Police Department

— Всем лежать! Никому не двигаться! Код четыреста-двадцать-два, код четыреста-двадцать-два, принято. Крик тонет в звуке разбитого стекла, слух закладывают оглушающие выстрелы. Центральный банк патрулируют с самого утра — давно разыскиваемые грабители оккупировали хранилище и взяли в заложники директора с несколькими менеджерами, когда поняли, что на сигнализацию тут же съехалась вся городская полиция. Всё бы ничего, но выяснилось, что банк заминирован. Ах, рецидивисты не такие уж и простые ребятки, однако. Майор Осаму Дазай раздумывал недолго: на требования грабителей по громкой связи демонстративно с улицы подошёл к камере наружного наблюдения, махнув наблюдателям с заложниками рукой, отшвырнул взятое из кобуры оружие и медленно, громко и отчётливо предупреждая, что заходит, проводил одного отпущенного заложника взглядом и вошёл внутрь. Обменял гражданского на себя. Чёртов смертник. Этот майор действительно носил такое погоняло за глаза, ничуть не стесняясь говорить так о себе самом — в нём нет ни страха, ни трусости, зато профессионализм зашкаливает похлеще тестостерона, как и вера в себя наперевес с самооценкой. «Дазай, я не отдавал приказа, — полковник Мори сидел в бронированной машине полиции, шипя в гарнитуру. — Дазай. Дазай!» Это бесполезно. Майор был профессионалом, но профессионалом жутко невыносимым и своенравным. Аж бесит. Разбиты витрины и окна касс, на полу валяются купюры, повсюду осколки стёкол и следы грязной обуви. Девушка-менеджер в слезах, но молчит. Запугана. У стража порядка всего несколько секунд на оценку обстановки, прежде чем позади него раздаётся выкрик преступника, выстрел и замах — Дазай заметил краем глаза движение за плечом, как вдруг выпущенная пуля резанула руку. Легонько задела, как поцеловала, оставляя кровавую полосу. Эх, пуля-дура, не умеет попадать в самое сердце! — Полегче, полегче, большой мальчик, — Осаму едва успел пригнуться от удара рукой в голову, и в сторону улетела лишь его белая фуражка со значком. Он балансировал на лезвии ножа: от одного резкого движения могли погибнуть все. Парень выпрямился, отскакивая и замирая, наблюдая по обе стороны от себя преступников в чёрном. Типичная ситуация. То есть плохая ситуация. — На колени, паскуда, — рецидивист выигрывал по физическому телосложению и воплощал в себе поговорку «сила есть — ума не надо». Дуло его пистолета направлено аккурат на висок директора банка, а это немного нехорошо. Совсем чуть-чуть, ведь могло быть и лучше, когда, например, дула всех пяти оружий смотрели бы на полицейского — страж порядка любил такое внимание. Дазай следит боковым зрением за направленными на него оружиями окружающих, приподняв руки ладонями вперёд. — На колени! — Тихо, тихо, не нужно шума, — он, как и велено, опускается на одно колено, и подошедший сзади дулом снайперской винтовки поддевает гарнитуру на его ухе, сбрасывая, а затем со всей силы давит тяжёлым ботинком — последний выкрик начальника давится хрипом и замирает в осколках сломанной вещи. — Слушай сюда, — его хватают за воротник белой рубашки, но тот только улыбается. У него всё под контролем. — Доставай из своего кармана рацию и говори всем своим, чтоб разъезжались. За любой выстрел сначала умрут эти, — убийца махнул пистолет в сторону заложников, и девушка-менеджер испуганно пригнула голову, — а потом сдохнешь ты, — для убедительности грабитель спускает курок, направив оружие вниз, и пуля разрезает пол аккурат рядом с коленом полицейского. Дазай не дрогнул. — Выполняй. — Как скажете, — Осаму сначала оглянулся на окруживших, прекрасно понимая, что, пока он не сделает того, что от него требуют, его не убьют. — Но, между прочим, хочу заметить, что без убийства и с добровольной сдачей властям срок будет не такой уж и большой. — Пасть завали, — один из рецидивистов несильно, но бьёт прикладом по затылку, чтоб не отключился, но заткнулся. Осаму шикнул. Будет синяк. Опять. — За каждое твоё лишнее слово минус один заложник, так что постарайся не базарить. Четыре лишних слова — твой лимит. «А на пятое, я так понимаю, грохнут меня», — майор решает не говорить вслух, потому достаёт рацию из нагрудного кармана. Из неё слышно шипение. — На связи майор Дазай, — Осаму приходится говорит громче и отчётливее. — Код десять-сорок-пять, десять-сорок-пять. Всем отойти и опустить оружие, — из рации — молчание. Его слышат, он знает. — Не стрелять. Дать уйти. Код десять-тридцать-четыре, десять-тридцать-четыре. Отбой. — Принято, — рация зашипела голосом капитана Накаджимы и отключилась. Ответ последовал не сразу: они понимали, как же сейчас майор рискнул. Ему просто чертовски повезло, что рецидивисты не в курсе полицейских кодов. Код 10-45 — «Откликнитесь все, кто слышит». Код 10-34 — «Нужна помощь». Дазая не волнует, как в воображении Мори полосы и звёзды на его погонах стремительно уменьшаются до младшего лейтенанта и прапорщика — полковник уже не раз угрожал понизить его до чёртового рядового за такие выходки, но то ли фортуна постоянно была на его стороне, то ли майор — проклятый провидец, но все его планы всегда срабатывали, через какую бы жопу он их не делал. — Дай сюда, — рацию выбивают ногой из его рук, не давая вернуть в карман обратно, и она, жалобно треща, стукнулась о стену и затихла. Вторая рация за неделю. Кажется, её снова вычтут из зарплаты. — Пошёл к ним, — Дазая за воротник резко поднимают и толкают в спину, вынуждая пробежаться до сидящих у стены заложников. Ну, Осаму не торопится, он степенно доходит до коллег по несчастью и аккуратно усаживается, чтобы поудобнее было, впереди захваченных — стражей порядка всегда учат закрывать гражданских собой в любой ситуации, и Дазаю это правило особенно по душе. Конечно, как не быть влюблённым в этот закон, если не менее сильно влюблён в самоубийство? Погибнуть при исполнении — честь. Директор банка и трое менеджеров напряжены и напуганы, забились в самый угол, боясь дышать, и Осаму от этого даже неловко: они так волнуются, а он даже не пытается изобразить скорбь на лице. Соответствовать, что ли? Он молча наблюдает за каждым из группировки, сощурив глаза, и подмечает в какой-то момент в руке у одного из них — к счастью, более хиленького по сравнению с остальными — пульт управления взрывчаткой. Это явно мозг группировки. От одного нажатия на маленькую красную кнопочку всё к чертям взлетит на воздух, по крайней мере весь первый этаж вместе с заложниками и рецидивистами точно, как и хранилище всех ценных бумаг — подрыв мины означает крах всей денежной системы. Твою мать. Обезвредить не получится — взрывчатка далеко. Нужен сапёр. Нет, нужно сначала отобрать пульт управления, а потом уже вызывать сапёра. Пока всё заминировано, двигаться опасно. Напряжённая тишина. Осаму видит через витрину, как белые полицейские машины отъезжают в сторону и как за этим внимательно наблюдают преступники. Их пять человек. Как всё банально! Чёрная одежда, маски, мешки с награбленным. Майор видал таких на практике десятки, вот только эти более профессиональные. Они до сих пор работают — пока двое на страже заложников у входа, трое продолжают стаскивать ценные бумаги. Бедняжки. Не унесёте же. Неужто возвращаться будете? Дазай неотрывно следит за передвижением каждого, не спуская глаз с того, в чьих руках пульт управления. Нужно дождаться, пока он останется на страже и подойдёт поближе. Иди сюда, милый. Иди, не бойся. Нужно действовать аккуратно, не сгоряча. Улучить бы момент… Когда Осаму краем глаза видит за витриной промелькнувшую чёрную униформу, в его голове щёлкает призыв к действию. Нет времени ждать. Одним резким движением он подсекает охраняющего заложников преступника, выхватывая из его руки драгоценный пульт управления и, хватая за плечи, прикрывается от выстрелов среагировавших на сопротивление рецидивистов телом подсечённого. Дазай только выглядит не развитым физически, годы тренировок таят в его теле невероятную ловкость. Одна из заложниц испуганно вскрикнула, падая на пол и прикрывая руками голову, и целая череда выстрелов обрушивается на всех без разбору со стороны выхода: подоспевший спецназ вмиг наполнил помещение банка, крича никому не двигаться. Майор после первых же выстрелов рухнул на пол. На его груди расплываются алые пятна. — Мордой в пол, сука! — рыжий спецназовец, влетевший в помещение первым, валит одного из преступников одним чётким ударом в солнечное сплетение, с силой наступая тяжёлым ботинком на его руку и выбивая винтовку, отпинывая её в сторону. Это Накахара Чуя. Рост — сто шестьдесят, стаж — четыре года, силы — немерено, злость — зашкаливает. Порой складывается ощущение, что под перчатками не просто кулаки, а чистый застывший свинец. — Лежи на месте! — он наступает рецидивисту прямо на лицо, разбивая тому нос. Одной рукой быстро проходится по телу, ощупывая карманы и ремни, но пульта взрывчатки не находит. Проклятье. — Пристрелю, мразота, мозги не соберёшь. Забирайте его. Рюноскэ! Его напарник в это время вовремя пригнулся, вынуждая двух налетевших на него с разных сторон преступников столкнуться лбами, отскакивает и стреляет каждому по ногам, включая связь по гарнитуре: он слышит напарника, но не видит. Акутагава Рюноскэ. Выше Накахары, немного слабее, боец на дальней дистанции, профессиональный снайпер. Опергруппа вяжет каждого поваленного, Накахара прошёлся, хрустя стеклянными осколками под подошвами, до хранилища, встречаясь взглядом с Рюноскэ и другими коллегами, уводящими преступников на улицу. — Осторожно, у кого-то из них пульт управления взрывчаткой! — Накахара громко рявкнул, призывая подчинённых остановиться, останавливая и рецидивистов. Один из них мгновенно раскололся, говоря, что пульта при себе не имеет, второй молчал. — Суки молчаливые. Приём. Код двести-одиннадцать, — Чуя прикладывает пальцы к гарнитуре, осматривая помещение и диктуя кодировки полицейскому наряду: — И четыреста-восемьдесят-четыре, — юноша выходит, бросая взгляд на заложников и лежащие перед ними тела одного из преступников и самого майора полиции с дырами на груди и окровавленной рубашке. Издержки работы. Возможно, заложникам нужна скорая помощь. — Код десять-тридцать-восемь, всё. Ищем последнего. Я закончил говорить. Конец связи. Код 211 — разбой. Код 484 — кража. Код 10-38 — требуется «скорая помощь». Трое выведены в наручниках, один мёртв, где последний? Чуя держит винтовку одной рукой и оглядывается, прищурившись, махнув другой и призывая вышедшего из хранилища Акутагаву к тишине. Он где-то здесь. — Выходи с поднятыми руками! — у Чуи достаточно мощный низкий голос. — Ты окружён! Я прикажу стрелять на поражение, если окажешь сопротивление! И снова тишина. Кажется, будет второй труп. Накахара недовольно цыкает, пока Акутагава медленно проходит к заложникам, продолжая оглядываться. Они смотрят