балбесы, – меролюбиво продолжил Юкичи, подзывая юношей к себе жестом.       Удивлённо переглянувшись, оба подошли ближе и уставились на директора. — Знаете, что когда я только основывал это место мне было тяжело, но я радовался, что смогу помогать деткам, которые в этом нуждались. Мой проект много раз отклоняли, но я упорно продолжал работать. Потом я основал этот интернат для детей сирот. И я старался помогать им всем, выучиться, поступить, найти работу и главное: стать человеком. По образованию я психолог, – Юкичи перевёл взгляд с одного парня да другого, – и я такой же человек, поэтому наверное у меня получалось понимать детей. Но потом меня перестали финансировать. Начались непростые дни, вы росли именно в эти дни, поэтому я боюсь, что не смог дать вам столько радости,сколько вы заслуживали. Дазай, – Юкичи перевёл взгляд на Осаму, – ты ведь вырос в другом приюте, так по твоему мнению я плох или хорош? Увы, я не хочу этого знать, но, я всегда хотел услышать, что кто-то из вас хоть раз назовёт меня папой, увы и ах, но этого пока не случилось. Я извиняюсь, что возможно причиняют вам неудобства, но идите ей богу спать, уже очень рано! – Директор улыбнулся уголками губ. – Хорошего вам дня, Фёдор не забудь про дежурства.       Юкичи встал, взял чашку и удалился напевая. — Странный человек, – произнёс Осаму, Дост только кивнул.