Страницы

«Взять бы тебя, Твои волосы вкуса спелой клубники И упрятать в самом дальнем и тёмном углу чердака, На помятых страницах Моей детской любимой книги».

***

Он странный. Странный в самом хорошем смысле этого слова. Характер, повадки, мировоззрение - всё в нём для меня смотрится чуждо и непонятно. Да и само наше знакомство с ним произошло в самых странных обстоятельствах. И с тех самых пор отношения наши пошли по такой же заранее вытоптанной для нас колее странности и постоянных противоречий друг с другом. Противоречий, что несмотря ни на что не помешали цепям дружбы взять нас в свои железные путы. Если вообще не послужившим её катализатором. Непонятно как настолько разные личности как мы смогли стать друг для друга чем-то вроде опоры — да и вообще, в принципе, как они смогли ужиться вдвоём. Но говорят, что противоположное притягивает противоположное. Плюс притягивает минус, чёрное — белое. Если верить этому, возможно, не так уж все и нелогично сложилось для нас. Не знаю, что я в нем тогда увидел, в тот самый день. Да и не важно это так сильно, если подумать. С тех самых пор и до сегодняшнего дня картина нашего знакомства встает перед моими глазами, стоит только подумать об этом мальчике, с освежающим, как он сам, именем вызывающим ассоциации со спелым цитрусом: яркий, едкий, приторно сладкий и такой бодрящий. А я каждый раз продолжаю анализировать свои слова, чувства, поступки. Понимаю, что сделал все правильно, хотя уже тогда мог проявить чуть больше этой пресловутой настойчивости, нехватку которой чувствую все чаще. В последнее время слишком остро. Даже он имел её в разы больше, чем я, хотя на первый взгляд впечатление всегда оставлял чего-то слишком простодушного и беспечного. Он оказался более стойким, хотя внешне стальной стержень в его характере просматривался не сразу. Но его способность вытащить эту свою черту из себя в нужный момент просто поразила в день, когда я стоял на острове, словно вросший в земную твердь ногами, и смотрел вслед парню, что удалялся от меня по водной глади, как сумасшедший выкрикивая слова, смысл которых я не мог понять. Сейчас не об этом. Его выбор, сколько бы я не думал о нём, все-равно кажется чем-то диким, хоть и в мотивах его я со временем разобрался. Не разобрался только в вопросе, чем я заслужил судьбу человека второго плана в этом выборе. Мне казалось, я сделал более чем достаточно, чтобы быть для Наранчи важнее девки, которую он знал пару дней. Это не обида, нет. Совсем не она. Однажды передо мной предстал ободранец, копошащийся в мусорном баке в богом забытом переулке. Весь такой грязный. Такой уродливый в своей болезни — глупо отрицать, что на его глаз смотреть было больно, а просто находиться рядом с ним — брезгливо. Такой тошнотворный. Такой одинокий и брошенный. Этим своим одиночеством и брошенностью и притягивающий меня, как магнит железную опилку. Всколывхнувший во мне отголоски того чувства, вкус которого я, казалось бы, давно забыл. Пара месяцев — и этот парень больше совсем не кажется избитым жизнью и изнуренным ее неприятными сюрпризами. Приятно знать, то обстоятельство, что этот мальчик сыт, совершенно здоров и прилично одет, имеет свое дело, варится в окружении, в котором его, если слово любят может и слишком сильное, то по крайней мере не шпыняют по пустякам, частично моих рук дело. Никто его не пинает, не считает отвратительным, не прогоняет просто за то, что он — это он. Он нашёл свое место в жизни. А это главное. Это так важно, что, я думаю, важнее вообще всего. Туповат правда временами — отчего все синяки и подзатыльники — тоже моих рук дело. Но он знает, почему я… просто знает, почему так происходит. Поэтому сильно не осуждает, хотя в моменты, когда мы начинаем ссориться — и просто «ссориться» это ещё слабо сказано — мы по камешкам можем разобрать в этих душевных полетах наше окружение. Но перепалки эти носят сиюминутный характер, поэтому и миримся мы так же быстро. Пара секунд — и уже вспыхнувшая между нами искра потухла, не давая разразиться пожару, что мог бы поглотить собой все, а мы неподдельно извиняемся, давая обещания все наладить и впредь быть аккуратнее друг к другу. И я всеми силами стараюсь себя сдерживать, поэтому дров наломать не успеваю. Чувство, что я себя прекрасно контролирую — одно из самых приятных для меня чувств. А Бучеллати говорит, что я справляюсь с этой задачей всё лучше и лучше. К тому же все свои пробелы в знаниях Наранча прекрасно компенсирует своим упорством. Долго злиться на эти проявления его не слишком быстро схватывающего сказанное ему ума у меня поэтому не получается. Если я злюсь постоянно, то не уверен, что Наранча бывает по-настоящему зол хоть когда-нибудь. Его ярость напоминает мне какие-то совсем детские всплески негодования. Я даже бояться их всерьез не могу, хоть он и выглядит устрашающе и даже может съездить мне по лицу в порыве гнева. Все равно это мне кажется просто пылью на фоне собственных приступов агрессии, о которых даже думать противно. Не хочу думать, что он может быть таким, как я в этом отношении. Да он и не может — слишком много думает об окружающих его людях, невзирая на то, как они однажды обошлись с ним. Такой беспечный в своих поступках и мыслях Наранча, для которого жизнь — что-то само собой разумеющееся. Что-то, что не надо воспринимать всерьез вообще, как бы там не произошло и как бы хреново не развернулись её события. И я. Который вообще все воспринимает чересчур серьёзно. Не умеет нормально расслабиться. А если и расслабляется, то в состояние горения переходит словно по щелчку пальцев. Мы оба знаем смысл слова «изгой». Белая ворона. Злой, ободранный волк среди стаи домашних, прирученных и лоснящихся живым блеском благородных собак. Всё это не по наслышке, все впитано нами лично, прочувствовано на собственной шкуре. Хоть и ситуации и обстоятельства были совсем разными. Причина. Возможно, вот она. Нам есть чему друг у друга поучиться. И я всеми силами стараюсь его учить тому, что могу — хотя бы даже наукам, потому, что толком я больше не умею ничего. Точные науки даются тяжелее всего — иногда он просто непроходимый тупица, и я понимаю что завожусь больше, чем следовало бы. В такие моменты я будто бы тренирую собственные нервы. Проверяю самого себя на прочность. Происходит невидимое окружающим взаимообучение. Он не только берет, он дает, сам того не зная. Но рядом с ним я завожусь постоянно: от этого никуда не деться. И дело не только в его раздражающих привычках или математике. Иногда он бывает настолько несерьёзным, что я чувствую себя чем-то вроде старшего брата для него, хоть и даты наших рождений демонстрируют картину обратную. Иными словами, в нашем случае - возраст просто цифры, с которыми дружба у Наранчи, вообще-то, не задаётся уже давно. Возраст просто цифра, думаю я, когда Наранча подчеркивает свой, хорохорится, что он уже давно не ребенок, да и вообще он старше меня. Потому может манипулировать этим и по этой причине мне его надо к нему прислушиваться почаще. А это слушать даже смешно, черт возьми. Хочешь командовать - иди в другое место. Возраст просто цифра думаю я, когда он как маленькая хитрая лиса приятной тяжестью опускается вечером мне на колени и слишком двусмысленно ерзает своим мягким местом по ним. Внимания требует. Где-то ведет себя, как ребёнок, а где-то так вырос слишком быстро, думаю я. Просто цифра, когда отбирает у меня книгу, почти небрежно откидывает ее на столик рядом с креслом и требовательно надувает губы — я бы должен взбеситься. Но его капризные глаза меня в этот момент не раздражают. Просто цифра, когда он начинает тыкаться своими губами в мои. Именно тыкаться, потому что целуется он как нетерпеливый неопытный подросток, дорвавшийся до запретного плода: торопливо сминает мои губы своими, вылизывает языком всё, до чего хватает сил добраться. Руками хватает и трогает все места, куда дотянулся, пока нетерпеливо пробирался ладонями под одежду — так же торопливо, жадно, как маленький ураган. Я подхватываю его на руки и уношу в спальню. И даже там делюсь с ним теми знаниями, которыми у меня есть, пусть даже касаются они такой тонкой материи, как секс. Утром я встречаю его, сидя на том же кресле, на котором мы закончили вечером, с той же книгой в руках. Завтрак этому придурку я уже приготовил — я всегда просыпаюсь раньше, а потом жду, пока проснется он, погружаясь в страницы любимых книг, на которые из-за работы слишком мало остаётся