Mea Сulpa

Потом, через пару лет, он будет вспоминать, что никогда прежде не был настолько близок к смерти, как той ночью. Он не раз видел в подворотнях парней, чье сердце уже не билось. Если пройти по ночной Либерти-Авеню, можно наткнуться хотя бы на двоих таких. И Брайан натыкался и проходил мимо. Но ни разу не чувствовал, что она рядом. Джастин не дышит… Нет, дышит, но с каким-то странно-хриплым булькающим звуком, будто кровь заливает не волосы, а глотку. И он может задохнуться. Или Брайану кажется. Брайан помнит, что набирал номер скорой, но не помнит, что говорил. Они приедут? Брайан шепчет что-то бессвязное, чтобы не было этой ебаной тишины, разбавленной эхом столкновения биты с черепом, с живой плотью. А дыхание Джастина становится все тише и надрывистей, словно легкие устали пропускать сквозь себя воздух, словно им больше не хочется, и это что-то вроде бойкота. Но почему? Ведь они могут спасти Джастина. Просто дышать… Вдох-выдох. Какого черта такие обыденные вещи оказываются настолько технически сложными?! Какого, вашу мать, черта? И не должно же! Просто не должно. И бита, и ледяное бетонное покрытие. И внутреннее кровотечение, - или что это, блять, такое? Вот прямо сейчас, именно в этот момент, он должен был, передумав, вернуться и забрать Джастина с собой. Потому что ему не место среди этих гомофобных ублюдков. И потому что мальчишка его… ну, его же. И они бы уже ехали к лофту. А потом занимались бы любовью, долго и медленно, и Кинни бы знал, что у него еще никогда не было… так. А двадцатью минутами назад он целовал Джастина на полупустой стоянке, целовал, как никого и никогда – так чувственно, но без намека на секс. Хотя он хочет его просто безумно… Джастин не дышит… Самый восхитительный парень на свете не дышит… Господи, разве это может быть правдой? И что, черт возьми, нужно делать?! Чтобы дышал… и сердце билось размеренно, словно спит. Словно это просто сон – их общий кошмар. Искусственное дыхание? Брайан тянет Джастина ближе к себе, склоняется над залитым густой алой кровью лицом, удивительно умиротворенным, и накрывает приоткрытые губы своими: как же он жаждет, чтобы это был поцелуй! - лишь поцелуй для живого и здорового Джастина. Брайан заполняет его легкие воздухом - Джастина прошивает крупная дрожь, и он откашливает сгустки крови. Черт. Черт… Мальчишка на его коленях и в его объятиях, бессознательный, утопающий в красном, но дышащий. Брайан прислоняется лбом ко лбу Джастина. И кровь мальчишки впитывается в его поры, засыхает под ногтями. Прямо у своего лица, прямо над губами Джастина, уже слыша вой сирен, Брайан чувствует гнилое дыхание гребанной Смерти. Огрубевший от засохшей крови шарф царапает кожу шеи, но Брайан не может снять его - пока что не может. Сейчас это значило бы освободиться и отпустить… Джастина. Мальчишка должен сам прийти и стянуть с него эту удавку вместе с покалываем на позвонках и где-то под сердцем. У Джастина есть стимул бороться: он не знает, что Брайан до сих пор рядом – только по ночам, но это даже больше, чем, если бы он вместе со всеми приходил к нему днем. Они оба знают это. Но Джастин лишь мечтает, а Брайан – делает. Когда в коридоре нет никого, и уходит вечно присматривающая за ним медсестра, Брайан закуривает и смотрит на Джастина сквозь стекло. Он заходит в палату лишь однажды. Мальчишке снятся кошмары, и он мечется по узкой кровати, сбивает подушку и запутывается в одеяле; его брови нахмурены, и приоткрыт рот, словно откуда-то из самой глубины рвутся болезненные стоны, готовые сорваться с искусанных до саднящих ранок губ. Брайану вовсе не тяжело на это смотреть, у него не перехватывает дыхание и не начинает болеть все тело - все его существо разом, - той ноющей, тягучей болью. Просто не хочется смотреть, но и не получается отвернуться. Тогда он тихо заходит в палату и закрывает за собой дверь, проворачивая