Оковы из незабудок

Хлое шестнадцать лет и она смело называет себя ожившим идеалом, хотя при этих словах чувствуется какой-то ржавый привкус под языком. Она вообще чувствует его слишком явно всякий раз, когда открывает рот. Хлоя видит весь мир в ретроспекции, в разрезе, рентгеном отыскивает слабые места и больные точки, скрытые недостатки, и жалит прямо туда, ни миллиметра в сторону. Поразительно точна и ошеломительно язвительна. Хлое кажется, что неспроста ей достался такой красноречивый облик — Квин Васп, королева ос. Хлоя не знает, когда именно это произошло, и почему каждый день, входя в класс, она первым делом ищет взглядом бирюзовые глаза Натаниэля, привычно опущенные на альбомный лист. Не знает, почему постоянно косится на то, как он кусает губы во время работы, как прикусывает кончик карандаша, как длинные тонкие пальцы — такие музыкально-эстетичные — разглаживают новый листок. Не знает, почему хочет прикоснуться к красным волосам, немного длинноватым, конечно, да и цвет уж слишком банальный… Хлоя все прекрасно знает — она же не дура, просто от осознания что-то болезненно щемит в груди, и легкие горят изнутри, колыхнув ее тело новым приступом боли. Хлоя только сплевывает в белоснежный платок бирюзовые лепестки и сейчас же отправляет его в мусорную корзину. Сабрина трясет ее за плечо, но Буржуа отворачивается, поджав губы и прикрыв глаза. Она слабая, она проиграла, спасовала, сделала один из самых непростительных поступков в своем мире. Безответно влюбилась. Хлоя идет по коридору, даже не прислушиваясь к надоедливой болтовне Сабрины, и ее глаза болезненно выискивают знакомую красную макушку в толпе — чертовски раздражающая привычка. Хлоя впивается ногтями в ладони, но ничего не может с собой поделать. А когда она находит Натаниэля, ее передергивает от нового приступа боли. Лицо заливает озлобленным румянцем. Куртцберг стоит, значит, возле этой Дюпен-Чен и с застенчивой улыбкой показывает свои рисуночки! Хлоя сжала кулаки и решительно направилась к этой излишне милой компании, решив разом разрушить им всю романтику. Непростительно! И ее совершенно не волнует, что рядом стоят еще и Адриан с Альей и Нино. Она мазнула по ним равнодушным лазурным взглядом, даже не поняв, что за образы заметила только что. Все, кто ее интересовали — поразительно обнаглевший Натаниэль и раздражающая выскочка Дюпен-Чен, которых срочно нужно было поставить на место. Хлоя открывает рот, чтобы выдать очередную блестяще-гениальную гадость, уже чувствует тот самый привычный привкус ржавчины под языком… Но не может сказать ни слова. В горле застыл комок, и все что остается — лишь хрипеть да махать руками, потому что из груди не может вырваться даже самый простой звук. Хлою всю трясет, она падает на колени и задыхается от надсадного, надрывного кашля, у нее закладывает уши, а перед глазами все превращается в мутное разноцветное месиво. Она давится, задыхается, пытается выплюнуть застывшие в горле лепестки незабудок, которые осточертели ей. И они падают на пол — окровавленные. Грудную клетку разжигает, и Хлоя могла явственно ощутить, как новые и новые незабудки пускают корни в мягких тканях ее органов. Губы задрожали, горло адски болело, и единственное, чего ей сейчас хотелось — умереть без мучений. Ее буквально выворачивало наизнанку, легкие горели. Вдруг она почувствовала, что ее подняли на руки — приоткрыла глаза, ожидая увидеть красные пряди, но нет… Ее нес Адриан. Вместе с ржавым привкусом под языком, она ощутила горькость разочарования. — Неси ее в женский туалет, — скомандовал другой знакомый голос, и Хлоя едва смогла различить искаженным восприятием Маринетт. Вот это было непредсказуемо. — Я позабочусь о ней! — У тебя есть лекарства от ханахаки? — пораженно уточнил Адриан. Маринетт только побледнела и качнула головой, избегая его взгляда. — Ты… — Надо помочь Хлое, нам сейчас не до этого! — порывисто отозвалась Дюпен-Чен, и Хлоя смогла различить скрип двери туалета. Адриан аккуратно посадил ее на подоконник и вышел, и они с Маринетт остались вдвоем. Дюпен-Чен зашуршала в поисках чего-то в сумке, Хлое показалось, что она тихо переговаривается с кем-то, но ей было не до этого — тело дрожало от боли. Это был первый настолько сильный приступ на ее памяти. Наверное, всему виной ее жгучая и разрушительная ревность. — Пей, — приказала Маринетт, и Хлоя послушно разомкнула слипшиеся губы, принимая какую-то сладковатую пилюлю и делая несколько глотков воды. Она чувствовала, что капли стекают на рубашку, на джинсы, но жадно пила, будто стремясь потушить этот жар в легких, залить эти поганые незабудки так, чтобы они сдохли все и не терзали больше ее изнутри. Как будто ей мало угрызений совести. Хлоя почувствовала, что приступ начал сходить на нет: пальцы не дрожали, боль в