Лето придёт во сне. Часть 1. Приют.

Выбранная нами ночь оказалась первой по-настоящему весенней ночью в этом году. Мартовские ветра быстро гнали по небу рваные тучи, и было слышно, как в лесу деревья с глухим шумом стряхивают с себя сырые снежные шапки. Воздух пах талой водой и просыпающейся землёй. Ночью всё по-другому, ночь делает выпуклым то, чего не заметно днём. И я увидела уже наступившую весну, только под покровом темноты, когда мы с Яринкой бесшумно выскользнули на крыльцо, благополучно миновав коридор и лестницу спящего корпуса. Шальной, живой порыв ветра хлестнул в лицо, и я захлебнулась им, закашлялась от неожиданности. После сухого спёртого воздуха дортуара этот весенний поцелуй оказался почти болезненным. Рядом радостно охнула Яринка, вцепилась в сползающий с головы капор, но ветер уже трепал её волосы, и она тихонько засмеялась — Как здесь… каждую ночь бы гуляла! Я задрала голову, посмотрев наверх, туда, где на четвёртом этаже спали наши одногруппницы и воспитательница. На этот раз мы спускались поодиночке, боясь, что после произошедшего с сестрой Нюры и её мальчиком воспитатели удвоили бдительность. Но всё прошло гладко. Тем не менее расслабляться не хотелось — было бы обидно провалить всю затею из-за банальной неосторожности. — Как думаешь, — спросила я Яринку, которая, прикрыв глаза, смаковала пьяный ночной воздух, — они все муляжи камер заменили на настоящие? Она качнула головой — Все и раньше думали, что они настоящие, но знали про слепые зоны. Так сейчас и пойдём. Авось прокатит. Я мысленно согласилась. Всё равно отступать уже поздно, да и не хочется. Поймают так поймают, не убьют же. — Странно, что корпуса на ночь не стали запирать. Яринка хмыкнула — А смысл? Можно вылезти в окно на первом этаже. И вообще… мы думаем, что они теперь начнут нас пасти, а они думают, что мы так подумаем и сами побоимся нарушать правила. Вот и получается, что сейчас для этого лучший момент! Ну что, пошли? Я зыркнула по сторонам. Тихо. Темно. Охранники сделали обход десять минут назад, мы видели их в окно. Время третий час ночи. Пора. Пригнувшись, мы двинулись вдоль стены, под прикрытием высаженных на газонах кустов акации. Но стена кончилась, и дальше до церкви нас ждало открытое пространство с редкими островками теней от подстриженных деревьев вдоль дорожек. Мы рассчитали траекторию передвижения с минимальным риском попасть под всевидящее око системы видеонаблюдения, и она получилась весьма непростой. — По одной или вместе? — спросила я, учащённо дыша и заранее напружинивая ноги. — Давай вместе, — махнула рукой Яринка, — друг за дружкой. И мы рванули по дорожке. От дерева к дереву, от скамейки к скамейке! Замереть, пригнуться, прижаться к столбу, пытаясь слиться с ним, перелезть через сугроб, снова бежать… И церковь надвигалась на нас тёмной громадой, протягивала навстречу руки-тени. По широкой дуге обогнув крыльцо, на которое был нацелен глаз, несомненно, одной из рабочих камер, мы шмыгнули к левой стене, к ряду окон, третье из которых было открыто мною этим вечером. Не теряя времени — в любой момент кому-нибудь, страдающему бессонницей, может прийти в голову мысль выглянуть на улицу — я толкнула рукой раму, и она послушно подалась внутрь. — Есть! — обрадовано шепнула сзади Яринка, как будто всё это время сомневалась в том, что окно и впрямь окажется не запертым. Я подпрыгнула, подтянулась на руках, заскребла по стене коленками и перевалилась по ту сторону подоконника в темноту, в тишину, в запах ладана. И почти сразу рядом оказалась Яринка, бесшумно спрыгнула на пол, торопливо закрыла окно и прижалась к нему носом. Настал час истины. Если нас кто-то видел, то очень скоро сюда пожалует охрана. Но шли минуты, мы опасливо сопели, вглядываясь в ночь за стеклом, но там по-прежнему было тихо и безлюдно, лишь качались деревья под натиском мартовского ветра. — Кажется, пронесло, — наконец сказала Яринка и шумно выдохнула. В последний раз убедившись, что никто не спешит сюда по погружённым в сумерки дорожкам, я тоже оторвалась от окна. И повернулась к темноте церкви. Ночь и здесь изменила всё. Церковь, такая привычная и даже уютная днём, сейчас казалсь величественной и таинственной. Потолок ушёл в высоту, там, под самым куполом мерцал слабый свет, и я не сразу поняла, что это всего лишь отблески фонарей, падающие с улицы сквозь мозаичные витражи. Этот же свет отражался от металлических иконных рам, от подсвечников, от барельефов, он лежал на полу вытянутыми разноцветными пятнами и карабкался по стенам, разбавляя тьму, делая её красивой. Когда мы ещё собирались сюда, меня немного беспокоила мысль о темноте, которая должна царить здесь ночью, ведь ни фонариков, ни зажигалок у нас не было. Поэтому сейчас я вздохнула с облегчением — по крайней мере, идти на ощупь точно не придётся. Взяв Яринку за руку, я медленно двинулась вдоль стены, почему-то опасаясь выходить на середину помещения. Деревянные половицы тихо поскрипывали под ногами, чего я никогда не замечала днём, иконы глядели на нас почти живыми глазами. — Как думаешь, — прошептала идущая за мной след в след Яринка, — сли ог есть, н рассердится на нас за то, что мы сюда вот так залезли? Я оглянулась и увидела, что подруга тоже смотрит на нарисованных святых, которые сейчас в полутьме совсем не казались нарисованными. — Да ну, делать му больше нечего, — ответила я, впрочем, не совсем уверенно — Разве кому-то стало хуже от того, что мы сюда залезли? Никто и не узнает… наверно. Мы поравнялись с большим (в натуральный рост!) распятым на кресте Иисусом, и я невольно задержалась, глядя вверх, на искажённое страданием лицо. В призрачных отблесках фонарного света оно казалось живым, даже сомкнутые веки слегка подрагивали. Чтобы прогнать наваждение я крепко зажмурилась и, помотав головой, посмотрела снова, но Иисус не пожелал превращаться обратно в безобидную раскрашенную деревяшку. Более того, на этот раз я ясно увидела, как вздымается в тяжёлом дыхании обнажённая грудь. — Это тени, — торопливо сказала Яринка, руку которой я слишком сильно сжала — Ветер на улице качает деревья, вот и кажется, что он шевелится. С трудом оторвав взгляд от распятия, я повернулась к подруге. Она посмотрела на меня огромными перепуганными глазами и повторила — Ветер. Видишь, тени от веток везде? Вот и мерещится всякое… С трудом кивнув, я повлекла её дальше, торопясь оставить позади вечно страдающего Иисуса. Никогда не понимала, почему человек под пыткой стал символом христианства? Почему нельзя было изобразить ына ожьего живым и здоровым, с улыбкой на губах? Ведь он воскрес, стало быть, вся эта история обрела счастливый конец, так почему православные должны всю жизнь наблюдать агонию своего Спасителя? Не знаю, как им, а мне бы это не прибавило ни духовности, ни оптимизма. Обогнув церковь вдоль стены и стараясь не смотреть вокруг, мы, наконец, приблизились к цели — круто ведущей вверх винтовой лестнице, по которой никогда не поднималась ни одна из нас. И вот там, наверху, было по-настоящему темно. — Высоко? — безнадёжно спросила Яринка, и я не стала отвечать, потому что мы обе прекрасно понимали — высоко. Колокольня церкви возносилась выше крыш четырёхэтажных корпусов, выше любого здания на территории приюта, выше сосен за забором. И лезть на эту высоту, на ощупь, в кромешной тьме, сейчас совсем не хотелось. Но не хотелось и отступать. Разве за этим мы крались сюда, рискуя быть наказанными так сурово, как, наверное, не наказывали ещё никого в группе? Разве за этим всю зиму и половину осени не знали свободы, к которой уже почти привыкли за лето, скрашенное лесными прогулками? — Там должны быть окна, — сказала Яринка, вглядываясь вверх — Снаружи же их видно, помнишь? Маленькие такие… Я помнила Действительно, пусть маленькие, но они были, карабкались по стене до самого верха, до колоколов. — Да и на втором этаже наверно тоже светло, — продолжала утешать не то меня, не то себя Яринка. Я покачала головой — Лестница на второй этаж не здесь. Здесь только на колокольню. — Да и какая разница? — вдруг повысила голос подруга — Время идёт! Полезли уже. Я кивнула и, ухватившись за перила, начала подъём. А уже оставив позади с десяток ступенек, вдруг вспомнила, что в нашей комнатке за клиросом должны лежать спички, которыми батюшка Афанасий зажигает свечи перед службой. Может и мы могли бы сейчас зажечь одну свечу и ею освещать себе путь? Но я не стала озвучивать свою запоздалую мысль, не хотелось возвращаться, да и подъём не оказался трудным. Ноги быстро привыкли к высоте и ширине ступеней, рука скользила по гладким перилам, не давая сбиться с пути, а маленькие окна, встречающиеся на каждом новом витке лестницы, давали достаточно света, чтобы тьма не была совсем уж кромешной. Яринка тоже приободрилась и топала за мной, успевая выглядывать в каждое попадающееся на пути окно. И восклицания, которые она издавала при этом, становились тем эмоциональнее, чем выше мы поднимались. — Ух, красота, как далеко видно! — шептала она за моей спиной, приникнув к последнему окну, но я не присоединилась к ней, я хотела увидеть всю панораму уже с колокольной площадки. Не через маленькое окошко, не сквозь стекло, а всё и сразу! И, когда мои ладони наконец упёрлись в тяжёлую деревянную дверь, я торопливо зашарила по ней, нащупала массивный засов, ухватилась за него, потянула… Засов, видимо хорошо смазанный, поддался на удивление легко, а в следующую секунду меня чуть не смело вниз по лестнице распахнувшейся внутрь дверью и ворвавшимся в неё порывом шального ветра! Я успела схватиться за перила и только благодаря этому удержалась на ногах. А в следующую секунду меня схватила за плечи подоспевшая Яринка. — Ой-ой-ой! — радостно заголосила она — Летим, улетаем! Я хотела ответить, но закашлялась, захлебнувшись потоком холодного воздуха. Ведь знала из тех же книжек, что на высоте должно быть ветрено, но ничего подобного не ожидала. Пожалуй, самая высокая открытая точка, на которой мне довелось побывать до сегодняшней ночи — это развесистая старая сосна на берегу речушки, недалеко от Маслят, на которую мы дети, регулярно забирались. Но там не было такого простора, и тайга стояла стеной со всех сторон, препятствуя ветрам. А здесь и сейчас за распахнувшимися дверями зияла чёрная пустота. Яринка опередила меня, выскочив на колокольную площадку первой, и застыла, торжественно вскинув руки. Ветер трепал её кудри, которые она, пользуясь ночью и свободой, не стала заплетать в косу. Ступая осторожно, словно канатоходец, я прошла через дверной проём и замерла, стараясь привыкнуть к наполненной ветром высоте. Колокольная площадка имела форму полукруга. Три арки с висящими в них колоколами разных размеров подпирали купол, который её венчал. И места здесь вполне хватало для нас двоих. Яринка встала под средней аркой, взявшись поднятыми руками за края самого большого колокола. Колокол покачивало порывами ветра, и тонкая Яринкина фигурка качалась вместе с ним. Я понимала, что просить её отойти подальше от края бесполезно, поэтому сама подошла и встала рядом, вцепившись в опору арки. Отсюда, сверху, приют больше не выглядел просторным, здания казались ближе друг к другу, дорожки — уже, фонарные столбы — ниже, и только лес вокруг остался прежним — высокой тёмной стеной корабельных сосен за забором. Яринке надоело виснуть на колоколе, она опустилась на деревянный настил площадки, и я торопливо последовала её примеру — сидеть было не так страшно, как стоять. Несколько минут мы молчали, наслаждаясь панорамой и значимостью момента. Всё-таки мы это сделали! Поднялись над всем и над всеми, обрели свободу на высоте, доказали себе, что бывают вещи важнее и нужнее навязанных кем-то чужих правил. — Хорошо! — наконец, с чувством сказала Яринка — Прямо жила бы здесь! Я довольно кивнула и представила, как удивится Дэн, когда мы приведём его сюда. Он-то думает, что весь наш план ограничивается тайной встречей в ночной церкви! Кстати, о Дэне… — Сколько уже времени? — растерянно спросила я Яринку, только сейчас сообразив, что ответа на этот вопрос нам не получить. Наручных часов мы никогда не имели и обычно узнавали время из планшетов или по большим настенным часам, в изобилии развешанным в корпусах и в школе. Здесь же не было ни того ни другого. Яринка растерянно хлопнула губами, уставилась на меня. Н-да, ситуация. В записке переданной Дэну, мы сообщили, что ждём его в три часа ночи под окнами церкви, слева от крыльца. Дортуар был нами покинут в третьем часу, сколько же времени прошло с той минуты? Как скоро