Лето придёт во сне. Часть 1. Приют.

Ах, это сладкое предвкушение перемен! Одновременно волнующее и пугающее, заставляющее торопить время, но и успевать наслаждаться настоящим. Весь остаток дня и я, и Яринка буквально растворялись в ощущении счастья, которое особенно ярко воспринималось после недавних тяжёлых событий. Мы почти не разговаривали друг с другом, но и в дортуаре, и в столовой, и на прогулке переглядывались с затаённой радостью, словно ища друг у друга подтверждения, что всё это происходит с нами по правде. Даже ночью я долго боялась уснуть, чтобы поутру не оказалось, что это был просто сон. Вместо этого плавала в невесомой полудрёме и представляла падающие с бархатно-чёрного неба звёзды, те, что мы видели в лесу прошлым августом. Теперь они казались мне чем-то вроде доброй приметы, символом того, что мы собирались сделать. Исчезнуть, улететь, сорваться вольными звёздочками с неба, кануть в еловую чащу… Убаюканная этими мыслями, я уснула незаметно для себя, а первое, о чём подумала, проснувшись, что уже совсем скоро буду по утрам открывать глаза в другом месте и видеть перед собой других людей. Не Зину, деловито заправляющую свою постель, не Настусю, похудевшую и осунувшуюся, виновато косящуюся в мою сторону. И за окном не будет привычного пейзажа, да и само окно будет другое. Я понятия не имела, где нас поселят, но почему-то представляла маленькую деревеньку вроде Маслят, только не с бревенчатыми домами, а из красного кирпича, как в приюте. Захотелось срочно узнать, что думает по этому поводу Яринка, и я свесилась с постели, заглядывая на нижний ярус кровати. Но Яринка спала, презрев звонок будильника, спала, разметавшись на спине и чуть улыбаясь уголками губ. Будить её я не стала, осторожно спустилась на пол босыми ногами, скинула ночную рубашку и уже привычно оглянулась через плечо на зеркало, проверяя, сходят ли с попы следы от розог. Следы сходили, правда, не так быстро, как мне хотелось. Но сестра Марья сказала, что шрамов не останется, и это радовало, слишком унизительным было бы такое напоминание. Зина и Настуся, перекинув через плечи полотенца, шмыгнули за дверь, избегая моего взгляда — они снова везде ходили вместе, нас с Яринкой сторонились. Мы тоже не искали их общества, и даже сейчас я вздохнула с облегчением, оставшись в дортуаре наедине с подругой. Которой, кстати, пора бы уже проснуться. На сегодня у нас есть планы. Я должна сходить в церковь и под каким-нибудь предлогом забрать оттуда свою нотную тетрадь, подаренную мне на день рождения Марфой Никитовной. В эту тетрадь я не только записывала этюды и пьесы, заданные для изучения, но и кое-что придуманное лично мною. Эти опусы я ещё никому не показывала и не думала, что создаю шедевры, но бросать не собиралась. Если будет возможность, то там, в другом месте, я продолжу занятия музыкой и может быть, вернусь к этим наброскам, чтобы довести их до ума. Яринка просыпалась тяжело, хныкала и пряталась под одеяло, пока я пыталась его с неё стянуть. Она тоже должна была сегодня забрать из пошивочной то, что успела там смастерить. Конечно, и моя тетрадь, и Яринкины наряды, вполне могли бы подождать ещё пару дней, но нам не терпелось хоть как-то начать сборы в дорогу, самим себе показать насколько серьёзно мы настроены. А может быть, это нашептал нам голос-без-слов, который заранее знал, что собираться нужно уже сейчас. В гостиную мы явились самыми последними (поднять Яринку с постели, если она не выспалась, дело непростое!) Вся группа уже сидела там, терпеливо ожидая Агафью с новостями. Хотя теперь ожидание это стало скорее привычкой, воспитательница уже давно не приносила своим питомицам приглашений к знакомству. Интерес к новоиспечённым невестам спал, самых симпатичных уже выбрали, но оставшиеся продолжали на что-то надеяться и каждое утро приходили в гостиную с выражением смиренного терпения на лицах. Остальным ничего не оставалось, как по инерции следовать их примеру. Сегодня Агафья не заставила себя долго ждать. И появилась она, не как обычно, хмурой и строгой, а очень даже оживлённой, что в свою очередь вызвало оживление среди ожидающей половины группы. Сейчас даже несведущему в наших делах человеку было бы легко отличить девочек успевших обзавестись кавалерами от одиноких. У первых на лицах отобразилось лишь доброжелательное любопытство, в то время как вторые, с загоревшимися глазами в едином порыве подались вперёд, успевая награждать друг друга ревнивыми взглядами. Но надеялись они напрасно. Сегодня Агафья никого не осчастливила, хоть и думала, что несёт замечательное известие. — Девушки — на встала перед нами, сложив руки на животе и глядя почти умильно — Думаю, что сегодня мне удастся вас и огорчить и обрадовать. Повисла значительная пауза, от которой все ещё больше насторожились. — Огорчить, потому что скоро мы попрощаемся с одной из нас навсегда, — торжественно провозгласила воспитательница — Чему же тут радоваться, подумали вы? Я отвечу. Воссоединение семьи — всегда радостное событие! Разумеется, никто ничего не понял, группа начала удивлённо переглядываться, закатывать глаза и кривить губы. Но Агафья этого не заметила, она вдруг зашагала вперёд, ловко лавируя между пуфиками, и приблизилась к Яринке. Несколько секунд растрогано смотрела на мою начавшую стремительно краснеть подругу, потом порывисто обняла. Концентрация общего недоумения достигла критической отметки, когда воспитательница наконец сочла нужным объяснить своё странное поведение. — Завтра, — неестественно высоким от восторженных ноток голосом объявила она, — аша Ярина возвращается в родительский дом! Её отец осознал ошибочность своего поступка, совершённого, надо думать в состоянии аффекта после смерти супруги, и теперь хочет вернуть дочь! По гостиной пронёсся поражённый вздох. Такого наша группа ещё не видела. Как-то уже повелось считать, что попасть в коррекционный приют — всё равно, что на тот свет — обратной дороги быть не может. И если найти жениха и выйти замуж, по местным меркам — удивительное везение, то вырваться из этих стен ещё раньше, и ни куда-нибудь, а домой — просто выигрыш в лотерею, почти чудо! И никто не понял, почему Яринка не кричит от радости, не бросается на шею Агафье, и не плачет от избытка чувств, а сидит с остановившимся взглядом. — Ты меня слышала? — Агафья положила руку ей на плечо — Твой отец хочет забрать тебя, завтра он будет здесь. Ты поедешь домой. Яринка наконец разжала судорожно стиснутые челюсти и заговорила глухим ровным голосом: — Почему завтра? Он же должен ещё оформить документы. — Оформление не заняло много времени — Агафья, казалось, не заметила её подозрительного спокойствия — Несмотря на то что вы долгое время были разлучены, он по-прежнему является твоим родным отцом, и это облегчило дело. Яринка закусила губу, отчаянно посмотрела на меня. Воспитательница растолковала этот взгляд по-своему и снова приобняла её — Не расстраивайся, дорогая. Я разрешу Дарье звонить тебе раз в неделю, и возможно, когда-нибудь вы с папой сможете её навестить. Яринка не пошевелилась, и я поняла, что мне пора выступить на сцену, иначе сейчас моя слишком эмоциональная подруга сделает что-то непоправимое. Демонстративно всхлипнув, я кинулась обнимать её, бормоча всякую ерунду вроде так за тебя счастлива и ты это заслужила. Спустя секунду ко мне присоединились другие девочки и Яринка утонула в волне поцелуев и поздравлений. Насколько они были искренними оставалось только предполагать, но подозреваю, что многие действительно радовались устранению сильной соперницы, ведь Яринкина анкета на сайте приюта должна была исчезнуть вместе с ней. Некоторое время Агафья растроганно наблюдала за нашей кучей-малой, потом терпеливо поторопила: — Девушки, завтрак! — обратилась к Яринке, выпавшей из коллективных объятий ошалевшей и взъерошенной — А тебя, дорогая, я сегодня освобождаю от школы, тем более что твои документы уже собраны, и сегодняшние оценки засчитаны не будут. Можешь погулять, попрощаться с приютом, побыть наедине с собой, тебе сейчас это нужно. — Сударыня, — Яринка рассеяно пригладила выбившиеся из косы пряди, — Агафья Викторовна, пожалуйста, можно Дашу тоже освободить? Нам надо… мы хотели бы… Воспитательница бросила на меня недовольный взгляд, на её лице ясно отобразилась внутренняя борьба. С одной стороны, она ещё слишком хорошо помнила все мои художества, с другой — даже наша железобетонная Агафья обладала каким-то состраданием и понимала, что, несмотря на её недавние слова о возможных звонках и визитах, скорее всего, мы с Яринкой видимся последний раз. — Хорошо, — наконец изрекла она после продолжительной паузы — Ради такого случая я пойду вам навстречу, но очень надеюсь, что пропущенный день не отразится на успеваемости Дарьи. — Спасибо, — искренне сказала я — Большое спасибо! Но Агафья лишь устало отмахнулась — Однако на завтрак извольте пойти. И мы пошли. Пришлось отсидеть положенное время в столовой и даже через силу проглотить несколько ложек каши, пока наши одногруппницы не отправились в школу, и мы наконец-то остались вдвоём. — На лестницу? — спросила Яринка, с отвращением отодвигая от себя тарелку. — Лучше на улицу, — ответила я и передразнила Агафью — