Твои последние слова

Николай Васильевич вышел с постоялого двора и направился в непонятном направлении. Местные жители богобоязненно посматривали на воскресшего столичного писаря. Конечно, ведь половина села участвовала в недавнем бунте, желая сначала сжечь Гоголя на костре, а затем и вовсе повесить. Если бы не появление Якова Петровича, который, каким-то чудом оказался жив, то Гоголь сейчас вряд ли бы шел по грязной улочке Диканьки, периодически шарахаясь от лающих на него собак. В голове Николая Васильевича до сих пор не укладывались события прошедших дней. Мелкая дрожь шла по телу от одних только воспоминаний о том, что его чуть не сожгли как какую-то ведьму времен святой инквизиции. На улице было пасмурно, небо хмурилось, оно как будто чувствовало настроение молодого писаря. Куда он шел? Зачем? Николай и сам не знал. Яков Петрович пообещал продолжить расследование вместе с ним, но сам при этом ушел под утро, даже ничего не сказав. — О, Николай Васильевич! А я как раз за вами иду! — знакомый голос вырвал молодого человека из хмурых мыслей. — За мной? — переспросил он, переводя взгляд на следователя. Тот вышел из какой-то хатки вместе со странным черным ящиком. -Ну так, у меня нет другого писаря, — легкая нота язвительности проскользнула в довольном, как у кота, голосе Гуро. Гоголь впал в замешательство. — А вы что тут забыли? — продолжал Яков. — Просто гулял. — Просто, значит… Удивительный вы все-таки, Николай Васильевич. — Это сейчас к чему было сказано? — Да так, не важно. Более важно то, что мы пропускаем завтрак, и… — Гуро остановился и внимательно всмотрелся в лицо Николая. — Яков Петрович? — Да, я вот, что сказать хотел. У меня для вас маленький подарок, Николай Васильевич. Можно сказать, за ваши заслуги в расследовании. — Но, но я же… ничего не сделал… — Ошибаетесь, голубчик. Для меня вы сделали больше всех остальных. Возьмите это, — Гуро протянул ему тот самый черный ящик. — А это.? — Я сейчас все покажу, — остановил его Яков, — это новая машина для письма. Ваша уже порядком износилась, — следователь открыл ящик и вытащил аппарат, — вот, смотрите: это кожаный ремень, чтобы не натирало плечо при ношении, потом открываете здесь и вот здесь. Вот и все, больше никаких чернил и перьев, так намного удобнее. Николай с восхищением смотрел на подарок. Идеально собранная машина была рождена для того, чтобы избавить его от вечно пролитых чернил, испорченной бумаги и сломанных перьев. Удивительно, что Яков Петрович сумел разом избавить его от всего этого. — Я… Я даже не знаю, что сказать. — тихо пролепетал Гоголь. — Николай Васильевич, Яков Петрович, доброе утро! — донесся откуда-то голос Бинха. — Доброе утро, — первым ответил Гуро. Позади Бинха был Тесак, который кивком головы поприветствовал всех. — Доброе, — подхватил Николай.  — А что это вы тут делаете в такую рань? — не то с удивлением, не то с подозрением спросил Александр Христофорович. — Ничего особенного, — совершенно другим тоном парировал Гуро, в его голосе послышались твердые железные нотки, — были кое-какие дела. — Ну, дело ваше, — пожал плечами Бинх, — пошли, — сказал он Степану, и они отправились дальше по улице. — Знаете, Яков Петрович, — все еще смотря на полицмейстера, неуверенно начал Гоголь, — я еще никогда не получал подобных подарков, как бы это смешно не звучало. Николай непроизвольно улыбнулся. В этот момент сердце Гуро отчетливо сделало несколько особенно сильных ударов, будто хотело выпрыгнуть из груди следователя. Но биение вдруг сменилось болью. Она растекалась по всему телу прямо от груди, парализуя и не давая сделать шаг в сторону. Гуро начал вдыхать как можно больше воздуха, стараясь не обращать внимания на боль, но выходило это очень плохо. Следователь уже знал, что с ним происходит. Он не сопротивлялся, но боль была почти невыносимой. — Яков Петрович? С вами все хорошо? — Николай поставил чудо-машину на землю и попытался подхватить Гуро, но тот был слишком тяжел. — Все в порядке, — сквозь зубы вымолвил Гуро, уже стоя на коленях перед Гоголем. Он старался не поднимать голову, не смотреть на писаря. Приступ боли с новой силой нахлынул на следователя, буквально не давая ему дышать. Удар пришелся прямо в голову, в область челюсти. Четыре обычных зуба в одну минуту сменились на огромные, нечеловеческие клыки. Николай не был так глуп, он сразу понял, что происходит с Яковом. — Держитесь, пожалуйста, — прошептал он, а сам стал оглядываться в поисках того человека, кто мог быть родственной душой следователя. Вот только тут он ошибся — этой душой был он сам. — Николай… — шепотом позвал Гуро, поднимая взгляд на молодого писаря. — Скажите мне, кто это, и я приведу этого человека, — быстро заговорил Гоголь, не в силах оторвать взгляда от огромных белых зубов. — Это вы, душа моя. Больше Гуро не медлил. Боль постепенно отпускала его тело и разум, а на ее место пришло непреодолимое желание поставить метку своей родственной душе. Это нормально, это естественно, этому не надо противиться. Яков схватил молодого писаря за руку и притянул к себе. Вторая рука тут же обвила талию, прижимая так, чтобы было невозможно вырваться. С губ Николая слетел лишь короткий вздох удивления, и огромные зубы тут же сомкнулись на его шее, не давая оглушительному крику вырваться наружу. Алая кровь горячим потоком потекла по шее, заставляя белую рубашку окрашиваться в красный цвет. Ее было очень много. Слишком много. Спустя минуту Гуро разомкнул клыки и обнял Николая, как бы говоря: «Все уже позади. Все, метка поставлена, теперь ты мой и только мой, Николенька». Но Николай не реагировал на объятия. Не двинулся он и тогда, когда Гуро запустил руку в его волосы. Вот теперь уже стало страшно следователю. Он отодвинул от себя Николая, желая заглянуть в его голубые глаза, но те были закрыты. — Нет… Кровь стекала по шее Гоголя, оставляя огромные пятна на его рубашке. Рана не затягивалась, не превращалась в метку. — Нет… — прошептал Гуро, уложив Николая не землю. Он попытался нащупать пульс, но его не было. Сердце юного писаря уже не билось. — Нет… Нет, нет, нет, нет, нет! — все громче и громче кричал Гуро, обнимая тело Гоголя. Его крики услышали Бинх и Тесак. Тесак уже хотел было подбежать, попытаться помочь, но Александр Христофорович тут же схватил его и притянул в свои объятия, заставляя писаря не смотреть на столь ужасную картину. Сам полицмейстер не мог оторвать взгляда от плачущего над телом Николая Гуро. — Не смотри, — шептал Бинх, — не смотри… Он закатил правый рукав Степана и посмотрел на когда-то поставленную им метку. Полицейский вспомнил, каким сильным в тот день было желание оставить метку именно на шее, но он не сделал этого. И слава Богу… Дикий вопль отчаяния разнесся по всей Диканьке. Он больше был похож на крик раненого животного, чем на крик человека. Еще долго будут помнить местные жители тот плач, что разносился по всему хутору еще не один час…