времени— а ведь раньше я так любил читать, уделял этому чуть ли не каждую свободную минуту, потому что книги чаще оказывались компаньонами гораздо лучшими и глубокими, чем большинство людей вокруг меня. Наранча сонно садится на подлокотник и задумчиво смотрит на книжку в моих руках. Это немного напрягает. — Что? — поднимаю я взгляд, чувствуя на себе чужой, заинтересованный. — Посиди со мной, пока я завтракаю. Чтобы мне скучно не было, — сонно хлопает он своими длинными тёмными ресницами и трёт пальцами заспанные глаза. Опять как капризное дитя. Или, может, сонный щенок. Такой же помятый и взлохмаченный. — Дочитаю пару страниц и приду, договорились? — предлагаю я компромисс. Настроение у меня хорошее, в такие моменты я охотно готов идти на уступки. Он согласно кивает. Непослушная чёлка спадает ему на лицо — все мои предложения подстричь её Наранча всегда отвергает с возмущенной горячностью — он небрежно убирает её за ухо. И продолжает сидеть рядом и ждать. — Что читаешь? — спрашивает он, заглядывая в текст, будто бы если он его увидит, то сможет найти ответ на свой вопрос. Оба мы знаем, что это не так: Наранча и чтение - не совсем совместимые вещи. Он совсем не понимает, что мешает мне. Или понимает, но отлипать от меня по какой-то причине не собирается. Не может он быть настолько идиотом, думаю я. — «Белый клык», — отвечаю я. Практически не раздраженно. Самообладание, Фуго. Вспомни, что Буччеллати говорил тебе про самообладание. — А о чем там? — продолжает допытываться он. Я закрываю книгу, держа палец между страницами, где остановился читать до того, как меня прервали, потому что понимаю, что закончить это дело мне все же не дадут, и тяжело вздыхаю. Самообладание. — О волке, который был наполовину собакой, наполовину диким животным, — он смотрит внимательно то на меня то на обложку с картинкой полуволка на фоне заснеженного пейзажа. — Из-за этого его почти нигде не принимали, а он боролся со своей животной природой. Но в конце концов, познал, что такое преданность и человеческая ласка, — разжевываю ему я, понимая, что, скорее всего, ему это неинтересно. Он внимательно дослушивает до конца и задумчиво сдвигает брови. — Звучит как-то грустно. Зачем ты это читаешь? В ней же даже нет картинок, — озадаченно спрашивает он. — Вот вырастешь и поймешь, — почти невпопад зачем-то отвечаю я. Хотя отчетливо понимаю, что природа просто не заложила в Наранчу скорее всего, способности понимать такие вещи. — Я уже взрослый! И вообще я тебя старше, забыл? — огрызается он и насупливается, словно воробей, готовый к драке. — Да-да, помню, — отрешенно поддакиваю я, лишь бы он замолчал. Ссора перейдёт в что-то громкое и бурное, а с утра хочется тишины и покоя. Редкое состояние, редко удаётся в нем побыть. Я откладываю книгу на столик. Мягко треплю Наранчу по непослушным волосам подталкиваю его в направлении кухни, пока он продолжает что-то возмущенно бормотать про свой возраст: на эту тему он всегда реагирует слишком резво и болтать может долго. Мы идем в заданном мною направлении. Я надавливая ему на плечи, усаживаю его за стол, игнорируя звонкий бубнеж. Ставлю перед ним его завтрак. Сажусь напротив. И жду пока он поест, не произнося ни слова, потягивая чай из своей кружки. Он громко гремит ложкой по тарелке. Чавкает. Расплескивает немного чая на свои пижамные штаны во время трапезы и неловко хихикает. Делает все, чтобы я взбесился, одним словом. А я не бешусь. Просто молча наблюдаю за ним, подперев рукой подбородок. Мог бы наслаждаться хорошей историей в мягком кресле, но выполняю роль няньки. Честно говоря, я даже не против. И мне чем-то даже нравится заботиться о нем. — Спасибо. Ты очень вкусно готовишь, — говорит он мне, улыбаясь своей обыкновенной широкой улыбкой. — Не за что, — спокойно произношу я, хотя на самом деле мне страшно приятно. — А можно тебя попросить кое о чем? — загадочно начинает он, немного смутившись. — Конечно, — выпрямившись, с готовностью отвечаю я, рассматривая отчего-то стушевавшегося Наранчу. — Чего ты хочешь? — Почитаешь мне своего этого «Белого клыка»? — просит он, заглядывая своими огромными наивными глазами прямо в мои. — Ты же знаешь, я сам читать не люблю… Но хочу понять, почему ты так