Лето придёт во сне. Часть 1. Приют.

Я только девочка. Мой долг До брачного венца Не забывать, что всюду — волк И помнить: я — овца. Мечтать о замке золотом, Качать, кружить, трясти Сначала куклу, а потом Не куклу, но почти. В моей руке не быть мечу, Не зазвенеть струне. Я только девочка, молчу. Ах, если бы и мне, взглянув на небо, знать, что там И мне звезда зажглась И улыбаться всем глазам, Не опуская глаз! Марина Цветаева Пролог Мне было девять лет, когда я попала в коррекционный приют. Сюда все попадали по разному, но никто — от хорошей жизни. Здесь были дети из малообеспеченных семей, родители которых не смогли позволить себе содержание очередного ребёнка, незаконнорождённые дети матерей-одиночек, дети-полукровки, зачатые от иноверцев, дети преступников, чьи родители отбывали заключение. И дети — сами преступники, дожидающиеся здесь четырнадцатилетия для отправки в колонию. Но я принадлежала к худшей категории. И самой редкой. Единственный в приюте ребёнок дикарей-беглецов. Так называли тех, кто, отринув новую власть, новые законы и православную веру, ушел в сибирскую тайгу жить своими автономными поселениями. Не знаю, кому мы там мешали. У нас была небольшая деревушка с ласковым названием Маслята, огороды, скотина, охота и рыбалка. Мы не строили козней против государства и церкви. Мы просто хотели быть подальше от них. Но однажды с неба спустились вертолеты, из них выпрыгнули вооруженные люди в камуфляже и забрали всех с собой. Детей повезли отдельно от взрослых и в другое место. Перед тем как меня оторвали от мамы, она успела шепнуть: «Беги на запад!». Я, как и положено ребёнку, живущему средь бескрайних лесов, могла определить стороны света в любое время суток, но на тот момент была так напугана, что не успела никуда побежать, и беспомощно повисла в руках схватившего меня чужого человека. В вертолёте нас везли недолго. Потом был уже самолёт, который перенёс меня в огромный город, такой шумный и дымный, что я подумала тогда, будто попала в ад. Тот самый ад, который, как говорили родители не существует, а был придуман в старину, чтобы пугать неграмотных людей. Нас снова везли уже в закрытом фургоне, потом разделили, и я осталась наедине с чужими странно одетыми людьми. А ещё через какое-то время оказалась в коррекционном приюте. Там меня мыли и переодевали, зачем-то заглядывали в глаза и зубы, вертели и ощупывали, роняя незнакомые слова: «прививки», «возможные инфекции», «рентген». И наконец «карантин». После чего в мою руку воткнулась игл, и я погрузилась в спасительное забвение. На карантине я пробыла несколько дней, пока делались всевозможные анализы, а со мной беседовал серьезный дядечка со стклышками на носу. Он осторожно расспрашивал меня сначала о самочувствии, потом о жизни в деревне и о родителях. От этих вопросов я неизменно начинала плакать, и тогда дядечка озабоченно бубнил в прижатую к уху маленькую черную коробочку: «Серьезная психологическая травма… ребёнок дезориентирован… наблюдение психолога…», а потом с жалостью смотрел на меня сквозь свои стклышки. И это был единственный человек, посочувствовавший мне за время моего невольного путешествия из родной деревни в коррекционный приют. Приют представлял собой шесть зданий на большой, обнесенной бетонным забором территории, посреди соснового леса. В одном здании жили мальчики, в другом девочки, в третьем находилсь школа и столовая, в четвертом больница, куда, как и я, попадали на карантин новички. В пятом — администрация приюта и общежитие для его сотрудников. А шестое — церковь. Еще были будки охраны в разных углах территории. Стадион, игровые площадки для самых маленьких, искусственный прудик с рыбами. Чуть в стороне от жилых строений — небольшое сельскохозяйственное угодье с огородом и теплицами, призванными как обеспечивать приют своими овощами и зеленью, так и служить обучающим пособием на уроках садоводства. Меня поселили в комнату на четырёх девочек моего возраста. Такие аскетично обставленные комнатушки здесь называли дортуарами. В дортуаре стояли две узкие двухъярусные кровати, длинный стол с четырьмя стульями, за которым нам полагалось учить уроки, и четыре шкафчика для хранения личных вещей. Вот только личного здесь у нас ничего не было (мою одежду — старенькие джинсы, свитер и сшитую из шкуры лося безрукавку забрали перед карантином, и больше я их не видела), лишь казённое. И пожалуй единственное, что мне нравилось в моём новом жилище — это окно. Высокое, закруглённое сверху, с широким подоконником, на котором было удобно сидеть. Я далеко не сразу привыкла к местному распорядку. Этот мир был чужим для меня и многих вещей я просто не понимала. Поэтому вместо того чтобы, как все дети, ходить в школу и церковь, первые недели я по рекомендации дядечки со стклышками посещала психолога. Это была женщина средних лет по имени София Ивановна. Она носила длинную светлую косу, заплетнную на один бок, и улыбалась никогда не разжимая губ. Но улыбалась часто и была со мной очень терпелива. Мы разговаривали часами. Первые дни говорила только она, а я загнанно молчала, глядя в одну точку, или плакала, но постепенно стала отвечать на вопросы, а ещ через какое-то время и задавать их. Благодаря Софии Ивановне мне удалось кое-как разобраться с местом, в котором я оказалась, и с причиной, по которой меня сюда забрали. — Твои родители и другие взрослые из вашей деревни, — неторопливо объясняла София Ивановна ровным убаюкивающим голосом, — ели жизнь неприемлемую для православного человека, жили в дикости, в распутстве, в безбожии. Но что ещ хуже — учили этому своих детей. Церковь не может такого допускать. Мы заботимся, прежде всего, о вас. На мои многочисленные вопросы о родителях она неизменно отвечала только одно если я буду слушаться и хорошо себя вести, то обязательно увижусь с ними. Поэтому, когда встречи с Софией Ивановной закончились и я зажила по обычному распорядку воспитанницы коррекционного приюта, главная цель, которую я себе поставила — слушаться и хорошо себя вести. Но, как выяснилось позже, София Ивановна обманула меня. Я больше никогда не видела своих родителей.