Дэн появится внизу? И что нам делать, если появится уже сейчас? Кричать нельзя, а сам он вряд ли додумается посмотреть вверх, на колокольню. — Чёрт — отталкиваясь пятками, я отползла подальше от края и только тогда вскочила на ноги — Ярин, я вниз, буду ждать Дэна! А ты смотри здесь и как только увидишь его, свистни мне с лестницы, чтобы я открыла окно. — Ты думаешь, он придёт? — спросила подруга, глядя на меня снизу вверх. Я не думала, но очень надеялась. Записка из тайника исчезла, Дэн выполнил обещание — забрал её в тот же вечер, и он знает, что мы его ждём. Так неужели не захочет прийти? Хотя бы для того, чтобы я больше не кидалась на него в коридорах. И потом ведь он такой же, как мы, он не упустит подобное приключение! — Думаю, да, — твёрдо ответила я, поворачиваясь к тёмному дверному проёму. Неприятно кольнула мысль о том, что скоро я окажусь одна внизу, наедине с ожившими иконами и страдающим на кресте Иисусом. Я прогнала её усилием воли и крепко взявшись за перила, начала спуск. Боялась я напрасно — мне не пришлось вздрагивать от таинственных шорохов пустой церкви и избегать взглядов святых, укоризненно глядящих со стен. Не успела я отойти от лестницы, как сверху раздался сдавленный голос Яринки: — Дайка, он идёт! Дэн идёт сюда! Сразу забыв про все страхи, я рысью метнулась к окну. Открыла его и высунулась наружу, завертев головой. Дэн приближался нашим же маршрутом. От стены девчачьего корпуса и перебежками по открытому пространству до церкви. Я отчаянно замахала ему рукой, не смея подать голос. Ни на секунду не останавливаясь, Дэн оставил позади разделяющее нас пространство и гибко забросил себя на подоконник — я едва успела отскочить. Совсем как мы недавно, он сразу захлопнул окно и приник к нему, проверяя, не был ли кем-то замечен. Я подождала, пока не станет ясно, что тревоги нет, и только потом робко сказала: — Я очень рада, что ты пришёл. Дэн повернулся и принялся внимательно разглядывать меня, пока я в смущении не потупилась. Глухо спросил: — Ты совсем спятила? — А? — Бэ! Сначала налетаешь на меня в школе, теперь забираешься посреди ночи в церковь, да ещё сразу после… после этого случая с самоубийством! Ты хоть понимаешь, что будет, если нас тут поймают? — Не поймают! — тоже начала заводиться — Если бы ты написал нам хоть одну записку, я бы не стала ни налетать на тебя, ни лезть сюда. Ты почему столько времени не отвечал? Дэн раздражённо выдохнул. Взяв меня за локоть, зачем-то оттащил от окна и прошипел: — Обстоятельства изменились, я же говорил. Потом ещё эти двое с крыши сиганули. Я думал, у тебя хватит мозгов понять, что сейчас лучше сидеть как мыши и не высовываться! — Если ты хотел, чтобы мы сидели как мыши, — тоже зашипела я, — ебе нужно было нам об этом в записке написать! И про обстоятельства тоже! А не молчать всё это время! Мы уже не знали, что и думать… Дэн помотал головой, но так и не нашёлся с ответом. Я тоже молчала, ожидая хоть каких-то объяснений. Секунды текли в тишине, только иконы строго смотрели на нас со стен да вздыхал снаружи ветер. А потом Яринка, маявшаяся в неизвестности наверху, подала с лестницы голос: — Дайка! Дайк! Ну что там? Он пришёл? Дэн вздрогнул, начал оглядываться. — Это Ярина, — поспешила я успокоить его — Мы поднялись с ней наверх, на колокольную площадку. — Да вашу… да вы совсем! — Дэн попытался взъерошить на голове то, что осталось от его волос после армейской стрижки — Вас же могут увидеть снизу! — Нет, не могут — взяла его пальцами за рукав, пытаясь увлечь за собой — Мы не подходим к краю. Пошли, сам увидишь. — Нет — Дэн не двинулся с места — Я всё скажу тебе здесь, а ты уже потом передашь Яринке. — Скажешь что? — насторожилась я — его тон мне совсем не понравился. Дэн сунул руки в карманы брюк, вздохнул и, глядя в сторону, сухо произнёс: — Нам не надо больше общаться, Дайка. Плохая это была идея. Я уронила руки вдоль тела. Ну зачем, зачем мне понадобилась эта случайная встреча в школьном коридоре, эта вылазка, этот разговор? Неужели в глубине души я не понимала, что именно так всё и будет? Неужели не лучше было бы ничего не знать и просто продолжать надеяться до тех пор, пока надежда не растает сама, не превратится в воспоминание? Дэн ждал моей реакции на свои слова и, не дождавшись, заговорил сам, быстро и виновато: — Прости, что втянул тебя во всё это! Я сам не понимал, что делаю, я не думал, что всё зайдёт так далеко, а… а последствия могут быть ужасными! Вы с Яриной ещё дети и вам не нужно ввязываться в… — н резко замолчал. — Во что? — прошептала я. Прокашлялась и повторила громче — Во что ввязываться? — Уже неважно — Дэн потёр ладонями лицо — Просто забудь обо всём, что я тебе говорил. Прости меня. И резко развернувшись, он зашагал к окну. Я наблюдала за ним как во сне, не в силах сдвинуться с места, не в силах окликнуть своего потерянного друга. Свистел за стенами ветер, качались вокруг тени ветвей, Иисус продолжал бесконечно страдать на кресте, и я страдала вместе с ним, но так же была не в силах что-либо изменить. Дэн открыл окно, и порыв свежего воздуха пронёсся по церкви, хлестнув меня по лицу, откинув назад волосы. Он, этот воздух был наполнен запахом хвои и сосновой коры, запахом талых вод, он был по-настоящему живой, и он перебил, вытеснил застоявшийся запах ладана и старых церковных половиц. Я сорвалась с места, подбежала к окну и оттолкнула Дэна в сторону с такой силой, что он едва устоял на ногах. — Дайка?! Запрыгнув на подоконник, я села там боком, свесив одну ногу наружу. И отчеканила, глядя в растерянное лицо Дэна — Если ты сейчас попробуешь уйти, я заору на весь приют. Настала его очередь бессильно ронять руки. — Дайка, ну зачем это? — Затем! — ой голос звенел от подступающих слёз — Затем, что я имею право знать, почему ты больше не хочешь меня видеть! — Я хочу! Хотел бы… о нельзя, понимаешь? Вы с Яриной ещё дети… — Мы не дети! — перебила я — Мы — девушки, невесты! И у нас уже есть женихи-старпёры, с которыми мы связались только потому, что ты нам сказал так сделать! — Мне очень жаль… — А мне нет! С тех пор как мы познакомились, я снова стала чему-то радоваться! Начала думать, что ещё всё будет хорошо, а до этого… до этого… Я никогда не умела хорошо выражать свои мысли, не была такой острой на язык, как Яринка, или такой спокойно-рассудительной, как Зина. Но если бы я могла, то сейчас бы сказала, что только с появлением в моей жизни Дэна, снова стала собой. Именно тогда, после долгого сна, больше похожего на кому, проснулась Дайка, почти вытесненная на тот момент послушной и безразличной ко всему Дашей. Я бы сказала, что его слова про то, что мы с ним другие, вдохнули в меня желание и жить по-другому. Что его рассказы, его книги, его стремление не дать сделать из меня здесь очередную безропотную куклу, были той самой соломинкой, которая удержала меня на плаву, когда я уже готова была пойти на дно. И что если этой соломинки не станет, я может, уже не утону, но и никогда не вернусь на берег. Ничего этого я не сказала, не нашла нужных слов, а которые нашла, не сумела собрать в предложения. И поэтому просто расплакалась, уткнувшись лбом в пыльный оконный косяк. — Дайка, — рука Дэна легла мне на плечо, но я сбросила её, — Дайка, не реви. Ну, послушай меня… Я не хотела слушать. Сейчас я хотела только одного — вернуть ему боль, которую он мне причинил, хоть как-то отомстить за разрушенные надежды. — Ты не имел права! — подняла мокрое лицо — Ты не должен был мне ничего рассказывать, книги давать, в лес приходить! Наигрался, да? Интересно было дикарку вблизи разглядеть?! Дэн кусал губу, не глядя на меня. Я понимала, что мои слова попали в цель, и радовалась этому. Держи ещё! — Зачем ты вообще тогда хотел, чтобы мы виделись? Ведь это ты предложил! А если бы нас поймали с твоими книгами или записками? Не думал об этом?! Дэн рывком приблизился ко мне вплотную. На миг я испугалась, подумав, что сейчас он просто отшвырнёт меня в сторону и выпрыгнет в окно, чтобы навсегда исчезнуть из моей жизни. Но вместо этого он вдруг схватил меня за плечи и почти закричал: — Об этом я и думаю! Этого и боюсь! Вы не знаете, во что можете влипнуть, и я раньше не совсем понимал, поэтому и затеял всё это! Ну, дурак я был, дурак! Что мне сделать, чтобы всё исправить?! Неожиданно его крик подействовал на меня отрезвляюще, словно, выпустив своё отчаяние, я