404-ый

      Когда война только начиналась, никто не мог и предположить, что жизнь изменится также быстро, как набирающий скорость электропоезд, в котором спит бывший капрал активных войск Ли Чжухон: 2 дня назад, 25 ноября, он получил звание лейтенанта.       Во сне Ли беспокойно елозит лицом по оконному стеклу, на которое опирается, и хмурит брови. После повышения с ним не случается еще и дня, чтобы бывшие сослуживцы и нынешние подчиненные над ним не подшутили. Иногда их шуточки бывают жестокими и даже опасными.       Поезд приходит в движение. Резко толкнув и чиркнув по лицу лейтенанта красным, инерция выбрасывает его из сна. Внезапная реальность ему еще чужда, но уже неприятна. Возможно из-за сна на солнцепеке, но вероятнее всего потому, что навстречу ему с угрожающей скоростью движется подлокотник кресла.       — Какого хрена! — В последний момент, Ли удается избежать удара. Его глаза-щелочки позорно широко раскрываются, а ладонь рефлекторно вздымается к саднящей скуле. Упираясь другой рукой в только что угрожавшее ему кресло, он не спешит поднять голову: шутники сочтут победой одно только выражение его лица.       — Я спрашиваю, кто это сделал?! — Громко и грозно, так, как и следует говорить начальникам.       Но никто ему не отвечает.       Сглатывая, Чжухон медленно поднимает глаза.       Вокруг него недовольно рокочут люди. Ограниченные узким пространством вагона электрички, они сидят и стоят, входят и выходят, смеются, обмахиваются веерами и газетами, едят и пьют. Среди них Чухон, готовый увидеть свой взвод солдат и только его, не узнает ни одного лица.       «Какого черта?»       Солнце жарит так, что парня в аду просто нечем будет удивить. Может поэтому он так плохо соображает?       Шорохи, бряцанье, перестукивание, на которые до этого момента он не обращал внимания, вдруг проявившись неожиданно громко, сливаются в монотонный гул. Он захлестывает подобно тому, как волна накрывает с головой: необратимо, без предупреждения, без шанса набрать больше воздуха в легкие. Шумящий поток смывает ярость, оставляя за собой только удивление: яркое, как боль, неожиданное, точно удар по затылку, и немое, как жареная треска.       Любая интонация пассажиров, любой жест обнаруживают в них обычных людей. Тех, кого Чжухон клялся защищать.       Но кто же толкнул его?       Как неоперенный птенец в гнезде, Чжухон суетливо вертится в разные стороны. Обидчика он не находит, но находит подозрительным, что не только он наблюдает за толпой, но и толпа за ним: с неприязнью, укоризной и, даже толикой какой-то брезгливости.       Лейтенант толком даже не успевает проследить причину такой непопулярности, как воображение уже рисует перед ним усатый образ генерала Кима: «Ты, Ли (оборзел), уже 2 дня, как лейтенант. Пора тебя наказать за порчу имиджа активных войск!»       Запоздалая догадка румянит изможденное лицо молодого человека. Катапультировав с места, едва ли не прежде, чем осознает свою ошибку, он кланяется так низко, что степень глубины его раскаянья можно соизмерить разве что с нормативами для КМС по флексу.       — Извините! Я прошу прощения! — сбивчиво блеет он. И этого оказывается достаточно. Удовлетворенная публика немедленно возвращается к своим интересам. — Извините! — Лейтенант автоматически тянется к погонам, честь которых он так нижайше отстаивает, но вместо аккуратных нашивок под пальцами, ощущает грубую джинсовую ткань.       На нем черная хлопчатобумажная футболка, такого же цвета джинсовый рыбацкий жилет с обилием карманов и синтетические штаны. На голове кепи — арт-объект, который он никогда не носил и знает только его название.       Открытие глаз (его в частности и) на ситуацию (в целом), где Чжухон оказывается одет не по форме добавляет к его извинениям страсти, а предположению, что он как-то владеет ситуацией — неуверенности.       «Что за хрень?! Где я? Где мои вещи?!»       Поезд продолжает шуметь, набирая скорость. Голова раскалывается пополам.       — Так Вы не доедете!.. Вам лучше выйти на следующей остановке и пересесть на автобус. Он Вас сразу в центр отвезет… Не за что. — Происходящий вокруг гвалт насквозь прошивает знакомый Чжухону голос. Этот голос принадлежит его напарнику и лучшему другу, сержанту Ким Аему.       — Ох, Слава Богу!.. — Парню так неуютно, что он выпаливает не подумав. Подступивший к горлу комок облегчения обеззвучивает его слова. Вслушиваясь в глубоко резонирующие нотки голоса дорогого тонсена, от которого, кажется, приятно вибрирует под кожей, глаза лейтенанта немужественно увлажняются. Аем — единственный, кому он доверяет. Но…       Лучше бы это был его злейший враг, но не Ким. Перед ним Чжухон никак не может позволить себе выглядеть дураком.       — Проснулся? — Ким садится в кресло напротив, подминая под себя огромный походный рюкзак.       — Да. — Ли закусывает губу. Он проснулся.       — Все нормально? — Друг спрашивает строго, как на вечерней поверке, и тычет пальцем себе в лицо, стараясь отзеркалить царапину, полученную во время пробуждения.       — Да, — повторяет Ли, прикусывая на этот раз и язык.       — Как знал, что надо брать две. — Интонация Кима теперь ироничная, а выражение лица все еще индифферентное. Коротко выдохнув и сосредоточенно переведя взгляд на собеседника, он начинает, наконец, задавать нормальные вопросы: — Тебе фанту или спрайт?       Протягивая обе банки, Аем снова делает это с таким серьезным видом, будто именно это сейчас важно. Чухон морщится от такой клоунады.       «Что теперь делать? Ему доверили такие полномочия, а он… Что теперь скажет командование?!» Лейтенант натурально хватается за голову, что вызывает у Кима вполне однозначную реакцию, согласно которой можно сделать вывод, что сержант не привык к тому, что люди хватаются за голову, выбирая газировку.       — Хён, все нормально?       — Какое к херам собачьим… — В голосе Чжухона легко можно угадать истеричные нотки, чего в звании лейтенанта звучать не должно. — …Конечно — «Да!» — Добавляет он после секундной заминки. — Просто башка трещит… — оправдать свою грубость выходит у него коряво, но Аем делает это лучше.       — Это потому что солнце прямо в жбан светило! — подхватывает он. Против такого резонного факта у Чжухона нет аргументов: ему остается только кивнуть и взять уже предлагаемый напиток. — Так сильно болит? — продолжает расспросы Ким, внимательно наблюдая за тем, как сонбэ, пшикнув банкой, делает глубокий глоток.       — Кажется, все на свете забыл. — В голосе Кима Ли угадывает заботливые нотки, поэтому, нехотя и не сразу, но отвечает.       — Надеюсь, куда мы едем, ты не забыл? А то Я не знаю! — Напарник пытается улыбнуться. Улыбка младшего — редкое явление — потерянная еще до войны, выглядит настолько неестественной, будто мышцы лица его не слушают, будто это не Ким, а кто-то другой, кто нашел ее, отряхнул и прислонил к себе.       То ли от новости, застигшей его врасплох, то ли от улыбки Аема, от которой кажется, что последние слова были произнесены с сарказмом, Чжухон давится и кашляет. Прямо захлебывается от кашля.       — Ты не заболел? — Все же Аем обходителен, как всегда. Просто его странное выражение лица оказывает на Чухона парализующий эффект.       — Нет-нет, — спешит ответить Ли, отдышавшись. — Все в порядке. — Убеждает он хотя бы сам себя, потупив взгляд, потому как не научен врать прямо в глаза.       — Похоже, все-таки, заболел…- сетует Ким. — В такую-то жару! И как тебя после этого назвать, товарищ лейтенант?       Никогда раньше он не звал его лейтенантом. От фразы Чжухона коробит. Пораженный нападкой от лучшего друга, прилетевшей, как нож в спину, Чжухон разворачивается, чтобы высказать ему претензию прямо в лицо. Хубэ ведет себя вызывающе: он даже не моргает.       — Отвали! А то я сам тебя сейчас назову! — Огрызается Чжухон и мрачнеет.       