куда-то, ничего не говоря. В сторону, за стойку касс. Секунды не проходит — директора банка хватают сбоку, перетаскивают через тело полицейского и наставляют дуло на его голову. Рецидивист, видимо, просто так сдаваться не намерен. Девушка-менеджер вскрикнула, преступник остервенело смотрит на спецназовцев, переводя безумный взгляд с одного на другого, как загнанный охотничьими собаками в ловушку зверь. — Я застрелю его! — хрипит рецидивист, держа палец на курке и явно намереваясь спустить его, и Чуя, поморщившись, рыкнул. Тварь. Он психует, потому что так и не нашёл пульт управления взрывчаткой. Если эта убийственная штука в руках бандита… — Замри, — пришлось немного опустить оружие. Жертвы в виде гражданских им не нужны. — Если ты отпустишь его, тебя не оформят по убийству. — Будь мудрее, — Рюноскэ хрипит, отойдя и целясь ровно в голову, но не стреляя — высок риск попадания в гражданского. Вот же блядство. — Опусти оружие. Сдавайся по-хорошему. — Пушки на пол, иначе я застрелю и его, и этих! — преступник не выглядит пустословом, намекая и на оставшихся трёх заложников — недаром он в розыске уже месяц. Чуя знает, что за задержание этой скотины ему накинут хорошую премию как за особо опасного, но чувствует, что без его убийства тут не обойтись. Чертовщина. Накахара ненавидит, когда криминал требует подчиняться, но это издержки работы. Лишнее движение приравнивается к одному трупу. — Рюноскэ, делай, как он сказал, — юноша хмурится, но медленно опускает и кладёт винтовку на пол, оттолкнув от себя подальше. Если что-то пойдёт не так, он просто вытащит пистолет из-за пазухи бронежилета и начнёт стрелять на поражение, полагаясь на свою натренированную меткость. Акутагава только выдохнул сквозь зубы, повинуясь и делая то же самое, выпрямляясь и оставаясь без оружия в руках. — Отпусти его. Мы безоружны. — Знаю я вас, — хрипит разыскиваемый, только больше надавливая дулом пистолета на висок заложника. — Скрутите без шанса на побег, только дай слабину. Отошли оба! — командует он, рявкая. — И ублюдкам своим приказывайте отойти! — Ты много хочешь, — рычит Чуя в ответ, но отходит на шаг. — Всех пострадавших спишут на тебя и твоих дружков, идиот. — Вам проблем не обраться, легавые, если он сдохнет по вашей вине, — рецидивист явно намекает на директора банка, и, чёрт возьми, он прав. Спецназ потом затаскают по начальствам и будут выписывать штрафы за неисполнение обязанностей. Блядь. — Я спускаю курок на счёт три, если продолжу видеть вас здесь! Раз! — Акутагава! — Чуя замирает на секунду, но тут же начинает отходить. Рюноскэ за ним. Выхода нет. Машет опергруппе рукой, чтобы не стреляли. — Два! — на этом слове по заложнику видно, как он успел распрощаться с жизнью в который раз. Жмурится, поджимая губы. Ну всё, это конец. Хоть смерть не мучительная. — Три! Выстрел сокрушает стены и оглушает на некоторое мгновение. Чуя прикрыл уши, Акутагава пригнулся, полицейские окружили банк снаружи, ожидая. Слышно, как падает тело. Слышно, как кто-то вскакивает с места. Рецидивист лежит на полу, оглушённый прикладом, и позади него стоит майор Дазай в окровавленной рубашке, держа в руке пистолет. Не свой, а выуженный из кобуры выхлестнутого лично им ещё до облавы спецназа преступника. Рубашка в дырах, да, но кровь и красная краска — вещи абсолютно разные. Шарики с красящим веществом только синяки оставляют, но никак не ранят. На то и был расчёт. — Чуя, хороший мальчик, — Дазай подходит к спецназовцу, потянув руку и похлопав того по голове, а после ловко увернувшись от удара локтем по солнечному сплетению. — Э-эх… Каюк рубашке, — он вздыхает как ни в чём не бывало, хрустнув затёкшей шеей и осматривая себя. — Уже четвёртая испорченная рубашка за этот месяц! — О мозгах своих испорченных побеспокойся, имбецил, — Чуя расслабленно выдыхает, видя живого заложника и устранённую проблему. — Что ты со своей формой делаешь, я не пойму? Жрёшь её, что ли? Или полы ею вытираешь, раз так часто портишь? — они уже многократно проворачивали этот трюк, чтобы окружающие верили в смерть от пуль полицейского под обстрелом, когда «пулями» были лишь красящие шарики, заряженные перед настоящими патронами, а потом тот оживал в самый подходящий момент и заканчивал последние штрихи. Корректировал, так сказать, грубую основную работу. — Фуражки нет, так башка совсем теперь пустая. — Кто бы говорил, — Осаму зевает и отбрасывает пистолет. Тот, что выстрелил, прошёлся по касательной и задел только напольный горшок с цветком, подле которого сидели остальные заложники. Под действием адреналина все четверо выбежали наружу аккурат в руки скорой помощи. — У тебя голова вообще отбитая, Чуя-спецназ-метр-шестьдесят-Накахара. — Что это у тебя в руке? Откуда спиздил? — Накахара прищурился, подходя и желая выхватить, но Осаму вовремя отскакивает, поднимая руку вверх — Чуе нужно подпрыгнуть, чтобы достать, и, будь это не майор, он бы просто прострелил издёвщику коленные чашечки. Дазаю просто повезло, что спецназовец работает с ним вместе и несёт уголовную ответственность за причинение вреда своему коллеге. — Аккуратнее, грубиян! — Дазай фыркнул, придерживая увиденное Накахарой двумя пальцами. — Неужели не видишь? Ты искал эту вещь у каждого преступника. — Ёб твою мать! — Чуя вскрикнул, отскакивая едва не на два метра от смертника, и хватается за гарнитуру: — Код десять-тридцать-четыре! Десять-тридцать-четыре! Всем покинуть здание! Спецназовские сапёры в чёрной одежде замелькали за витринами, и среди толпы пробился один из полицейских в белой форме — Эдогава Рампо-кун. Детектив и мозговой центр в одном лице мгновенно подлетает к майору, в прыжке выхватывая пульт управления из чужой руки и останавливаясь, тут же выуживая из нагрудного кармана перочинный нож. Чуя только успевает схватить майора за рукав, вытаскивая из заминированного здания практически на пинке, когда тот спотыкается. Обезвреживание дистанционного пульта управления лучше доверить профессионалу, пока этот дилетант без фуражки не возьмётся перегрызать провода. Минуту царит молчание. Сейчас всё или взлетит на воздух, или никому в рай дорога ещё не заказана, и все дружно охают, стоит из разбитой витрины вылететь маленькому разобранному пульту. Провода перерезаны, кнопка полностью дезактивирована. Старший лейтенант Рампо-кун отряхивает руки, показываясь на свету. — Осталось найти заложенные взрывчатки, — Эдогава пропускает вперёд спецназ с собаками. — Они, конечно, не взорвутся, — полковник Мори выходит из машины, подходя к своим подчинённым, и Чуя, заметив его, отдаёт честь, — но по четыре килограмма тротила держать в центральном банке на каждом углу я крайне не советую. — А можно мне забрать хотя бы парочку килограммов? — Дазай, видя начальника, вроде совершенно спокоен, а вроде и как-то машинально зашёл за спину Чуи. — Я чувствую, они мне пригодятся для менее болезненной смерти. — Накахара-кун, будь так добр, ударь своего сослуживца по затылку, — Огай только сложил руки на груди. Он не только начальник спецназа, но и заведует полицией на особо опасных вызовах. Полковник Юкичи остался в департаменте — он полностью ответственен за полицию. — С превеликим удовольствием! — За что?! Накахара резко разворачивается, быстро наклоняясь корпусом вниз и замахиваясь ногой в тяжёлом ботинке, целясь точно в голову Дазая, но тот моментально приседает и уходит от удара. Годы спарринга не прошли даром. — Зря пытаешься увернуться, майор, — полковник спецназа потирает пальцами глаза, нахмурившись. — Все те звёзды, которые бы ты увидел в глазах, ушли бы с твоих погон, так что в твоих интересах было потерять сознание и не увидеть ничего. — Мори-сан, Вы ужасно несправедливы к тому, — Осаму ушёл вбок от удара по лицу рукой, — благодаря кому, — тут слова оборвались — удар в живот тому поспособствовал, и майор, согнувшись, закашлялся, зато Накахара, хрустнув костяшками, успокоился, — …б-благодаря кому вся операция прошла успе- кха, успешно. — С таким же успехом ты мог не только всё сорвать, но и дать преступникам уйти, и позволить заложникам погибнуть, и зданию дать подорваться, — Дазай жмурится, вытирая рот и пытаясь вдохнуть полной грудью, потирая ушибленное под рёбрами место. — Это неповиновение приказу. Что за своенравство? — Но ведь всё прошло хорошо? — Осаму машинально отходит на шаг, когда рука полковника, стоящего рядом, потянулась к его полицейскому значку на груди. — Нет-нет-нет. Смотрите на всё оптимистичнее, шеф! — Я рассмотрю приказ о твоём увольнении, майор, — Огай только вздыхает, отворачиваясь, и Дазай расслабляется: он слышит эту фразу до трёх раз в неделю, но тем не менее остаётся лучшим работником месяца. Каждый месяц. Имея кучу штрафных санкций и ночных дежурств за свои косяки. — Я надеюсь, его можно будет прогнать из участка ссаными тряпками, полковник? — Чуя перезарядил свою винтовку, поставил на блок и закинул в чёрную спецназовскую машину — этакая «буханка» в простонародье. — Накахара-кун, будь осторожнее со словами, чтобы не вылететь из спецназа следом за твоим напарником. — Молчу-молчу, Огай-доно, — Чуя похрустел костяшками кулаков, хрустнул шеей и сел в машину на водительское сидение, оставляя дверь открытой. Акутагава, зашедший минутами ранее в полуразгромленный банк, только-только вышел из здания, кинул в руки Осаму его потоптанную и порванную фуражку и сел в машину рядом следом за коллегой. Дазай лишь фыркнул, отряхивая головной убор и скептически на него смотря. Эх, зашивать придётся. Несколько оперативников с двумя овчарками садятся в другую машину вместе с усаженными в неё преступниками в наручниках — получили приказ от полковника на сопровождение задержанных. Того, которого оглушили при задержании при попытке пристрелить заложника, майор скрутил сам, с каким-то садистским наслаждением надевая на него наручи и отдавая в руки операм. Он сидел теперь в самом углу напротив оперативника в синем камуфляже, маске и с собакой и, кажется, всё ещё приходил в себя после удара по затылку. Ничего, ещё успеет отдохнуть. Ему светит как минимум пятнадцать лет отдыха строгого режима в местах тёплых, сытных и не столь отдалённых. Майор обязан проследить за наполнением кузова машины и отдать приказ на выезд в участок, потому подходит к открытым дверям, заглядывая внутрь и глазами пробегая по всем задержанным, ловя на себе удивлённые их взгляды — конечно, нечасто застрелишь легавого, а он потом внезапно встаёт на ноги и контролирует твой последний выход на свободу в окровавленной и рваной рубашке со следами от пуль на ткани. Дазай, погладив между ушей сидящего подле полицейского пса, только усмехается. — Удачи в Гуантанамо, ублюдки, — он с громким хлопком закрывает двери, отойдя в сторону и махнув в боковое зеркало водителю, сигнализируя жестом, что тот может двигаться. Машина уезжает, исчезает за поворотом, как и светлое будущее сидящих арестованных в её кузове. — Я доложу о деталях операции полковнику Фукудзаве, — Мори отошёл к машине спецназа, становясь в неё одной ногой и доставая телефон. — Дазай-кун… — он тяжко вздыхает, произнося фамилию подчинённого, глядя на него и обречённо прикладывая руку к лицу. — К сожалению, ты остаёшься за старшего. На этом работа спецназа окончена. — У меня складывается ощущение, что Вы, полковник, мне не доверяете, — Осаму надел на голову свою потрёпанную фуражку и смотрится теперь в боковое зеркало спецназовской «буханки». Любуется собой любимым, не иначе. Кто здесь хороший мальчик? Кто умница? Кто снова красиво завершил опасную операцию и отправил преступников за решётку? Конечно же Дазай. — Твоя рубашка в крови, фуражка изорвана, ты сам побит. Как ты думаешь, Дазай-кун? — параллельно с этим полковник касается пальцем гарнитуры за ухом. — Опергруппа, по местам, мы уезжаем. Как только все оперативники, выбежавшие с места преступления, быстро и строем загрузились в машину с собаками, Мори выглянул, обращаясь к Дазаю: — Постарайся не сделать ничего лишнего, — Осаму глянул на него через плечо и снова повернулся к зеркалу. — Я надеюсь, майор, ты не хочешь оставаться и на второе ночное дежурство подряд без выходного дня. Машина отъехала слишком резко, и на мгновение Дазай подумал, что это несчастное зеркало врежется в него и останется в его зубах. Он заметил краем глаза, как победно ухмыльнулся Накахара за рулём, стоило тому отскочить от машины, побоявшись быть раздавленным колёсами. Рыжий сучонок. Объединить спецназовца и майора полиции в напарники было решением сложным, но интересным. Вернее, для начальства отдать такой приказ несколько лет назад не стоило практически ничего, и сложным это решение было именно для тех, кого в напарники объединили: Накахара и Дазай ещё в академии подготовки будущих стражей порядка постоянно собачились друг с другом и не давали друг другу житья, соревнуясь едва ли не насмерть исключительно между собой, будь то сдача норматива или обыкновенный тест на профпригодность, и не дай бог кому-то из них написать на балл выше другого — это дуэль без секундантов и правил. Оба часто получали выговоры за своё поведение, получали угрозы исключения из академии, даже отстранялись от занятий пару раз за настоящие драки, но всё закончилось, когда финальный тест определил одного в спецназ, а другого — в городскую полицию. Казалось, что они были ужасно рады разъединению первые месяцы работы в одиночку и со своими новыми коллегами, рады первым удачным заданиям и вызовам: Дазай был даже не против заполнения долгих и нудных кип отчётов первые недели, он втянулся в жизнь полицейского участка, Накахара же кайфовал от адреналина в крови, участвуя в задержании вооружённых группировок и командуя целым взводом, вламываясь через окна в помещения с заложниками и стреляя на поражение после приказа об этом. А потом… А потом глава спецназа и полковник полиции просмотрели характеристики свои подчинённых и в одно прекрасное утро, собрав всех в центральном офисе полиции, огласили вердикт насчёт напарничества старшего прапорщика Акутагавы с прапорщиком Накаджимой и младшего лейтенанта Дазая с лейтенантом Накахарой. И с этого момента начался лютый ад. Он и не заканчивался, Чуя просто смирился со своей участью, а Дазаю было весело каждый раз находить те ниточки, за которые можно подёргать, чтобы вывести спецназовца из себя. Словно годы в академии никуда и не уходили. Каким бы имбецилом Накахара не считал Дазая и каким бы дураком с отбитыми мозгами не называл Осаму майора Чую, они в любой момент встречи работали слаженно, словно обладали экстрасенсорными способностями и согласовывали действия того, что ещё даже не произошло, но случится в скором времени, как, например, сегодня: спецназовец понятия не имел, что задумал этот мудак в полицейской форме, но точно знал, что задумал этот мудак что-то хитрое, изощрённое и определённо решающее остальной исход событий. Его как главное действующее лицо всегда нужно выхлестнуть первым, чтоб не успел делов натворить, ублюдок конченный, господи, за что только рождаются такие криворукие и змееязыкие. Чуя, сидя за рулём и держа его одной рукой, спустив вторую из окна, думал, чем могло бы обернуться то, окажись пульт управления взрывчаткой в руках того задержанного, которого внезапно оживший майор оглушил сзади. Это же была бы катастрофа! Как бы Накахара порой не злился на чрезмерную выёбистость этой хитрой жопы в белой фуражке и с погонами на плечах, он признаёт, что у того в черепной коробке кроется разум гениального стратега, считающего ходы всех наперёд и в разных направлениях. Правда, этот гений иногда томится в ожидании работы, потому суёт нос не в своё дело и не в свои кабинеты и зачастую получает по зубам. Чуя, конечно, всегда уверен в себе, но, признать честно, он всегда в напряжении: после фальшивых выстрелов по майору он немного опасается, что одна пуля всё-таки окажется настоящей, а Дазай будет не лежать и притворяться дохлым телом, а действительно мучительно ждать, когда на него обратят внимание и окажут помощь, если не будет уже слишком поздно. Накахара и Дазай были воплощением хорошего и плохого полицейских. Ставить их в пару допрашивающих означало практически стопроцентный успех, но вместе с этим и высокий уровень стресса допрашиваемого: если спокойные и слащавые речи не напрягающегося в самом начале допроса майора на задержанного не действовали, Дазай с абсолютной похуистичностью и улыбкой на лице уступал место в комнате допроса своему напарнику, иногда добавляя масла в огонь при смене фразой: «Чуя, будь так добр, давай с этим не так, как с предыдущим, а то пятна крови под потолком уже неделю отмыть не могут». Накахара был тяжёлой артиллерией. Когда Накахара сидел в комнате допроса, тряслись даже зеркала Гезелла, позволяющие наблюдать за допросом с одной стороны и выглядящие обыкновенным зеркалом с другой. Когда Накахара допрашивал, ор и звуки драки были слышны в другом конце коридора. Когда Накахара добивался информации, нередко слышались выстрелы, и именно поэтому стены позади спин допрашиваемых уже давно были усеяны дырами от пуль. «Отвечай, сука! — Чуя ронял стул за собой, подскакивая и стуча ладонями по столу. — Сколько вас, ублюдков, было в группировке? Шесть? Семь?! Или тебя научить считать на выбитых зубах?» Дазай прекрасно знал, как Чуя в этом аспекте жесток, и потому спокойно пил чай или жевал пончик из коробки, наблюдая, как в кино, за тем, как напарник сжимает свои пальцы на шее задержанного и не стесняется орать на него в полный голос. «Тебя никто отсюда не вызволит, ты, сучий смертник! — обычно после этого следовал удар ладонями об стол прямо перед задержанным. — У тебя теперь до конца жизни небо решётчатое, так хули ты ломаешься?! Говори, почему убил, и чтобы правдоподобно! Не слышу, блядь! Говорить разучился? Вытащить тебе язык щипцами? Говори! Говори! Говори!» Если задержанный дёргался так, что падал вместе со стулом на пол, в это время обычно заходил Дазай и учтиво просил Чую идти и отдохнуть, мол, отдай мне несчастного, он всё уяснил. Накахара после поднимал за воротник любого со стулом вместе и молча уходил, три дня опосля допроса леча хрипы в горле и сорванный голос. Тактика хорошего и плохого полицейских действовала безотказно: после зашкаливающего уровня стресса даже самые несговорчивые сознавались. Те, что послабже, обычно воришки да домушники, могли всплакнуть, и тогда Дазай, садясь на место Чуи, вкрадчиво и с улыбкой советовал им успокоиться и рассказать всё, как было, пока предыдущий оратор от слова «ор, боль и слёзы» не вернулся. Многие знали, что так, как делает спецназовец, делать нельзя, это даже преследуется по закону, но в случае убийц, маньяков и насильников на такие методы закрывали глаза. Фукудзава-доно тоже был не без греха. «Чуя-ку-ун, тебе бы работать в Чёрном Дельфине, — майор стоял на общей кухне и заваривал напарнику горячий чай, чтобы у того в горле не першило. — Твои методы допроса очень там пригодятся». «Отвали, — хрипел, как астматик, спецназовец, кашляя в кулак и точно зная, что не будет говорить вообще ещё дня два или три. — Сам мямлишь с ними и сюсюкаешься, кха, как в детском саду, ничего, кха, не можешь без меня, так завали, кха, ебало». Полицейские закончили с местом ограбления только к вечеру. Опись испорченного имущества, допрос освобождённых заложников о преступниках и состоянии здоровья, опрос очевидцев, поиск улик, снятие отпечатков — мало ли, упустили какого хорошо замаскированного подельника. Дазай уже порядком изнылся и последние часа два просто сидел в машине с открытой дверью, держа блокнот в руке и уже не записывая важные сведения, а рисуя собачьи головы и морды. Одну особо злую собачью голову с оскалом и в шипастом ошейнике он подписал Чуей и тупо лыбился с такой пакости минуту или две, думая, какой же он остроумный. — Капитан! — Дазай окликнул проходящего мимо Накаджиму, парня, на четыре года его младше, с неестественно белыми волосами и неаккуратно отросшей прядью чёлки с правой стороны лица. — Ты закончил? Нам пора ехать, отчёты по делу сами себя не напишут. — Дазай-сан, — Накаджима Ацуши-кун, повернув голову на голос высшего по званию, подошёл ближе, складывая чемодан с уликами на сиденье машины с другой стороны, обойдя её. — Вы ведь не будете ничего писать ни сейчас, ни на ночном дежурстве, верно? Вам некуда торопиться. — Ты никогда не ценил меня как коллегу, — Осаму специально тянет обиженным тоном, откидываясь спиной на задние сиденья и ложась головой на чемодан, смотря на капитана снизу вверх. Накаджима в его глазах стоит вверх тормашками, и от этого Дазай улыбается — его длинные ноги стоят на асфальте с той стороны, с которой он сидел. — Вы не пробовали переодеться? — на лице у Ацуши на секунду показалось недоумение. — Не очень вы выглядите как-то в окровавленной рубашке, да и… — И в моде ты тоже ничего не понимаешь. Представляешь, вот ночью захочет кто-то выбраться из камеры, а ему навстречу в тёмном коридоре появляется убитый полицейский. Сам попросит запереть его за решёткой от меня подальше! — майор смеётся. — Нужно думать обо всех минусах положительно. — Я не могу думать о голоде в положительном ключе. Я не ел с утра, — капитан вздыхает и садится спереди, открывая дверь, на водительское сидение. — Можно мы уже поедем? Фукудзава-доно звонил Рампо-куну двадцать минут назад, спрашивая, почему нас ещё нет на участке. — Ах, так вот почему у меня телефон вибрировал в заднем кармане… — Осаму выпрямился и перелез на сиденье рядом с водительским через салон, игнорируя открытые двери. — Скажу, что работал в поте лица и не слышал звонка. — Последние два часа Вы не выходили из машины. — Я совершал очень тяжёлую умственную деятельность! От такой нагрузки ноги сами не держат. — А я думал, что Вас ноги не держат, потому что майор Накахара-сан ударил Вас в живот несколько часов назад со всей силы. Поразительно, что Вы на ногах стоите. — Годы тренировок, Ацуши-кун, годы тренировок, — он потягивается руками вверх и закидывает их за голову. — Ладно. Я скажу участковым патрулировать опечатанную территорию, вернусь, и можно будет ехать. — Дазай-сан! — голос капитана застал майора прямо на выходе из машины, и тот снова пригнулся, кладя руку на крышу и вопросительно вскидывая бровь. — Мы заедем по дороге куда-нибудь поесть? У меня желудок скоро в трубочку свернётся, если я не поем. — Я не думаю, что Фукудзава-сан будет рад нашей задержке, Ацуши-кун. — В одном из кафе по пути в участок есть блюда с крабами. — …А знаешь, твоя идея весьма неплоха. Постой тут минут пять, я скоро. Дазай казался безответственным. На первый взгляд каждому приходящему в участок, будь то гражданский или представитель других следственных органов, майор виделся безрассудным лентяем с хорошо подвешенным языком и совершенно ничего не боящимся, никого и ничего: он зачастую сидел за своим столом, закинув на него ноги и откинувшись на стуле слегка назад, закинув за голову руки или вовсе сложив их на груди, а лицо прикрыв газетой — «Я не сплю, я тщательно анализирую документ глазами!»; иногда он держал во рту пончик, или пластиковую вилку, или ручку, забывая, что у него во рту что-то есть, и долго ходил в таком виде по участку, пока в голове не щёлкало; вечерами можно было увидеть, как майор, подперев подбородок рукой, сидит за столом и льёт кипяток из чайника в открытый ящик стола… Не было видно, что в ящике стоит заварной бич-пакет, зато создавалось ощущение, что правоохранительные органы работают за простое человеческое «спасибо», не имеют своей жилплощади и вынуждены делать раковины для умывания из ящиков стола. Или древесину заваривать, чтоб размягчить и зубам не больно было… Чёрт их, полицаев, разберёт. Дазай был самым исполнительным из всего полицейского состава, и раскрываемость им одним криминальных дел близилась к девяноста пяти процентам. Никто не знал, как он это делает, но он делал это каждый, каждый, каждый, мать его, раз — рушил шаблон о своём распиздяйстве в считанные мгновения, когда называл убийцу или находил улику в самых неожиданных местах. Старожилы уже смирились и не удивлялись, что молодой майор крайне одарённый и перспективный работник, стопроцентно будущий генерал-майор, если не выше, уже через несколько годков; новички же стажёры, наоборот, сначала не воспринимали майора как наставника, скорее, как просто слишком привлекающий к себе внимание объект, и считали его немного, возможно, того, но стоило им услышать от полковника или от окружающих то, что майор — лучший работник, обязательно находился кто-то из толпы, кто, вопросительно вскинув бровь, указывал на сидящего с закинутыми на стол ногами и спящего майора Дазая и спрашивал: «Вот он? Серьёзно? Он же ничего не делает всё то время, пока мы здесь, а мы здесь уже, чёрт возьми, вторую неделю отрабатываем практику!» Гениальный ум плотно засел в теле лентяя и пиздабола, и в нужные экстренные моменты майор сам работал похлеще любой поисковой собаки в самые короткие сроки, а во все остальные же рутинные остатки времени строил из себя предмет интерьера. Предположительно, горшок с цветком или тумбочку, но Фукудзава-доно почему-то всегда видел его, хотя, казалось бы, маскировка была восхитительной. Дазай часто заглядывал в крыло спецназа в офис майора Накахары, всячески его доёбывая. В основном он мог просто пройти и сесть за стол, своровав что-нибудь поесть по пути, и под этим «что-нибудь» были порой только что разогретые Чуей для себя любимого тарелки с чем-либо, из-за чего украденное оказывалось у Дазая на лице, когда Накахара замечал — а он, блять, замечал отсутствие своего обеда, — а оба оставались без перекуса. «Чу-уя на сене! — ныл Дазай, отмывая в уборной лицо от остатков лапши или что там на обед у напарника намечалось. — Сам не ест и другим не даёт!» «Единственное, что я могу дать тебе, это ботинком по ебалу», — огрызался Накахара, внезапно появляющийся в дверном проёме уборной, хватающий за волосы и начинающий топить под струёй воды, вот только незадача — Дазай даже не сопротивлялся. Он ныл ещё больше, если Накахара его «недотапливал». «Почему ты никогда не доводишь дело до конца?» — Осаму встряхивал головой, садился на корты и подставлял её под автоматическую сушилку рук, шумящую так, будто это не сушат под ней что-то, а самолёт прямо в участке взлетает. «Отец твой, блять, явно с твоей матерью не закончил, но почему-то ты у них получился, мудак», — в таком духе Чуя отвечал постоянно. На самом деле, Накахара, хоть и работал в спецназе и привык многое решать силой, не был груб в повседневности и старался не переносить нюансы работы на окружение и время спокойной обстановки — умел держать себя в руках и расслабляться, злясь и применяя на практике боевые приёмы только на задержании или захвате. Ему казалось просто, что, размахивая кулаками в обычной жизни вне участка и обязанностей, он нагружает свою жизнь постоянными драками, склоками, негативом, беспричинной агрессией. Ему хотелось отдохнуть. Но, сука, не в случае с этим выёбистым майором, заебавшим просто до невозможности ещё с самого первого курса академии. С ним быть спокойным невозможно, если учитывать ещё и то, что физически спецназовец развит куда сильнее — он часто укладывал Дазая одним ударом на лопатки, кидая через плечо или подсекая, оставляя лежать в недоумении, а сам уходил. Бесит. Иногда в кабинете Накахары был и Акутагава. Молчаливый напарник по спецназу был гораздо приятнее в плане общения и контактирования, Чуя разрешал себе необидно шутить в его присутствии и быть расслабленным. Рюноскэ был бойцом дальнего боя, его глазу-алмазу и меткости мог позавидовать любой, и поставить его в пару к Накахаре в спецназе было лучшим решением — Чуя хорошо дрался и многих убирал с одного удара по лицу, Акутагава же прикрывал стрельбой тыл. Напарники-силовики по части защиты друг друга, и Накахара долго не понимал, почему начальство не оставило его в покое вместе с Акутагавой и вынудило работать с самовлюблённым ублюдком Дазаем. Да, стратег и боец, лучшее сочетание, никто не спорит, но можно другого стратега, пожалуйста? Менее дебильного. Чуя искренне ненавидел шутки над своим ростом. Он виноват, в конце концов, что ли? Парень компенсировал свой недостаток физической силой и вполне себе хорошим умением убеждать после её применения, и многие зареклись акцентировать внимание на том, что спецназовец был всего метр шестьдесят с мельчайшими копейками. И зареклись практически все, кроме майора. В кабинете Накахары висела огромная карта города с отмеченными на ней маркерными кружками и крестами разными местами, и иногда Чуя просто не мог дотянуться до верха. Если рядом был Акутагава, он молча помогал после выжидания некоторых минут, и Накахару это никак не задевало — наоборот, хорошо же, не придётся тащить стул. Если же в этот момент заходил Дазай… Капитан Накаджима привык практически вжиматься в стену коридора со всеми коробками и бумагами, которые нёс, когда навстречу ему проносился майор Дазай-сан, а за ним не менее шустро мчался спецназовец в намерении если не убить, то… Нет, только убить. Майор просто мог забрать маркер из руки и поднять его вверх, чтобы Накахара попрыгал, но вместо этого получал кулаком в живот или коленом в пах. Майор мог сделать вид, что хочет сделать благое дело, и начинал обводить маркером нужное место, но подрисовывал к кружку не всегда хорошие вещи, и если это были ушки-треугольнички и глазки, а кружок становился котиком, то это просто блять спасибо, а теперь вон отсюда. Чаще всего Осаму порывался нарисовать хуй или написать какую-нибудь херню, из-за чего и огребал. Когда Накахара медленно возвращался из одного крыла в другое, своё, то Дазая, скорее всего, можно было бы обнаружить где-то в конце коридора сидящим в углу и потирающим ушибленную голову, ушибленный бок, ушибленное плечо. Иногда даже лежал. «Сломать бы тебе хребет, да срок впаяют», — сквозь зубы шипел Чуя, когда загонял того в угол и хватал за воротник, после того как мощно толкнул спиной в стену. «Ты же знаешь, что в этом конце коридора всегда мало людей?» — ухмылялся в ответ майор, явно намекая на вещи неприличные, и получал за это в морду. Потому и лежал задницей кверху, растирая лицо. Дазаю свойственно доводить дело до конца, даже если пуля прошла по касательной возле виска, полоснув по коже, и рука с простреленным плечом постепенно немеет. Он порой садился в машину к капитану Накаджиме совершенно спокойно и отключался по дороге, когда при свете фонарей капитан краем глаза замечал расползающееся алое пятно на плече или в колене. Ему было нормально расхаживать в рваных или окровавленных рубашках по всему месту преступления, если ранения или повреждения были терпимы и незначительны. Чуя не всегда выезжал вместе с Дазаем, только при опасности вооружённого столкновения, но в моменты, когда перестрелка случалась, а Дазай попадал под обстрел — на его счету он был ранен всего раз пять, — Осаму игнорировал кровотечение, заматывая рану бинтом и спокойно надевая на преступников наручники, обыскивая место преступления на наличие улик, собирая показания очевидцев. Были и такие случаи, когда при задержании майора могли ранить, и дважды случаи были довольно критические: четыре года назад мелкая дробь прошлась по брюшной полости, и, честно сказать, никто не рассчитывал на то, что старший лейтенант выживет, но долгая реабилитация и удивительная живучесть сделали своё дело — врачи говорили, что старший лейтенант обязан быстрой реакции старшего лейтенанта Накахары, подхватившего простреленного насквозь товарища и резво кинувшего того в ближайшую машину, доставив до больницы за минуты, а потом выплачивая штраф за угон чужого автомобиля и за ремонт выбитого стекла; полтора года назад майора приложили по затылку арматурой, и только чёрт, пожалуй, знает, как он выжил и не заработал никаких серьёзных кровоизлияний в мозг. Чуя никогда не говорил Осаму об этом, но, каждый раз, пока тот лежал в реанимации на искусственной вентиляции лёгких, он приходил к врачам и спрашивал, каково состояние у «вон того дохлого ублюдка». Дазай знал, что Накахара ходил проведывать его, но не говорил спецназовцу об этом. Он однажды витиевато спросил, мол, что бы Накахара делал, если бы его любимый майор погиб на выезде, но Чуя отвечал сквозь зубы, что станцевал бы ламбаду на крышке его гроба. Дазай просто знал, что хоть и бесит напарника, но тот слишком много провёл с ним времени вместе бок о бок, чтобы спокойно отпустить факт о майоре Осаму при смерти. Накахара всегда носил бронежилет сверху чёрной спецназовской рубашки, на задержаниях — шлем, но случился всего раз момент, когда его ранили: осколок неожиданно взорвавшейся бомбы пробил бронежилет со спины и вошёл рядом с позвоночником. Эффект оглушения и чрезвычайной ситуации затмили голову, и Чуя отключился сразу же. Повезло, что сверху на него ничего не упало, иначе бы карьера тогда ещё капитана закончилась, даже не начавшись. Но пронесло. Спасли. Чудом не задело важные органы, хотя Накахара и отшучивался потом, что, мол, с одной почкой же живут, так и он с одним лёгким проживёт. По сравнению с майором Дазаем Чуя просто живчик, ведь у майора бинты на руках и шее видны невооружённым глазом, и остаётся только гадать, сколько слоёв повязок скрывается под рубашкой или брюками; Накахара же скрывал любое увечье под одеждой, ненавидя показывать слабость. Когда капитан Накаджима уезжал по разрешению майора вместе с капитаном Рюноскэ, Накахара и Дазай вынуждены были сидеть в одной машине, и Чуя никогда не пускал Осаму на переднее сиденье. Обойдётся, псина сутулая. Поначалу Дазай ныл, потом привык и садился на задние места сразу и без вопросов, вот только даже драки прямо в машине на остановках перед светофором не были причиной для отмены совместного заезда в какое-нибудь кафе: Осаму был животным всеядным, потому и не особо придирался к еде, выбирая при заказе чего побольше, чтоб закинуть в холодильник потом можно было на несколько дней вперёд, Чуя же либо заказывал одно и то же на протяжении какого-то времени, распробованное и проверенное, либо выбирал достаточно долго и порой даже углублялся в состав блюд — из-за этого Осаму ныл, прося побыстрее, потому как «я тут сейчас коньки откину от голода, а ты ещё даже не определился!» После таких концертов переданный в руки Чуи как водителю заказ прилетал Дазаю в лицо. Если они парковали машину и в кафе или «Мак» именно заходили, чтоб посидеть и поесть нормально, а не жуя в дороге, то заказ Осаму всё равно прилетал ему же в морду, ведь Накахара оставался в очереди и брал первым. Всегда. Ссоры ссорами, драки драками, убийства убийствами, а ужин по расписанию и в мире, уж простите. Полицейские псы: работают вместе и друг на друге, а во время кормёжки едят мордой к морде. Времени перевалило за полночь. Осаму уже битый час смотрел в потолок, слушая биение мошки о лампу и пытаясь не заснуть. Он немного устал, но от ночного дежурства откосить не получилось: Мори-сан рассказал о неподчинении приказу Фукудзаве-доно, и теперь Дазаю дежурить три ночи подряд — проверять обезьянник, писать отчёты, приводить в порядок документацию. И ведь даже не посмотрели на то, что операция прошла гладко! Никто ведь не пострадал! Ну, кроме одного преступника. Он покоится в местном морге. Но ведь ситуация подразумевала убийство криминала! Никакие аргументы не действовали, Дазай даже одну ночь себе никак не скостил — три и точка. Придётся заныкаться под стол днём и вздремнуть пару часов, закрывшись в кабинете и делая вид, что он пуст. Осаму уже так делал. Проспал один раз весь день и чудом избежал внимания к своей персоне, зато потом жутко болели спина и ноги из-за согнутого состояния под столом. Может, пройтись по залу с задержанными за решётками, постучать палкой для приличия по прутьям, зайти сюда и завалиться спать? Похер на эту документацию, когда хочется поцеловать подушку. Светлый и обычно шумный отдел тих и тёмен. Осаму даже не закрывает свой кабинет, выходя из него, потягивается руками вверх, звеня нацепленными на пояс наручниками, зевает и направляется к задержанным. Так-так-так, кто тут у нас? Бунтарь-пьяница, устроивший поножовщину у бара, благо что без летального исхода; лихач, проехавший с бешеной скоростью по неположенной трассе и сбивший домашнюю собаку; чудесный тихонький мальчик-наркоман, сидящий в углу своей камеры и покачивающийся из стороны в сторону, обхвативший колени и следящий за скачущими по стенам единорожками. Ну пусть следит, пусть, зато не орёт! Пай-мальчик. Чудесный. Дазай зевает снова, проходя мимо решёток и заглядывая в каждый отсек, наблюдая злобные взгляды на свою персону и парочку средних пальцев. Ух, какие агрессивные щеночки! Осаму лично закинул вот этого торговца наркотой за шиворот в машину, так сидит уже третий день и не рыпается. Вот эти нарколыги всей своей честной компанией ошивались подле магазина, слившись на передаче плана подосланному капитану Накаджиме в толстовке и без формы. Ой, вот этот вообще прелестный: зоофил. Пытался изнасиловать свою собаку, но та едва не откусила ему причиндалы. Почти несчастный случай, если бы не очевидцы-пацаны. Капитан Ацуши был послан купить помощникам какой-нибудь сладкой хрени в благодарность, пока майор вызывал скоряков на их карете вместе с выездными ветеринарами. Эта сука, как выяснилось, сильно пострадала, а вот с собачкой всё было в порядке. Майор не смог пройти мимо, потому подошёл к решётке, стукнул жезлом по прутьям и улыбнулся: «Ты только на луну не вой сегодня, дай выспаться своим товарищам по несчастью». Ох, а вот этого амбала задерживал Накахара. Ну, как сказать, задерживал… По подозрению в готовящемся теракте. Чуя налетел на него со спины и вдарил прикладом винтовки по затылку, вжимая голову ботинком в асфальт, хотя амбал был выше ростом и шире в плечах раза в два. Чуе его рост не помеха, правда. Дазай сам убеждался в этом и не раз — Накахаре плевать, кого и как бить, он уложит любого в любом количестве, только прикажи. Машина. Машина, которая порой устаёт так, что спит лицом в стол, а просыпается укрытой полицейской курткой или пледом. Дазай обнаруживает эту куртку аккуратно сложенной под своей дверью каждый раз, но никогда в своём кабинете. Свет в блоке задержанных не выключается. Майор здоровается с охранником на посту, желает доброй ночи, бросает взгляд на камеры наблюдения и разворачивается к своему кабинету, насвистывая что-то под нос. У него немного побаливает под рёбрами — там, куда Чуя намедни въебал ему по приказу Мори-сана, и там же красуется сейчас синяк размером с половину кулака. Дазай потирает ушибленное место, жмурится и шагает по коридору дальше, неспешно поднимается по лестнице, крутит связку ключей на пальце. Голод его не мучает — они вместе с капитаном Накаджимой заехали после обследования места преступления в ближайший «Мак», и если капитан старался есть побыстрее, чтоб не задерживаться более чем минут на двадцать, то майор никуда не торопился вообще: смысл стараться быть паинькой и хорошим полицейским, если штрафа в виде ночного, а то и нескольких ночных дежурств не избежать? Сгорел сарай, гори и хата. Дазай не воспринимал никаких штрафных санкций всерьёз, выкладываясь на полную только на выездах и пиная хуи на рабочем месте в участке. На нём — полный отчёт по сегодняшнему теракту, благо что не состоявшемуся, и желательно до завтрашнего утра, вернее, до прихода полковника Юкичи, но вполне естественно, что Осаму даже не собирается садиться за него. С его самооценкой могла соперничать только уверенность в себе, и Чуя говорил, что именно из-за них, пробивших потолок, и сыплется в некоторых местах штукатурка с потолка, а не потому что покрытие хреновое. Его дуэт с Накахарой был самой странной и одновременно удивительной вещью. Сегодня они могут хотеть переубивать друг друга, и в основном это желание теплилось в Чуе раз через раз, когда рука опускалась на табельное оружие в кобуре на поясе, а завтра они будут дремать плечом к плечу в машине, если вообще кто-то один не ляжет головой другому на колени. Это получалось не специально со стороны Накахары и нарочно со стороны Дазая, который аккуратно склонял голову Чуи себе на плечо, если тот засыпал, а потом наигранно удивлялся и говорил вещи вроде: «Вот видишь, на самом деле ты чувствуешь себя в безопасности рядом со мной, если спишь в моём присутствии!» Но получал в ответ удар локтем в бок. Скотина пидрильская, лишь бы вогнать в неловкое положение. Накахара вообще слыл прилежным работником без всяких штрафных санкций в своём личном деле, его даже подопечные любили, у коих он был наставником — жёсткий, но умеющий доходчиво объяснять без крика; грубоватый, но понимающий; искренне гордящийся успехами рядовых и младших сержантов, показывающий боевые приёмы на живом объекте в виде майора Осаму, выволоченного в комнату тренировок за шиворот из своего кабинета. Дазаю просто нельзя никого доверить: он или уйдёт полностью в свою работу и забудет, что должен инструктировать, или научит какой-нибудь херне, рассказывая байки из повседневной жизни в участке и ничего по делу. Фукудзава-доно давно понял это и перестал поручать майору воспитание рядовых, а понял он это тогда, когда вместо отчёта по работе наблюдателями на задании каждый из них пригнулся, накрыл голову руками, выкрикнул «Я в домике!» и спрятался за ближайшими предметами интерьера, один даже бездвижно встал за жалюзи на окне, игнорируя то, что ниже пояса его прекрасно видно. Работа Дазая, видно невооружённым глазом. Осаму потом вынужден был переучивать рядовых на добровольно-принудительной основе без всякой надбавки к зарплате, зато после инцидента вообще перестал видеть себя в графе руководителя будущих оруженосцев. Бог отвёл. В коридоре тускло горел свет только в самом его конце, и светлая жёлтая полоска из-под одной из дверей в спецназовском крыле выбивалась из общего мрачного фона. Дазаю не нужно долго думать, чтобы сходу определить, кому принадлежит этот кабинет по правую сторону с третьей от лестницы дверью — однажды Осаму повесил на неё купленную в зоомагазине табличку «Осторожно, злая собака» и уже через двадцать минут встретился с ней лицом к лицу в прямом смысле, когда её же с размаху прилепили ему на лоб. Табличка, правда, на следующий день появилась на двери снова, и уже вечером Осаму понял, почему вслед ему многие хихикали на протяжении всего дня: табличка обнаружилась прицепленной к его спине. Он выждал тогда дня два и приклеил эту табличку на дверь чужого кабинета на суперклей, чтоб село намертво, вот только месть себя долго ждать не заставила: вместо отодранной с двери таблички, так, к слову, и оставшейся на ней по сей день, Дазая просто приклеили суперклеем к его стулу. Накахара даже не скрывал, что это сделал он, и долго угорал над голубыми трусами с узорами крабов на майоре, когда тому пришлось выползать из штанов, чтоб отодрать их от стула без повреждения своей задницы. «Я откушу тебе лицо, если посмеешь подкинуть мне под дверь собачью игрушку», — после этого Накахара подпрыгнул на месте и клацнул зубами прямо перед носом, рыкнув и уходя к себе. Штаны было жалко. Дазай решил не рисковать больше. К чему рисковать, если «Осторожно, злая собака» так и красуется на двери Накахары? Это же идеально. Майор тихо подходит к приоткрытому кабинету, пихает звенящую связку ключей в карман и, бесшумно толкнув дверь, просовывает голову в проём, заглядывая внутрь. Чуя мирно спал за своим рабочим столом, сложив голову на лежащие на столе руки, и, если честно, его рыжей башки даже видно не было за кипами бумаг. Накахара дышал бесшумно, будто не дышал вообще. Дазай умел вести себя тихо, потому без единого звука прикрыл дверь, оказываясь на территории агрессивного зверя. Здесь темно, лишь горит жёлтая лампа на столе, даже окна не открыты, чтоб проветривалось, прикрыты жалюзи. Как оказалось, рядом с руками Чуи стояла его большая чёрная кружка с надписью белыми буквами «Я твой босс, сука» и недопитым кофе из автомата в ней. Иронично. Видимо, кофеин не подействовал. Разве Чуя должен был оставаться сегодня? Осаму смотрит на стену, вглядываясь в календарь с обведёнными красным датами — график дежурств. Да нет вроде, сегодня число чистое, никак не выделенное. Неужели Накахара просто уснул перед уходом домой? Это ж сколько он тут спит? И никто не разбудил? Как интересно, однако, действует на людей табличка, оповещающая о злой собаке, на двери. Чуя спит здесь уже часа четыре, не меньше. Неудивительно, его вызвали с утра на вооружённое ограбление банка прямо с ночного выезда в другом конце города, на котором тот был с полудня предыдущего дня. Бедняжка, ага, колыбельную только спеть осталось. Дазай, тихо склонившись и положив ладонь на спинку стула, на котором Чуя и сидел, сначала смотрит на его спящее и умиротворённое лицо, а потом тишайшим шёпотом зовёт его по имени. Не отозвался. Спит крепко. Признать честно, Осаму уже не мог представить своей день без доёбов спецназовца. Капитана Накаджиму троллить было слишком аморально, он ведь казался таким неиспорченным и совершенно не циничным — как наступить на хвост котёнку. Капитана Акутагаву Дазай откровенно не любил — Рюноскэ был его самым первым «оруженосцем», пробным вариантом, проходняком, и Осаму был наставником для него довольно жёстким: не жалел в спаррингах; требовал выкладки на полную силу и не брал во внимание погоду, здоровье, обстоятельства, недавно перенесённые ранения; оставлял на ночные дежурства или намеренно отпускал одного на задержание; никогда не хвалил — ещё самооценку себе до небес поднимет от похвалы, зазвездится и провалится; а в один прекрасный день просто отказался быть его руководителем. Рюноскэ достаточно долго был один на серьёзной работе: его просто бросили, и никаких приказов от начальства не поступало. Майор просто-напросто игнорировал его, избегал, прямо просил уйти и заниматься своими делами, ведь тот, по его словам, может уже и сам справиться со всеми обязанностями. Ему было плевать на регламент, плевать на правила. Акутагава долго думал тогда, что чего-то не понимает, и поэтому не пытался протестовать. Кто он для протеста? Всего лишь младший сержант? Проще уволиться. Когда спустя пару месяцев нынешний капитан увидел Дазая в паре с Накаджимой таким милым и мягким наставником, он еле сдержался, чтобы не выстрелить в бывшего инструктора. Акутагава был для него черновиком. После постановления о том, что Рюноскэ переходит под руководство Накахары Чуи, стало немного легче, но до сих пор, уже по прошествии нескольких лет, Осаму ловил на себе волчий взгляд своего первого подчинённого. Ну, с кем не бывает? Это взрослая жизнь, а не академия, давай выкручивайся. Майор же постоянно выкручивается из ситуаций, когда ему грозит либо увольнение, либо натуральные пиздюли. Чую легко вывести из себя, но тем не менее он как и ударит, так и вытащит из любой задницы, серьёзно, не требуя ничего взамен и вообще считая это чем-то не выходящим из ряда вон. Он никогда не станет спасать того, кто является закоренелым преступником или просто плохим человеком, кто ненавидит лютой ненавистью его как представителя закона и кого ненавидит он — на таких у Накахары чутьё, как у любой собаки, — но вместе с этим он продолжает вытаскивать напарника из любой передряги и прикрывать его спину, пока тот прикрывает его. Их работа всегда синхронизирована и слажена, даже если они не сговаривались насчёт действий друг друга и даже если их бросило в самую гущу событий по разные стороны друг от друга; Дазай назовёт мудаком и слизняком, но прострелит голову тому, кто посмеет подкрасться к напарнику сзади, пока тот смотрит на майора. Дазай никогда не скрывал, что без Чуи ему скучно, и потому ходил к нему даже тогда, когда тот лежал на больничном со сломанными конечностями или в перевязочной с ранением. Он говорил прямо: «Мне скучно! Развесели меня!» После этого, правда, получал чем-нибудь кинутым в лицо. Работа закалила их. Работа в полиции не подразумевала никаких нежностей или ласковых слов, но… Когда Накахара стал частью каждого дня в повседневности, будь то захват, простой выезд или офисные будни, Дазай не стеснялся делать такой вид, будто они больше, чем друзья. Поначалу Чуя не реагировал — намёков не понимал просто. Потом реакция была излишне бурной — в какой-то момент ударил так, что Осаму в лицевой хирургии вставляли свёрнутую ударом кулака челюсть на место. Потом огрызался и злился, не подпускал к себе, не терпел никаких шуточек в свой адрес и двусмысленных фраз. А потом, года два назад, когда Чуя собирался на служебно-своей машине домой, с ним увязался Дазай. Мне, мол, по пути, подкинь, напарничек, за просто так, а я тебе слово доброе скажу! Вот только слова доброго не было. Накахару, пребывающего в хорошем настроении, под звуки музыки с радиостанции заговорил на какую-то тему Осаму, а затем воспользовался размягченной обстановкой и, как ребёнок, поцеловал в щёку. Чуя был настолько ошарашен, что, заикаясь, произнёс только: «Д-дурак!» Шучу, блять, они взрослые серьёзные мужики, будьте реалистами. Чуя был настолько ошарашен, что по какому-то инстинкту мгновенно заломил Дазаю руку за спину и чуть не выпнул из машины на полдороги, разрешив доехать до дома спустя пятнадцать минут уговоров и пробежечки за автомобилем только на заднем сиденьи и в абсолютной тишине. Почему-то Накахара не был слишком удивлён, от майора Осаму можно ожидать любой хуйни, но это был просто, нахуй, край. Парень ещё неделю с напарником не разговаривал. Но рыжий майору нравился. Уже достаточно долго. Просто не существует способа донести такому человеку о личинках капустниц и монархов в животе где-то под желудком. Дазай давно заметил бледные веснушки на щеках Чуи. Бледные-бледные, еле видные, под глазами, но они есть, и при открытии такой забавной вещи становится достаточно весело: подумать только, грозный спецназовец с голубыми глазами и веснушками! Прелесть. Правда, прелесть эта может вырвать позвоночник голой рукой и глазом не моргнуть, но Осаму уже давно не ходил по тонкому льду — он скакал по нему в тяжёлых камелотах и катался по нему на бульдозере, тонул по десять раз на дню, всплывал и снова принимался за своё. Волосы спецназовца тоже заслуживали внимания: отросли несколькими прядями до лопаток и вились у лица. Человек с такой внешностью не может служить в спецназе, но Чуя успешно занимался этим уже несколько лет. Они очень мягкие, когда чистые: Осаму пару раз дотрагивался до них, когда сонный напарник стоял на общей кухне и мешал ложечкой кофе в своём чёрном стакане, закрыв глаза и видя стоя третий сон. К сожалению, сон не мешал спецназовцу моментально реагировать и бить локтем по рёбрам, чтоб тот отстал и не трогал. Накахара не особо любил, когда его трогают вообще, а тут ещё и холодными пальцами аккуратно шеи позади касаются. Хорошо, что Осаму лежал задницей кверху и ныл, потирая ушибленный живот, не видя, как у Чуи немного поднялась температура. Или офицер покраснел не от этого?.. Майор мягко касается пальцем спавших на лоб Чуи рыжих прядей, стараясь невесомо убрать за ухо и быть тише воды ниже травы, но расчёт заведомо был провален — к спецназовцу подкрадываться нельзя. Дазай не успел сообразить: его за секунду схватили за руку, заломали и повалили на стол спиной с громким стуком, крепко прижимая одной рукой за шею. Фуражка слетела. Небо и земля перевернулись за нехуй делать, кипы документации враз слетели со стола и разлетелись по полу. Взгляд карих глаз направлен только на нацеленный в его лицо кулак в чёрной перчатке. — Дазай? — у Накахары голос охрипший и низкий. Спросонья, видимо. Оба испуганно смотрят друг на друга: Осаму не ожидал, что Чуя проснётся, Накахара так вообще в ахуе, что в это время он ещё здесь. Где он? Сколько, блять, времени?.. — Какого х… — Прекрасная реакция, — майор усмехнулся, немного отойдя от шока, и приподнялся на локтях. Чуя отпустил его, приложив ладонь ко лбу и оглядевшись. Вскинув правую руку, он задрал рукав и посмотрел на часы. О, Осаму глядит на это безотрывно: ему дико нравятся кожаные ремешки часов на крепких мужских руках. Эстетично. Красиво. Заводит. — Твою же мать… Почему меня никто не разбудил? Рюноскэ, твою ж за ногу… — Накахара явно злился бы, если б не был сонным, и растирает виски пальцами. — Что ты тут развалился, как у себя дома? Пошёл вон. — А тебе что, жалко? — Осаму усмехнулся и только ногу на стол поставил, продолжая лежать. Даже улыбнулся. — Жадный Чуя зажал мне свой стол. — Я тебя сейчас наручниками к чему-нибудь прицеплю и сделаю из тебя комнатное растение. Всё равно ко мне почти никто не заходит, а пару раз отпинать тебя — перестанешь подавать голос и просить о помощи, — Чуя хрипло огрызнулся, повернувшись к окну и подойдя к нему, немного раздвинув пальцами жалюзи и всмотревшись в ночь: жёлтые фонари светили во тьму, проехала одинокая машина, улица снова затихла. — Офицер, я требую пересмотра дела по моему аресту, — Накахаре не нужно оборачиваться на горе-напарника, чтобы знать, что тот лыбу тянет на своей роже. — Ничего не буду говорить без своего адвоката. — Но без адвоката ты по жизни всякую херню несёшь. — Я буду жаловаться на отсутствие компетенции на допросе в вышестоящие инстанции. — Хуянции. Завали ебало, голова трещит от тебя, — Чуя только хмурится, перестав фокусироваться на окне, глядя в пустоту и в какой-то момент неожиданно увидев своё отражение в стекле, а затем и освещённый настольной лампой кабинет, и развалившегося на его столе Дазая. Чёрт подери, как же долго придётся собирать разлетевшиеся по полу бумаги и сортировать их в правильном порядке… — Ты завалил меня на стол, так ещё и ебало предлагаешь завалить? Не жирно ли? — Дазай только хмыкнул, демонстративно нахмурившись, закрыв глаза и отвернувшись. Как жаль, что мысли Чуи на глаголе «завалить» унеслись галопом раненой газели не в ту степь за полсекунды. Он медленно обернулся через плечо, прищурившись, и Осаму, приоткрыв глаза, ловит его взгляд на себе. — Не смотри на меня крысиными глазками, Чуя-кун, твоей крокодильей морде это совершенно не идёт. — Чисто теоретически, Дазай, — Накахара нехорошо усмехнулся, и майор, не спуская с