передала его Дэну. И перестав плакать, я почти спокойно ответила: — Ничего уже не сделать. Думаешь, если ты перестанешь с нами общаться, всё будет как раньше? Мы продолжим учиться, а потом пойдём замуж или работать? Вот уж нет. Мы убежим. Дэн выпустил мои плечи и, снова уронив руки, с длинным вздохом поднял глаза к потолку. Я понимала, что мои слова прозвучали глупо и по-детски, поэтому поспешила уточнить: — Не сейчас, конечно. Подождём несколько лет. А потом убежим. — Куда? — голосе Дэна звучала даже не ирония, а жалость — На Запад? Я фыркнула. Он совсем меня за дуру держит? — На Запад без помощи других… ну других, ты понимаешь — нам не попасть. Мы убежим в Сибирь, в тайгу. И будем искать такие деревни, как моя. Они есть. А ещё есть охотничьи избушки, где можно перезимовать, если поиски затянутся. Я знаю, как ставить силки на зверя и птицу, рыбачить, искать грибы и ягоды, заготавливать запасы на зиму, колоть дрова, топить печь, ходить на лыжах… И Яринку научу. Дэн вглядывался в моё лицо, и я с удовольствием отметила, что ни жалости, ни снисхождения в его взгляде больше нет, что старший друг наконец-то воспринял мои слова всерьёз. — Сибирь очень большая, — наконец ответил он — Если вы не найдёте никакой деревни, что тогда? Я слегка развела руками — Тогда рано или поздно мы погибнем, если это будет зима. Или выйдем в город и сдадимся в полицию. Что с нами сделают? Дэн задумался. — Документов не будет у вас, если вы убежите, но личность рано или поздно установят. Значит как минимум — побег из коррекционного приюта, бродяжничество, тунеядство. Тюрьма. — Вот-вот, — мстительно подытожила я, — лучшем случае. В худшем — в тайге даже наших косточек не найдут. И всё из-за тебя. — А ведь это настоящий шантаж, — с угрозой в голосе заметил Дэн, но я не дрогнула. — Вовсе нет. Я просто говорю тебе, что будет, если ты сейчас нас бросишь. — Тогда может мне рассказать тебе, что будет, если не брошу? — предложил Дэн. — Давай! — А то же и будет. Или тюрьма или смертная казнь, если успеете погулять подольше и натворить побольше. — А если мы не будем творить? — Не получится. Мы зашли в тупик и замолчали. Дэн выглядел раздражённым, но уйти больше не пытался, и я, расценив это как добрый знак, решила не останавливаться на достигнутом. Осторожно дотронулась до его руки и примирительным тоном спросила: — Ну что с тобой случилось? Почему ты расхотел с нами дружить? Они запретили, да? Те, другие, из города? Ты виделся с ними, и они этого не хотят? Сказав это, я затаила дыхание. Сейчас выяснится, была ли права Яринка тем зимним вечером, когда говорила, что Дэн общается с другими за территорией приюта. — Да нет же! Они-то как раз не против, нам нужны люди. Ай да Яринка! Я с трудом сдержала ликующий возглас — мы не одиноки! Дэн покусал губы, явно не зная говорить дальше или промолчать, но решил быть откровенным до конца: — Особенно ты нужна, Дайка. Они думают, что ты могла бы… не сейчас конечно, а когда подрастёшь, помочь нам выйти на другие деревни беглецов, такие, какой была ваша. Чтобы объединться. Я чуть не подскочила на подоконнике от радости и торопливо заверила: — Конечно! Я смогу, я знаю, что есть другие деревни, и знаю, где надо искать. Честно говоря, тут я лукавила. Другие деревни, конечно, были, взрослые говорили об этом, но точно не в пешей доступности от Маслят, и я понятия не имела где именно. Мы никогда мы не ходили в гости к соседям, и никто из других деревень не приходил к нам. Как верно сказал Дэн — Сибирь большая. Конечно, круг поиска можно сузить до территорий, прилегающих к рекам и озёрам — никто не станет селиться вдали от воды, обеспечивающей утиную охоту и круглогодичный рыбный промысел. Но сколько их в Сибири — рек и озёр? Дэн продолжал молчать, и это обнадёживало. Стараясь, чтобы мой голос не дрожал и не звучал слишком просительно, я тихонько добавила: — Если мы убежим одни, то я никогда не найду родителей, не смогу узнать в какой они тюрьме и когда их выпустят. Я же… в этой вашей городской жизни ничего не понимаю. Да и поймают нас быстро, если останемся в городе. Дэн коротко вздохнул. Посмотрев на него исподлобья, я поймала полный жалости взгляд и мысленно