груди утихала, и Буржуа наконец смогла нормально вздохнуть. Она моргнула, протерла глаза и различила перед собой взволнованное лицо Дюпен-Чен, которая хмурилась и поджимала губы. — Тебе лучше? — уточнила одноклассница, и Хлоя едва смогла выдать хриплое «да». — Это первый приступ такой силы? Хлоя снова кивнула. — Я отсыплю тебе немного своего лекарства, если вдруг по дороге домой тебе снова станет хуже. Вот, видишь этикетку? — Маринетт поднесла баночку к глазам Буржуа так, чтобы она смогла различить мелкие буковки. — Береги себя. Героиня всегда должна быть в строю. Хлоя хмыкнула. Еще бы, Квин Би не до таких глупостей — она лучшая, идеальная. Вечером комната Хлои озаряется золотистой вспышкой — пчелка расправляет крылья и вынимает жало, направляясь на встречу с очередным врагом. Обтянутая костюмом в полосочку Буржуа чувствует себя другой, лучшей, идеальной, обновленной — девушкой без проблем, полезной, любимой. И она скрывается за маской как за нерушимой оболочкой, решая насладиться этими мгновеньями. И Квин Би поражается в очередной раз — насколько же они с Леди Баг в действительности похожи. Королева сражается грациозно, самоотверженно, танцуя изящный танец на крыше с одной из пяти акум — сегодня Бражник захватил целую компанию друзей. Квин Би подскакивает, замахивается, уходит в сторону, и ее тонкие крылья сверкают в свете фонаря. Она совершенно растворяется в этой битве, забывает даже про этого дурацкого Натаниэля… И вдруг явно видит его — живого, настоящего — что сейчас так безмятежно идет по улице и не видит, что творится на крыше неподалеку. А вот акума была гораздо более наблюдательной. В груди Квин Би застывает истерический крик, когда в сторону Натаниэля летит зеленый сгусток энергии. Она сверкнувшей молнией оказывается на его месте, отталкивает в сторону и принимает удар на себя. Грудь разжигает, героиня катится по пыльному тротуару, пачкая золотистый костюм. По щекам текут слезы от боли, но Квин Би не чувствует их, она даже не понимает, что плачет. Хлоя находит в себе силы даже усмехнуться, потому что эта боль несравнима с той, которая терзает ее легкие каждый божий день. Дыхание прерывается и Квин Би кашляет, сплевывая несколько лазурных лепестков на тротуар. Это действительно не настолько больно, если уж сравнивать. Квин Би чувствует на себе взгляд Натаниэля, испуганный, взволнованный, теплый — непередаваемый — и у героини даже колени подгибаются, так что следующий пируэт выходит не настолько удачным, как хотелось бы. Сердце начинает биться с ненормальной скоростью, все ее конечности разом теплеют, пальцы колет, а в груди неожиданно разгорается жар. Но этот другой. Если жар ханахаки сжигал легкие, заставлял ее сгорать изнутри заживо, то этот лишь мягко согревал тлеющее и израненное сердце. И Хлое почему-то вдруг захотелось разрыдаться. — Уходи отсюда! — надрывно крикнула она застывшему на дороге Натаниэлю, поразительному дураку, который словно по-прежнему не замечал, что здесь опасно. Он словно вышел из какого-то оцепенения и сорвался с места. Хлоя заканчивает с акумой неожиданно быстро — сама от себя не ожидала, что будет мутузить ее с таким внутренним наслаждением. Квин Би вся в забытье — щеки горят, как и глаза, она сама не своя, тело ломит, но эта ломка настолько приятна, что не идет в сравнение с ломкой от ханахаки. Хлоя не может понять причину перемен, хотя неосознанно уже провела параллели. И Квин Би прощается с командой героев слишком уж скоро, заставляя провожать себя тремя подозрительными взглядами и одним радостным. Они с Леди Баг всегда поразительно хорошо понимали друг друга. Хлою всю трясет от осознания — неужели это свершилось! — ее любовь взаимна, так что она приказывает дворецкому принести ей пирожных, которых не ела с самого начала болезни. Все равно не могла прочувствовать вкус. Хлоя кусает их отчаянно, слишком быстро, как будто голодала несколько недель — сладкий крем тает на языке. Буржуа вдруг смеется, хохочет так, что колет в легких, и, кажется, дворецкий только что усомнился в ее адекватности. Хлоя наскоро выгоняет его из своей комнаты, а после комнату второй раз за вечер озаряет золотистая вспышка. У Квин Би даже крылышки ломит от нетерпения. Натаниэль не спит, окно в его комнату распахнуто, чтобы ночная прохлада могла охладить его пыл. Его щеки горят, комната освещена одной лишь настольной лампой, и Куртцберг, покусывая кончик карандаша, прорисовывает губы Квин Би, изображает длинные ресницы и решительный взгляд. И совершенно не ожидает, что сама героиня вдруг появится на его подоконнике на ночь глядя, глупо хихикая. А Хлое просто хорошо. До чертиков. На ее губах чувствуется привкус нежного крема, а спустя несколько секунд — губы Натаниэля. И никаких осточертевших незабудок, и никакой ржавчины под языком.