напарника глаз и приподнявшись на руках окончательно, сев на стол, склонил голову к плечу, — я не заваливал тебя на столе, — от окна до стола буквально шага два, и Чуя, оказавшись близко снова, резко упёрся ладонями в стол по обе стороны от ног майора. — Но это звучало вызовом. Накахара не отрицал, что доёбывания Дазая в какой-то момент заебали настолько, что хотелось его не то что избить, говоря, какое он ничтожество, а захотелось доказать своё доминирование более изощрённо. Нюансы нахождения в тюрьме плотно связаны с работой закона, и если уж каждый гражданский знает об этом, то каждый полицейский и подавно, ещё и в деталях, не раз слыша жаргон задержанных или заключённых, угрозы, разговоры. Когда-то давно, года два назад, в голове щёлкнула одна мысль, что, окажись Осаму в тюрьме, ему сразу бы показали, кто он по иерархии и на каком дне вынужден ползать, раз так зазнаётся, вот только в качестве тех, кто показывает это, Накахара представил себя. Эта мысль щёлкнула всего на секунду и один раз в жизни, но теперь она всплыла снова. Осаму — та ещё сука. Недоёбанная, блять, никогда не затыкающаяся и заебавшая порядком сука. — Это превышение полномочий, — Дазай прищурился, не двигаясь с места, и Чуя смотрит ему в глаза, ухмыляясь уголком губ. У него под глазами тени от недосыпа. — Я попрошу соблюдать моё личное простран- С его пояса как-то незаметно сорваны его же наручники, которые он всегда носит с собой, и теперь они же в мгновение защёлкнуты на его запястьях спереди. Осаму смотрит на эту красоту, понимая, что Чуя крайне ловок, и хмыкает. Хитрая задница. — Вот это превышение полномочий, — Накахара приблизился вплотную, вжавшись ногами Осаму в колени и толкнув его рукой в грудь. Толкнув, конечно, не так, как это подразумевается в сопливой романтике. Это, блять, тяжёлая рука спецназа, от толчка которой Дазай бьётся затылком об стол и шипит. Чуя встал теперь над ним, опираясь на руки по обе стороны от боков полицейского. — И вот это превышение полномочий. — Счётчик минусов в твоей карме сломался, майор, — Дазай встряхнул головой, понимая, что вряд ли сумеет растереть затылок, и снова смотрит в глаза. Его лицо выражает всё что угодно, только не страх или удивление. — И лицо твоё сломается тоже, как только я донесу о превышении тобой полномочий. И, предположительно, карьера спецназовца. — Не беспокойся, я уйду в наёмные киллеры и проживу свою жизнь безбедно, каждый раз при встречах с тобой отправляя тебя в нокаут коленом под дых, — Чуя подносит свою руку ко рту, цепляя зубами край чёрной перчатки и стягивая её с ладони, освобождая кисть, затем пальцы, стряхивая её на пол. — У тебя есть право последнего слова, майор. — Правда? Пользуясь этим правом, я говорю, что ты, Накахара, так и не учёл того, что я умею расстёгивать наручники на своих руках. — Да меня не интересует это. Парень хватает рукой в перчатке сцепленные наручниками запястья Дазая, грубо сжимает и вдавливает их в стол над головой без фуражки, игнорируя то, что, возможно, Осаму уже сумел расхерачить замок наручников какой-нибудь отмычкой в рукаве. Наручники не нужны, когда ты сам сжимаешь руки так, что суставы могут хрустнуть. Ох, Осаму, скумбрия недосушенная, ты серьёзно зря припёрся в конуру к «злой собаке», когда вокруг на целом этаже — ни души. Кто знает, что может эта «злая собака» сделать с тобой? Глотку перегрызть — лучший вариант событий. Накахаре откровенно похуй, что он задумал выебать этого ублюдка. Это запятнает его репутацию? Делать можно всё, хоть ебать питона, если никто не видит и не знает. То, что Дазай расслаблен, даже хорошо — он или не воспринимает происходящее всерьёз, либо ему абсолютно так же похуй, только вот жаль, что выебать кого-то гораздо лучше, чем быть выебанным. Чуя улыбается, расстёгивая верхние пуговицы своей рубашки, чтоб не было так жарко, и коленом же раздвигает чужие ноги. Не сопротивляется. Этот мудак в бинтах только наблюдает, закусив губу. Пока Чуя стягивает ремень с брюк полицейского, тот взял и забросил на него ноги, скрестил их у парня на спине, а судя по стуку упавшего ботинка, ещё и обувь свою умудрился с себя стянуть носком одного ботинка о подошву другого. Гениально. Накахара даже обернулся назад, когда его скрещенными за его же спиной ногами подтолкнули к себе ближе. — Я гляжу, ты даже, блять, не против, — Чуя только хмыкнул. — Шпалы свои вытяни, если не хочешь, чтобы я разорвал тебе брюки. — На ком же ты проверял, если утверждаешь, что сможешь? — Дазай тотчас словил злобный взгляд и удар кулаком в бедро, чтоб заткнулся. — Я сейчас скомкаю твою фуражку и запихну тебе её в рот, если продолжишь базарить, — парень цыкнул, но тут же почувствовал, как хватка ногами ослабела и исчезла, а полицейский — не полицейский, а ебучая модель с подиума — элегантно вытянул свои шпалы вместо ног. Ремня нет, обуви нет, снимай не хочу, я весь твой, господин полицейский. — Неужели ты любитель использования посторонних предметов, Чу-уя? — майор усмехается, наблюдая, как Накахара, чуть отойдя, тянет за края штанин, стягивая их с длинных ног. Парень уже не держит чужие руки в наручниках, а Дазай их и не скидывает, хотя может. Хренов экспериментатор. — Наручники, теперь кляп… Страшно представить, что можешь использовать ещё. — Я вставлю тебе дубинку в задницу, если не заткнёшься, серьёзно, — на полу теперь красиво валяются не только чёрные ботинки, но и чужие брюки с ремнём. Запечатлеть бы эту картину, а потом опубликовать в инстаграме с подписью «Ебал я ваш закон». Только вот Чуя ещё и присвистнул, когда посмотрел на нижнее бельё. — Ты и вправду носишь… это? — А что тебя не устраивает? — Дазай приподнял голову, глядя на свои трусы. — Красивые. Мне нравятся. — Тебе, блять, за двадцать пять, ты бьёшь преступникам лица, а у тебя до сих пор трусы с мордами щеночков. Молодец, держишь стать правоохранителя, — Чуя цыкнул, пристраиваясь между ног обратно, но вплотную не прижимаясь — боксеры потом всё равно снимать. — А ты не завидуй, — Осаму ухмыляется, глядя в глаза и держа руки в наручниках у себя на груди. Ему ничего не страшно. Он словно ждал этого. — Если хочешь, я поделюсь с тобой! У меня таких пара. — Блять, лучше заткнись. Поцеловать Дазая, именно его лицо, не хотелось никогда. Хотелось въебать, хотелось выебать, чего скрывать, но не целовать. Нет, такие сопливые штуки с ним не проходят. Его хочется кусать и бить, хочется доставлять ему умеренную боль, чтоб стонал от синяков и кровоподтёков и вскрикивал, поджимая губы и сжимая зубы. Накахара наваливается сверху, резко рванув одной рукой белую рубашку на себя — верхние пуговицы разлетелись по кабинету с щелчками по полу, и майор Дазай вынужден вскинуть голову, чувствуя щекочущие его шею волосы склонившегося, шипя от сомкнутых на острой ключице зубов. Мокро, неприятно, но боль разрядом бьёт по чему-то в голове — Осаму нравится. Чуя выдыхает куда-то в шею, проводя языком и всасывая кожу, прикусывая, оставляя синяк сначала краснеть, а потом уже становиться фиолетовым ближе к утру. Мокрая дорожка от сонной артерии к кадыку, адамово яблоко опускается от сглатывания и медленно поднимается, выдыхают в ямочку ключиц, целуя где-то под ней. Дазай не стесняется обхватить бёдра спецназовца ногами, выгнувшись и прижимаясь грудью к его груди, но Чуя рукой давит на плечо, чтоб лёг обратно и не дёргался. Пальцами одной руки он расстёгивает верх своей рубашки, чтоб не сдавливала, кусает место между шеей и плечом Дазая, оттянув кожу и вызывая не только волну мурашек, но и недовольное полушипение-полувсхлип. Да, это больно, Чуя знает и поэтому делает. Шумно вздыхает и горячо выдыхает прямо на кожу, вжимаясь носом, причмокнув, стоит только коснуться губами. Реакция Осаму равнодушным, блять, не оставит: он легко вздрагивает и тяжко дышит, сжимая пальцы рук, оставляя на ладонях красные полумесяцы от ногтей. Он старается не трогать тело Осаму слишком много, он просто кладёт ладонь ему на бедро, ущипнув, слегка царапнув ногтями и, растерев, проведя ладонью вниз, совсем слегка оттянув резинку трусов ниже бедра. Парень не хочет раздевать Дазая полностью, но второй рукой он задрал его белую рубашку, открывая живот — то вздымается при рваном вздохе, то опускается, и из-за этого рёбра очерчиваются ну до неприличного сильно — и снова упираясь этой рукой в стол. Впрочем, Чуе всё равно до рёбер, он сгорбился, мазнув губами по коже живота, касаясь языком и прикусывая, оставляя прекрасные синюшные пятна — Осаму ещё долго будет вспоминать это, потирая с утра по привычке живот и вздрагивая от давления на укушенные места. Хех, ублюдок. Какой же всё-таки пидорас и ублюдок. Нет чтоб запасть на освобождённую заложницу или коллегу, нет, он будет доёбываться до Накахары и не давать ему покоя. Получил? Получил. Не только дал покой, но и просто дал. Шлюха всего участка. Он слишком легко улёгся на стол и слишком легко и без сопротивления отдался. Хотел. Сгибает ногу в колене, касаясь пяткой спины Чуи и выступающих позвонков под чёрной рубашкой, напрягается, чувствует каждой клеткой тела укус и засос. Ннх… Это просто крышесносяще. Больно, мокро, всё отдаётся жаром в низу живота. Медленным, текучим. Накахара даже не удивлён, когда резинка стягиваемых трусов с вязким пятном от предэякулята цепляется за вставший бугром член. Бедные, блять, щеночки на боксерах, в какое дерьмо они попали… — Шлюха, — Накахара довольно хмыкнул, оставляя чужое бельё болтаться на одной из длинных ног, пусть Дазай сам уж постарается стряхнуть, если мешает. — Ты даже ни одной попытки к сопротивлению не сделал. — Так ты у нас любитель поиграть в изнасилование, где жертва должна сопротивляться? — у Дазая лицо бледное само по себе, но сейчас оно неплохо так покраснело. Возбуждение даёт о себе знать хотя бы во влажном блеске глаз. Полицейский лежит, голый ниже пояса, в наручниках и с закинутыми на бёдра Чуи ногами, немного встрёпан, но его улыбка просто невероятно блядская. Даже к члену не тянется, чтоб вздрочнуть. Хороший мальчик. — Я могу вывернуться из твоей хватки, ты прекрасно знаешь. — Заткнись, — Накахара звякнул тяжёлой бляхой ремня по краю стола аккурат рядом с задницей Дазая, расстёгивая ширинку. — Будешь шибко разговорчивым — эта бляха прилетит по твоей заднице далеко не раз. — Такая себе угроза для того, кто любит боль. — Когда-нибудь я вырву тебе позвоночник. — А как же защита? — Накахара на это только бровь удивлённо вскинул, не понимая в первые секунды, о чём речь. Только хмыкнул. — А ты уже где-то успел венерический букет подхватить? Твоей шлюшьей заднице больше понравится без презерватива, не спорь со мной. Чуя расслабленно вздыхает, приспустив свои трусы и резко подтянув Дазая к себе вплотную за ноги — член со вздувшимися венами влажно хлюпнул, оказываясь между ягодиц и потираясь, и Дазай на это отозвался крепко