поздравила себя с очередным шагом к победе. Но требовать многого сейчас было бы не слишком благоразумно, поэтому я решила предложить компромисс — Давай, ты подумаешь? А пока просто продолжай переписываться с нами, хорошо? А там… ну кто знает, что будет дальше? Облегчение, промелькнувшее на лице Дэна, не осталось мною незамеченным, и я поспешила поставить себе ещё один плюсик. Дэн снова мазнул ладонью по ёжику на голове, пытаясь по старой привычке взъерошить уже несуществующие пряди, и махнул рукой — Ладно. Но вы должны мне кое-что пообещать. — Что угодно! — ысленно я запрыгала и захлопала в ладоши. А Дэн (прежний мой Дэн, сосредоточенный и серьёзный) уже перечислял, загибая пальцы — Во-первых никаких больше ночных вылазок, это слишком опасно. Я с готовностью закивала. — Во-вторых вы продолжаете общаться со своими старпёрами и выражаете согласие на все их предложения. Свидание, венчание, что угодно! На этот раз я помедлила, но Дэн ждал ответа, и пришлось опять кивнуть. — И в-третьих если вдруг я долго не отвечаю, то ни ты, ни Ярина, не бросаетесь на меня в коридорах, а ждёте столько, сколько потребуется. Я кивнула в третий раз и начала слезать с подоконника, рассудив, что разговор подошёл к концу и пора освобождать Дэну дорогу. Наверное, вид у меня был донельзя довольный, потому что он усмехнулся и слегка щёлкнул меня по носу — Мелкая шантажистка! Я расплылась в улыбке, уже не скрывая радости — Так мы ждём новые книги, да? Дэн рассеянно кивнул, глядя в окно. — Ждите. И не забывайте про осторожность. Вот ещё что… в следующей записке опишите по возможности ваших старпё… женихов, в общем. Я уже собралась спросить, зачем Дэну это понадобилось, но вовремя спохватилась и лишь уточнила: — Что именно описать? — Всё, что вам о них известно. Меня это несколько удивило, потому что до сих пор Дэн каждый раз напоминал о крайней осторожности, которую мы должны блюсти при нашей переписке. Никаких подробностей, никаких мест и имён, ничего такого, что могло бы даже косвенно указать на адресата или адресанта. Но задавать вопросы, а тем более спорить, я не осмелилась, боясь спугнуть чуть не упущенное счастье. Дэн шагнул к окну, опёрся ладонями о подоконник и оглянулся на меня — Ярине привет. Записку и книги ждите на днях. Долго тут не засиживайтесь, наверху не мельтешите. И чтобы больше по ночам на улицу носа не казали! — Ясно! Приют по-прежнему спал, лишь весенний ветер качал деревья, заставляя их непрестанно кланяться. Высунувшись наружу, я наблюдала, как Дэн возвращается в мальчишечий корпус, перебегая от тени до тени, от куста до куста, как гибко перебрасывает себя через скамейки и сугробы и как наконец исчезает за углом. А потом с чувством глубокого удовлетворения, закрыла окно и, рассеянно улыбаясь, побрела через церковь обратно к лестнице, больше не обращая внимания ни на иконы, ни на Иисуса. И испуганно отпрянула, когда из темноты мне навстречу бесшумно выступила чья-то тень. — Это я, — поспешила успокоить Яринка, и я громко выдохнула, машинально прижимая ладонь к груди, стараясь унять затрепыхавшееся сердце. — Предупреждай хоть. Давно спустилась? — Давно. Сразу как крикнула тебе, что Дэн идёт. — А чего пряталась? — Не хотела вмешиваться в разговор. Ты же меня знаешь, я бы скандалить начала, а ты вон как хорошо всё уладила. Хорошо? Я вспомнила, как ревела, бросаясь в Дэна обвинениями, и кажется, покраснела — благо в полутьме церкви этого не было видно. Но Яринке и не нужно было ничего видеть, чтобы знать, какими сомнениями обуреваема её подруга. — Правда хорошо, — подтвердила она — Тем более что сказала ты правду. И про то, что ему вообще не следовало с нами связываться, раз это так опасно, и про то, что мы в любом случае убежим отсюда. Я кивнула. В конце концов, всё действительно улажено, разве нет? И почему бы мне в таком случае не принять похвалу как должное? Яринка посмотрела в сторону окна — Ну что, дело сделано, пора уходить? Кажется, времени прошло уже много. — О чёрт… — начала я, но тут же виновато осеклась, покосившись в сторону Иисуса — Ярин, мы же время не знаем. А вдруг охрана в обход пойдёт, и мы тут… Судя по тому, как подруга округлила глаза, ей тоже не