Да, они вместе участвовали во всех операциях, но звание получил только он. Но разве это его вина? Разве он распоряжается присвоением званий? Ли всматривается в лицо бывшего напарника дольше, чем находит приличным. Но на нем нет ни зависти, ни обиды, не разочарования — ни одной эмоции, от которой Чжухону стоило бы защищаться. Эту несправедливость он остро чувствует сам. Она довлеет над ним, тяготит. Как весело было бы вернуть Аему это уже не гордое, но опостылевшее «товарищ лейтенант».       Чжухон вновь впяливается в окно: с отвращением косится на ослепительный солнечный диск, с ненавистью — на проносящиеся мимо окна, обожженные этим диском деревья, с презрением на жухлую, выцветшую, какой она обычно бывает к концу июля, иссохшую траву. Ему очень тяжело находиться в такой ситуации: с одной стороны — Ким ему друг, с другой — Чжухон понимает, что между начальником и подчиненным такие отношения невозможны. Может быть, когда пройдет время, все наладится? Время же очень быстро летит. Еще недавно Чжухон был рад стать сержантом, а позавчера, ему присвоили звание лейтенанта. Самодовольная улыбка слетает с его губ, чуть коснувшись их: что-то не так.       Разноцветные пятна воспоминаний, обрывки диалогов, абрисы эмоций, возникающие в голове Чжухона, с бешено нарастающим темпом врываются в фокус его сознания. От яркости образов и картинок и их быстрой смены, он испытывает нестерпимую боль. Осколки фантазий вперемешку с воспоминаниями меняются местами, переворачиваются кверху дном, вращаются как ураган, как калейдоскоп — пестрят. Но быстро наступает предел, а за ним бланк мозга.       Чжухон щурится на солнце, выжигающем снаружи урожай на полях. Духота внутри вагона усугубляет головную боль.        «2 дня, как лейтенант, а уже списывать пора…» — Перед потемневшими на мгновение глазами, вновь возникает образ генерала. «2 дня…» «2…»       Ли отчетливо помнит, как подбиралась зима, как 2 дня назад он мерз под присягой. Шел снег. Уже не первый в этом году.       Поезд стучит и качает, как приближающееся землетрясение.       Ким что-то ищет в своем рюкзаке, смешно выгнув шею. Зуд молний открываемых им карманов, царапает воздух, вспарывает сознание, и проникает глубоко внутрь, вызывая неясное чувство, которому у Чжухона никак не получается подобрать название. Аем, без преувеличения, — его лучший друг…       «Но!»       — Хён! — Ким замечает, что Чжухон наблюдает за ним. Глубокий голос сержанта спокоен, даже ласков, но старший кожей ощущает тревогу, пусть и не понимая, что именно ее излучает. В голове лейтенанта, как вирусы, реплицируют невысказанные вопросы: Почему на дворе лето? Почему он в гражданском? Почему они только вдвоем, и где все остальные? Куда они едут, в конце концов?! Но как только эти вопросы начинают принимать форму осмысленных предложений, готовых сорваться у Чжухона с языка, Аем, сбивая его с хода мыслей, задает свой:       — Все нормально? — Этот осторожный, но назойливо повторяющийся вопрос не оставляет надежды, что Аем что-то ему разъяснит.       А между тем все действительно выглядит нормальным: Ким жонглирует непочатой банкой фанты, ковыряется в сумках и, Чжухону пора бы уже успокоиться. Но от немигающего взгляда, которым сержант требует ответ, от пауз, которые он расставляет между репликами, у Ли мороз по спине бегает. Тот самый ноябрьский нестабильный мороз, который он помнит. Лейтенант неосознанно чувствует опасность, исходящую от этой мысли и трясет головой, чтобы от нее избавиться.       — Сонбэ?! — Переспрашивает Ким, обескураженный последним жестом Чжухона, который он принимает за ответ.       Обстановка не кажется зловещей, а очень даже обыденной. Чжухон даже позволяет себе то, что не мог позволить никогда раньше — сомневаться в себе. Может быть, и не произошло ничего? Может просто он действительно спал и этот его сон был таким тяжелым, что он потерял чувство реальности? Может, они с Аемом действительно командированы куда-то? У Чжухона недостаточно информации даже для того, чтобы начать паниковать. И потом — как будет выглядеть его горячность? Ни Аем, никто другой не станет выяснять причину его внезапной амнезии и просто сочтет его сумасшедшим. Этого он не может себе позволить.       — Да-да-да! — Ответ поспешный, как пулеметная очередь. Через силу Чжухон заставляет себя улыбнуться. В горле его пересыхает, и он снова делает жадный глоток. Алюминий в его руке холодит и потрескивает, пугая лейтенанта больше, чем ручная граната с сорванной чекой.       Ким неодобрительно качает головой, жует губы, и явно хочет спросить что-то еще, но неуклюжая улыбка хена отбивает весь повод. Не зная, как на нее реагировать, Ким считает необходимым ее повторить. Получается только хуже.       — Уважаемые пассажиры, — в салон вагона, к которому страдающий от головной боли Чжухон потерял интерес, вместе с охраной входит контролер. — Приготовьте, пожалуйста, ваши проездные документы. — Голос старика дребезжит, как, бывает, дребезжат стекла домов, когда к ним подъезжают машины с тяжелыми басами.       — Ты не знаешь, куда я дел свой билет? — Кондуктор ненавязчиво подсказывает Чжухону ту самую почву для разговоров, что тот так отчаянно пытается нащупать. Аем знает. Одними глазами он указывает на нагрудный карман лейтенантского жилета. И действительно Чжухон выуживает оттуда проездной билет: один взрослый, направление Тэгу-Пхохан. Ли в полном тупике. Зачем они снова едут в Пхонан?       — Мы ведь там уже были, — срывается с его языка. Последнее, что помнит Чжухон это компания в Пхонан. Как они собирались, как их везли туда по занесенной дороге. А дальше — белая пелена. Но они же с Аемом напарники! Они же должны были быть вместе! — Ты не помнишь?       Аем не отвечает. Он выглядит растерянным. Вопрос явно застает врасплох, ведь совсем не обязательно, что он помнит: поход, который Чжухон сам не может восстановить в своей памяти, случился уже после его смерти.       И все…       Мысли разлетаются, как мухи. Все логичные доводы разбиваются о равнодушный немигающий взгляд Кима, замершего напротив.       «Ким Аем мертв!»       — Молодые люди, покажите Ваши билетики! — Чжухон подпрыгивает в кресле от неожиданности: он не замечает, как контролер подходит к ним вплотную.       «Ким Аем мертв! Я сам его похоронил!»       Проверяющий улыбается так, что его старое морщинистое лицо грозит треснуть. Чжухон, как в бреду, протягивает ему требуемое, не сводя глаз с попутчика. Самозванец, неестественно выгибая шею, отвечает ему полной взаимностью.       «Кто он?»       «Что ему нужно?»       » Зачем он выдает себя за Аема?»       Подобно мухам, которые не могут приземлиться, отгоняемые веерами и газетами разомлевших от духоты пассажиров, рой мыслей мелькает в голове лейтенанта. Ни одну из них он не может принять в качестве стоящего предположения о происходящем. Жарко, невыносимо болит голова, в ушах звучит какая-то высокая нота: не звон, но монотонное жужжание, подобное мухам, которые не могут приземлиться…       Это какое-то психоделическое дежавю. Одна из мух, обогнув аэродинамическую дугу садиться прямиком в раскрытый глаз незнакомца. Она ходит по его мутной радужке, потирая лапки. Глазное яблоко поддельного Кима со скрипом проворачивается в глазнице, фокусируясь на лице лейтенанта.       «Зомби!»       Внезапная и пронзительная глубина его понимания слепящей вспышкой отвращения и ужаса откидывает Чжухона назад.       «Голова Аема свернута на бок, кровь запеклась ниже его носа и на подбородке. Но сильнее всего пострадала шея: рядом с ключицей зияет огромная кровавая дыра с рваными от укуса краями. Повсюду кровь: засохшая, засыхающая, поблескивающая влагой…»       — Бегите! — Кричит Ли. Какое-то время (Чжухону кажется, что вечность) отдельные пассажиры с растерянными выражениями лиц начинают неуверенно двигаться, встревожено подниматься со своих мест. Оглушенные командой они ошалело вертят головами в поисках опасности.       В полнейшей тишине, предпосылке настоящей паники, контролер раскидывает ветвистые руки, призывая к порядку.       — Молодой человек, успокойтесь! — Его сухая, скрюченная кисть, кожа на которой измята и висит, тянется к Чжухону. Желтушные фаланги пальцев почти касаются лица. Сердце Чжухона подпрыгивает к горлу, да там и замирает, не давая закричать. Старик плотоядно ухмыляется, отчего кожа у края его губ лопается. Огромный пласт кожи от нижней челюсти до шеи сначала провисает, а затем, порвавшись под своей тяжестью, грузно плюхается на пол, растекаясь бесформенной протоплазмой.       — Б! лин! — Звук выходит нечетким, горло раскрыто и резонанса не получается. Его заглушает прорвавшийся вопль Чжухона.       — Идиот! — Ревет и срывается со своего места подставной Ким. — Хватай его! Быстро! — От резкого интенсивного движения, футболка смещается с его плеча, кожа которого взбухла и топорщится, открывая вид на большую зияющую дыру у основания его шеи. Чудовище слушается Кима. Разрывая свои ткани и мышцы, оно двигается прямо на Чжухона. От отчаяния и паники Чжухон надрывно верещит и пятится назад. Чернота в его глазах выливается наружу, заполняя все пространство, сужая мир до чудовища, идущего прямо на него.       — Уходите отсюда! Все! — Не замечая, как ему удается вспорхнуть по скамейкам вверх, Чухон опускает стопкран. Когда разогнавшийся до невозможности поезд тормозит, пассажиры падают. От удара их плоть разрывается со страшным бульканьем, внутренние органы высыпаются на пол, выпадают глаза, переламываются конечности. Все они складываются в одну ужасающую кучу из фрагментов полусгнивших человеческих тел. Разваливаясь на куски, живой труп контролера, карабкаясь через пассажирские кресла, продолжает преследовать Чжухона.       — Стой, парень! — Шипит чудовище. От мертвых его губ осталась одна бахрома, не прикрывающая редкие остатки зубов и нарост пушистой плесени на десне. Из-за прогнивших мышц лица, выпадает нижняя челюсть, — висит лишь на кусочке кожи, не тронутой тленом, — а фиолетово-бурый язык вываливается изо рта. Больше зомби не пытается с ним заговорить. Но Чжухон не перестает ощущать над своим ухом сухой свист, втягиваемого и выходящего из прелых ноздрей воздуха, чередующийся с плещущимися и клокочущими звуками, доносящимися из плесневеющей гортани. Спиной видит, слышит и знает, как обнажающиеся кости, соприкасаясь с пластиком, издают глухое гремящее ребристое протаскивание, а ошметки гнилой плоти с шелестящими и влажными шлепками падают вниз.       «бам…» «Бам» «Бам!» «БАМ!» — глухие удары по металлической поверхности — это Чжухон стучит чужими ботинками, убегая прочь от чудовища. В голове нет ни единой мысли, кроме как — «бежать». Бежать, стуча тяжелыми ботинками. Чжухон бежит бесконечно долго или меньше минуты. Времени вообще не существует. Только его страх. Но проворная тварь, преследующая его, не отстает.        «Этого не может быть! Этого не может быть! Этого не может быть!»       Приближается пятно дыма. Оно быстро разрастается, хочет поглотить. В полной темноте Чжухон быстро теряет ощущение реальности. Она скапливается вокруг него, тяжелеет, давит. Лейтенант не выдерживает этой вибрирующей тьмы, в которую он сбегает от зомби и которая может таить в себе монстров куда страшнее. Ощущения усиливаются, анализаторы предупреждают о смертельной опасности. Биение сердца становится все громче, все тяжелее. Будто едет многотонный грузовик. И как будто он едет по нему. Становится невозможно осознавать, где находятся границы его тела, а что происходит вокруг.       А затем проявляется яркий, леденящий кровь свет, и Чжухон растворяется в нем. На сетчатке широко раскрытых глаз Чжухона тает зеленый контур монстра — остаточный след. Глаза его открыты, но они больше не могут видеть. — Слишком большая доза… Он не выдерживает. — Принесите реанимацию, быстро! — Отставить! — В помещение выдержанной парадной поступью входит человек. — Сэр, мы еще можем его спасти… — Человек поднимает ладонь, прерывая говорящего. Приборы, окутавшие своими проводами человеческое тело, сходят с ума. Бешено мигают лампочки. Кривая на мониторе, отражающая извилистую дорожку судьбы человека, разворачивается в прямую нить. Раздается длинный противный писк, означающий конец. — Включите камеры. — Произносит командный голос. — Но сэр!.. — Зафиксируйте время смерти. Сообщите семье.