увлеченно пялишься в эту книгу уже несколько дней. Так что… может будешь читать вслух, чтобы я тоже послушал, м? Я удивленно смотрю на него пару секунд. После чего мягко улыбаюсь. — Хорошо. Буду читать вслух, — соглашаюсь я. Следующие пару дней мы сидим вдвоём на кресле или лежим на кровати перед сном, или просто стоим, оперевшись локтями на подоконник в комнате с приглушенным светом, и я тихим медленным голосом читаю Наранче историю одного волчонка. И вопреки всем моим ожиданиям, он внимательно слушает, не перебивая, не засыпая на середине повествования. И лишь иногда задавая мне какие-нибудь уточняющие вопросы. Этот эпизод, отчего-то, врезался в мою память слишком живо. После этого я часто читал Наранче, хоть и большинство моих книжек он находил нудными, предпочитая им просмотр телевизора. Я всегда пытался найти что-то, что будет интересным ему. Но порою всё же уставал от оживленных приключенческих сюжетов, что предпочитал Наранча, и возвращался к своим скучным для него Алигьери и Боккаччо. И так случалось слишком часто, чтобы со временем это вошло в привычку. К хорошему прикипаешь слишком быстро. А отвыкаешь от этого медленно и болезненно, словно вырываешь из груди жизненно важные органы, а внутри остаётся только пульсирующий ноющий сгусток пустоты. Мне нравилось спокойное и ненавязчивое — вообще-то, нет, далеко не всегда — времяпровождение с этим парнем. Мне нравилась наша дружба, наши уроки, которые пусть не всегда приносили плоды, но были для меня той ещё отдушиной. Его пытливые вопросы, его желание постоянно быть рядом, куда бы я не шел. Его преданность мне, как человеку, как другу. Мне жутко этого всего теперь не хватает, думаю я сейчас. Но, наверное, я сам виноват. А я даже толком не знаю, как он умер. Но догадываюсь, что в бою. За девку, которую едва знал и которой, на самом деле, ничем не был обязан. Дон Джованна очерчивает меня взглядом, полного понимания и сочувствия, пока я сижу в его кабинете. Всегда видно, что хочет сказать что-то уже совершенно оформившееся у него в мыслях, но почему-то никогда не говорит. Замолченные слова повисают в воздухе вязкой массой, отчего становится тяжело дышать. Но пусть молчит, так даже лучше. Хоть я и принят обратно в Пассионе уже давно, и отношения мы выстроили с ним достаточно доверительные, мы не говорим с Джорно о старых знакомых почти никогда. Была пара попыток, которые не приносили нам обоим ничего, кроме желания скорчиться, словно от зубной боли. Тема смерти товарищей заставляет и его, казалось бы, непроницаемое лицо моментально постареть лет на десять, а глаза уставиться куда-то в пустоту, видя там призраки прошлого и людей, которые были ему, скорее всего, дороги. Дома вечером я сижу всё на том же кресле и обмусоливаю эту тему сам с собой. В руке у меня стакан с крепким виски, которое становится поперек горла горячим колким комом. Я беру его, чтобы расслабиться, отпустить себя и свои мысли, что мельтешат огромным роем и давят изнутри черепушки, разрывая её на куски. Но всё равно у меня каждая мышца дрожит от напряжения. Подлокотник пуст. Ничто не давит на него своим весом. Чист, пуст и холоден. Как моё надорванное сердце. На коленях лежит книга. «Белый клык». Джек Лондон. В глазах застывают сухие слёзы. Я больше не могу читать эту книгу с другими эмоциями. И дело не в душещипательном сюжете произведения. Два года прошло, но все еще не могу. И не смогу, наверное, больше никогда. Я стараюсь не давать чувствам выхода - со временем это просто стало рефлексом. Но внутри хочу кричать от отчаяния. До боли в дрожащих пальцах, сжимаю старый книжный переплёт, и переворачиваю страницы, печально шуршащие в тихой комнате, одну за одной. Вды­хаю за­пах за­лежав­шей­ся бу­маги, счи­тываю с неё ров­ные строч­ки, сма­куя у се­бя в го­лове каж­дое написаное сло­во. И будто пог­ру­жа­юсь сно­ва в те далёкие, безвозвратно ушедшие дни, ког­да де­лил эту кни­гу и её ис­то­рию с дру­гим че­лове­ком. Который остался просто буквами на страницах моего прошлого. Я сам практически «Белый клык». Одинокий волк, познавший человечность, нежность и ласку. Но, в отличие от знаменитого полуволка, не нашедший в себе сил бороться и однажды потерявший шанс на другую жизнь раз и навсегда.