ручку, чтобы, не дай Бог, не хлопнуть. Он осторожно тянет светлые прядки, перебирает в пальцах, поглаживает. Целует Джастина в уголок губ. Брайан сидит на самом краешке постели и ждет, пока Джастин не перестанет вздрагивать, но тот лишь дрожит с каждой секундой больше и мотает головой по подушке, пропитывая светлую наволочку потом. Он не просыпается. Это оказывается еще хуже, чем когда Брайан стоял там, за стеклом. Мужчина судорожно выдыхает, словно ужас сейчас душит его, а не Джастина, хотя, на самом деле – обоих. Когда Джастин затихает, Брайан наклоняется к нему, сжимает холодные влажные пальцы, ладонью отводит ото лба немного отросшую челку и прижимается губами к светлой коже. Он задевает кончиком своего носа джастинов и в этот момент готов поспорить, что еще никогда не был настолько близок к тому, чтобы на ресницах осталась солоноватая влага… точно, как в тот раз. Он остается еще на несколько минут, но убедив себя, что кошмар мальчика закончился, и теперь ему здесь делать нечего, выходит в коридор, где его ждет та самая женщина с пониманием во взгляде, единственная, кто знает правду. «Ты бы сказал ему» Брайан качает головой, садится в неудобное кресло, что стоит прямо напротив заветной двери и вытаскивает из пачки сигарету. А она стоит рядом и ничего не говорит о том, что нельзя, не положено и это же госпиталь. Ночь еще не закончилась, но это происходит только однажды. Они говорят: сейчас все замечательно. Но может случиться осложнение. Может, когда-нибудь и случится, но если то, что происходит сейчас, по их мнению, замечательно, то осложнение наступит только с летальным исходом. Это один из тех случаев, когда все живы, но выхода все равно нет. Или какая-то часть Джастина Тейлора не смогла пройти тот путь от биты и бетона до пледа и подушки под головой. Брайан не думал, что существуют действительно безвыходные ситуации. Но подушка и плед прочно входят в их жизнь. Джастин лежит на диване, подложив под спину пуфик и накинув на ноги тонкое одеяло, хотя в лофте не то слишком тепло, не то жарко. Он листает художественные журналы и альбомы с репродукциями известных и не очень картин. И Брайан, как ни старается, не может отыскать в его глазах прежнего, ни на мгновение не погасающего задора. «Ты не рисуешь» «Да» «Почему?» «Не могу» Рука восстановилась. Все, блять, замечательно. Но он просто не может. Они засыпают в обнимку каждую ночь. Это не оговаривается. Брайан обхватывает Джастина поперек груди, или мальчишка сам подкатывается ему под бок, как сделал в свою первую после травмы ночь в лофте, а он не оттолкнул. Джастин почти всегда мерзнет, словно пропитался холодом того камня, на котором лежал тогда. Брайан не отпускает его. После того, как находит измятый, исчерканный лист, на котором за чередой беспорядочных линий можно заметить зарисовку, но невозможно разобрать, что на ней, он просит Дженнифер принести оставшиеся у нее альбомы Джастина. Это интуиция или что-то вроде. Он сидит в своем кабинете и перелистывает мелованные страницы. Они все заполнены. И только в последнем альбоме, самом новом, Брайан находит незавершенный портрет себя самого. Он протягивает Джастину открытую на нужном рисунке тетрадь и карандаш. Я даже готов позировать. Мальчишка как-то нервно смеется и, отбросив все это на заваленный публицистикой стол, углубляется в чтение энциклопедии по живописи. Если это – замечательно, то Брайан надеется никогда не узнать, что такое дерьмово. Позже Брайан зайдет во встречающий его тишиной лофт. Он обойдет его и лишь после этого заметит прилаженную к холодильнику записку о том, что Джастин ушел подавать документы. Чуть ниже будет пришпилен рисунок спящего Брайана, почти такой, как на выставке около года назад, когда Джастин только появился в его жизни. Можно будет подумать, что это он и есть, тот самый, только вот техника окажется значительно лучше.