стиснутыми за спиной Чуи ногами. Вжимает, прижал поближе, их члены соприкоснулись, Дазай откинул голову, шумно вдохнув носом, и закусил губу, стоило руке с влажными пальцами обхватить оба ствола, проводя ладонью вверх, задевая головку и смазывая вязкие капли. О-ох, г-господи… Полицейский кусает внутреннюю сторону щеки, выгнувшись и снова улёгшись. Не находит места. Телу жарко, тупой и слабой болью ноют укусы плеч, шеи, живота, в голову бьёт набатом то, что он полностью гол перед напарником, дыхание сбилось. Майор вытянул руки за голову, цепляясь ими за край стола и шумно выдохнув ртом, прикрывая глаза. Невтерпёж. Этого мало. Он поёрзал на месте, снова потираясь членом о другой член и намекая, что можно продолжить — Чуя бы и так не дал ему кончить, он просто дополнительно смазал пальцы. Просто облизнуть не хватает. Накахара выпрямился, держа Дазая за ногу, и его длинные ноги теперь задраны вверх, закинуты Накахаре на плечи. Все мышцы напряжены, их может свести судорога. Пальцы прикоснулись к сморщенному колечку мышц, ладонь мазнула по яйцам, Дазай вздрогнул — не мог не вздрогнуть, движения и касания слишком щекотливы. Член ноет, хочется до него дотронуться, но нужно держаться за край стола, чтоб контролировать руки. Блять, не очень приятно, когда в анус толкаются пальцами, но всё-таки терпимо, нужно всего лишь переждать, пока они разработают стенки, двигаясь вперёд и назад и постепенно разводясь ножницами, растягивая, протолкнутся дальше и- о-ох б-блять. Осаму придушенно ахнул, выгибая шею, его кадык выпирает, Чуя только удовлетворённо хмыкнул, продолжая дальше касаться простаты и второй рукой сжимая чужую ногу под коленом, огладив ладонью, цепляя бинты и касаясь губами не закрытого бинтами места. От каждого влажного и тёплого толчка пальцами в клубок нервов непроизвольно поджимаются пальцы на ногах, непроизвольно выгибаешься и снова ложишься, впиваешься ногтями в твёрдую поверхность, за которую держишься, тяжко вздыхаешь. Вот оно, вот состояние податливой суки, когда от дикого желания готов делать всё и вставать в любые позы, лишь бы кончить. Такое состояние бывает у всех, будем честными. Чуе не терпится. Он двигает пальцами немного резко, слегка сгибает их, наслаждаясь каждым полувсхлипом, смотрит на Осаму сверху вниз и сам чувствует жар лица, прилипшую к спине от пота рубашку. Как он вообще контролирует руки? Член потирается о внутреннюю сторону бедра, Накахара кусает Дазая за ногу, наплевав на его повязки, и вынимает пальцы, встряхнув рукой и прикоснувшись наконец к стволу со вздувшимися венами, упёрся мягкой головкой в разработанное кольцо мышц, толкнулся, с силой и стуком упёршись рукой в стол. Блять, охуенно. Член идёт туго, Дазай выгнулся в спине и поднял локти, уткнулся лицом в свою руку, кусая губы и напрягая ноги, глухо охает, чувствуя буквально каждой клеткой тела, как влажный член вошёл полностью и упёрся в простату. Это чувство заполненности просто сводит с ума. Осаму пытается расслабиться, сжимает член Чуи внутри себя, поранил губу зубами и игнорирует это. Он так долго пожирал глазами напарника на заданиях, так долго выбешивал, чтобы увидеть его в гневе, так неебически долго желал подобного исхода, и господи блять спасибо! Просто спасибо. Этот мужчина прекрасен в постели. То есть на столе. То есть ещё не прекрасен, но Дазай уже чувствует это. От первого толчка рябит в глазах. Полицейский закрывает глаза, шумно сглатывая и рвано выдыхая. Этот шлепок бёдер о ягодицы только больше подбивает к окончательному раскрепощению, но Дазай, звёздочка всего отдела, никогда зажатостью и скромностью не страдал — он негромко и хрипло, но протяжно ахнул, когда горячая влажная рука накрыла его член и сжала пальцами ствол, потирая головку большим пальцем. Мх, продолжай. Накахара сдавленно выдохнул ртом, низко произнося на выдохе «во-от так», крепко взявшись за закинутую на его плечо правую ногу майора и снова двинув бёдрами. Блять, нагнуть Дазая реально приятнее, чем заниматься сексом с девушками, как и положено. Удовольствие получаешь больше от взгляда на красное лицо и растрёпанные каштановые волосы, на искусанную шею, на запятнанный засосами живот и постыдно разведённые перед собой ноги, нежели от самого процесса. Хотя… Трахаться приятно тоже. Серьёзно. Чуя силится не жмуриться, когда с силой толкается, и наблюдает, как реагирует Дазай: вздрагивает, инстинктивно пытается сжать ноги, царапает ногтями стол. Жиголо. По виску стекает капля пота. От каждого движения вздрагивает стол и лампа на нём, Осаму постанывает, откинув голову, и что-то неразборчиво шепчет-шепчет-шепчет — кажется, это «да-да-да», — в животе растекается щиплющий жар, сворачивается в клубок. Охуенно. Чуя подобрал идеальный темп, размер его члена тоже идеальный, его хватка идеальна — жёсткая, сильная, оставляющая синяки. По заднице внезапно хлестнули ладонью наотмашь, и майор вскрикивает больше от неожиданности — м-мамочки, как это заводит! Дазай мгновенно выгнулся в спине и схватился руками за край стола так, что невольно подтянулся к нему. Чуе так неудобно. Чуя не собирается перегибаться через весь стол, Чуя просто рычит сквозь зубы, дёргает майора к себе за ноги и резко склоняется над ним, уперевшись со стуком одной рукой в стол, а другой больно сжав член майора. Влажные шлепки бёдер о раскрасневшиеся ягодицы, мокрые хлюпы, прилипшие от пота к телам рубашки, неприличные и рваные вздохи наполнили кабинет. Дазай закинул на Чую одну ногу, перекинул через спину, вторую просто согнул в колене и держит в воздухе на честном слове, ведь так удобнее. Господи ёб твою мать, почему Накахара не мог сделать этого раньше? Это, блять, божественно, не останавливайся. Осаму резко напрягся, как струна, и хрипло и рвано ахнул, кончая Чуе в руку и на свой живот, сжимая член Чуи спазмами. Без презерватива и вправду охуенные ощущения. Накахара только глаза прикрыл, выдохнув носом, кончая внутрь и медленно выходя, растягивая белую нить спермы от головки до красной задницы. Хлюпнуло, капнув на пол. Дазай лежит на столе, опустив ноги и вытянув руки. Наручники спали с запястий практически мгновенно, звякнули о пол. Майор дышит глубоко и спокойно, отдыхает, Накахара отошёл к окну, застёгивая ширинку и поправляя ремень, одёргивая рубашку, понимая, что её нужно будет сразу закинуть в стирку по приезде домой, только внезапно видит в отражении окна, как Дазай приподнялся на локтях и встряхнул головой, глупо лыбясь. Его даже не смущает, что он без штанов. — Фьюх, — он вытер пот со лба рукой. — Неплохо, неплохо. Надо будет повторить. — Я гляжу, тебе зашло, — Чуя говорит сам низко, откашлявшись в кулак и поправив воротник рубашки. — Конченый ты пидорас, Дазай. Знал бы я раньше — убил бы под шумок на каком-нибудь задании и свалил бы всё на преступника. — Я буду рад принять смерть от тебя, — он потянулся ногами вперёд и похрустел затёкшей шеей, растирая укушенные плечи. — Эй, помоги подняться. — Поясницу ломит, дай угадаю? — Чуя усмехнулся, подходя и протягивая руку, дёргая майора на себя и вынуждая того резко сесть: у Дазая такое лицо сразу стало, будто у него кость на кость пришлась где-то в позвонках и защемила нерв. — Бедняжка, давай посажу на инвалидную коляску. — Для себя её побереги, когда машину отберут. Хоть какое-то транспортное средство. — Одевайся и выметайся отсюда, пока я не закрыл тебя здесь, — Чуя подходит к зеркалу на стене, встряхнув головой и поправив растрёпанные волосы. Всё равно мыть голову. Дазай одевается кряхтя. Еле-еле наклонился, потирая при этом поясницу, за штанами, кое-как влезая одной ногой сначала в трусы и надевая их, игнорируя то, что всё мокро, ко-ое-как влезает в брюки, прыгая то на одной ноге, то на другой, ремень даже не застёгивает, ботинки не надевает, взяв их в руку. Видок у него, конечно, потрёпан, зато ебало довольное-довольное. Вот ведь змей. Он идёт к выходу, прихрамывая и потирая задницу свободной рукой, слыша шаги Чуи где-то за спиной. — Стоять на месте, — Накахара окликнул его, призывая обернуться, и нахлобучивает на его голову фуражку, спавшую на пол от порыва страсти. — Не мусори мне тут. — Лучше бы поцеловал, мусор, — Дазай лыбится, ухмыльнувшись, и видит, как Чуя, сначала нахмурившись, раздражённо вздыхает, а потом, целуя свои пальцы, вытянул руку и коснулся ими же щеки майора. — Другого не заслуживаешь, тупица. Выметайся уже отсюда. Чуя поправляет наконец верхние пуговицы своей рубашки, окидывая кабинет взглядом — слетевшие на пол бумаги приберёт на место завтра, — проверяя, ничего ли не оставил, хлопнув себя по карманам, и толкает дверь, обнаруживая, что придурок Дазай при входе не закрыл её. Но шокировало не это: они стояли оба на пороге, взлохмаченные и покрасневшие, в примятой одежде и в хорошем настроении, когда на них с другой стороны глядел испуганный капитан Накаджима. Он… всё это время был здесь?.. — Капитан? — Дазай вопросительно приподнял бровь, даже не зная, что сказать. Накахара не говорит ничего вообще, ошарашенный слушателем и, вероятно, свидетелем. Сколько же он видел? Но Накаджима умный парень. Он тут же приставил руку к виску, а затем сделал пальцем движение возле губ — «рот на замок». — Майор, я ничего не видел, — смотрит смущённым взглядом, забегал глазами, хотя старался держаться ровно, как вдруг глянул на Накахару. И добавил дрогнувшим голосом: — И не слышал ничего тоже. Глух и нем. — Я скажу Фукудзаве-доно о повышении твоей премии, — Осаму откашлялся, боком отступив из кабинета прочь, и Накаджима отступил на два шага, пропуская Чую. — От меня замолви словечко, — Чуя закрывает кабинет на ключ, обращаясь к Дазаю и откашливаясь в кулак опять. — Доброй ночи, Дазай. Вернее, недоброй. Пиши отчёты, придурок. Ариведерчи. — И я тебя лю- и тебе того же, коротконогий, — Осаму весело выкрикнул это в ответ, вовремя осёкшись, затем улыбнулся Накаджиме и поспешил босыми ногами по коридору к своему кабинету. Когда шаги на первом этаже стихают и входная дверь хлопает, а майор Дазай закрывается в своём кабинете, воцаряется тишина. Накаджима, сглотнув, зарекается возвращаться в ночи за забытым телефоном, даже если там будет храниться информация о взломе Пентагона и взрыве Белого дома. Ну их к чёрту, эти служебные романы… Осаму просто сидел в кресле, свесив руки с подлокотников и смотря, как бесшумно крутится секундная стрелка часов на стене. Лампа горит на столе, о неё битый час бьётся мошка. Времени… три ночи? Хочется сходить за кофе к автомату на первом этаже, но поясницу так ломит… и ноги… и зад. Ладно, обойдётся. Переживёт как-нибудь. Майор горестно вздыхает, глядя на кучу бумаг для заполнения на краю своего стола, и совсем не хочет браться за работу, он хочет бублик и кофе. Два бублика. Нужно будет с утра занести Накахаре в кабинет чашечку горячего кофе. С солью.

Длинная будет ночка.