пришло в голову задуматься об этом раньше. Впрочем, я уже знала, что делать. — Полезли опять наверх. Будем смотреть оттуда и как только охранники мимо пройдут, тогда и двинем. На этот раз подъём не показался нам долгим, мы уже освоились в тёмном и тесном пространстве винтовой лестницы и поднимались без задержек. Не знаю, как Яринка, а я была даже довольна отсрочкой возвращения в корпус — хотелось ещё раз оказаться на ветреной высоте, окинуть приют взглядом с непривычного ракурса, почувствовать себя победительницей. Тем более что недавно данное Дэну обещание, вряд ли позволит мне ещё когда-нибудь побывать там. На этот раз мы поступили умнее и не стали маячить на колокольной площадке в полный рост. Вместо этого легли на живот и, свесив головы за край, молча любовались ночной панорамой. Светились внизу огни фонарей, бросая неровные пятна света на подтаявший снег, качались под ветром деревья и от леса шёл ровный успокаивающий гул. Эта ночь совсем не походила на ту, августовскую, когда мы с Яринкой впервые убежали из приюта вдвоём и, взявшись за руки, лежали на прохладной траве под кронами сосен. Не было ни падающих звёзд, ни прозрачной тишины, в которой слышался шум бегущих где-то поездов, ни тёплого запаха позднего лета, но я всё равно ощутила острое дежавю. Мы снова лежим рядом в темноте, мы снова боимся быть увиденными, и снова от этого только интереснее, и чувство опасности острым пёрышком щекочет душу. Пропустить мимо себя охрану, рвануть до корпуса, подняться незамеченными в дортуар, и всё — дело сделано! Можно будет потом и эту ночь вспоминать с душевным замиранием и гордостью за собственную смелость. Но текли минуты, а охрана с обходом не торопилась. От порывистого ветра и лежания на впитавшем зимний холод полу колокольной площадки меня начал пробирать дрожь. Судя по тому, как Яринка рядом сжимала и разжимала пальцы, горячо дыша на них — не меня одну. Какое-то время мы мужественно терпели, втягивая головы в воротники пальто и безнадёжно высматривая хоть какое-то движение внизу, но в итоге сдались. — Может, вниз пойдём? Из окна смотреть? — предложила Яринка, стукнув зубами. Я лишь кивнула. Пусть внизу обзор будет уже не тот, но так или иначе — охрана пройдёт мимо. Мы на четвереньках отползли от края и только там поднявшись на ноги, вошли во тьму лестничного пролёта, не забыв закрыть за собой дверь. А внизу, уже свыкнувшись с ночной церковью и больше не замечая в ней ничего таинственного или жуткого, по-хозяйски расположились на подоконнике, лицом друг к другу, совсем как у себя в дортуаре. Уткнулись носами в колени, притихли, поглядывая за окно. От пережитых волнений и позднего часа глаза начали закрываться сами собой. После холода наверху тепло церкви (уютно пахнущее ладаном и воском) действовало усыпляющее. Яринка заразительно зевнула, я тут же подхватила, и мы немного похихикали над этим, надеясь смехом прогнать подступающий сон. Не помогло. Я попыталась подсчитать в уме, сколько времени могло пройти с момента появления Дэна, но уставший мозг отказывался соображать. А что, если наш с ним весьма эмоциональный разговор длился дольше, чем показалось, и сейчас уже почти утро? И если мы продолжим выжидать, то скоро начнёт просыпаться персонал приюта? Не на шутку встревожившись, я высказала свои опасения клевавшей носом, совсем осоловевшей Яринке. Она снова зевнула. — Я засыпаю, не могу. Давай в корпус, а? А то найдут нас тут утром в отключке… Кто-то может подумать, что Яринка так пошутила, но угроза была реальной. Вопреки тому, что нас уже нарекли невестами и вовсю сватали замуж, детский организм жил по своим законам и требовал заслуженного сна так настойчиво, что шутками здесь и не пахло. Поэтому я согласилась на риск. Сначала мы долго всматривались в ночь, по пояс высунувшись из окна. Потом спрыгнули на землю и присели, затаившись. Наконец, не услышав ничего подозрительного, не увидев никакого движения, кроме качающихся под напором ветра деревьев, медленно двинулись к углу церкви, к открытому пространству, отделяющему нас от корпуса. И прямо на это пространство, из-за этого чёртова угла, нам навстречу выступили две затянутые в камуфляж мужские фигуры.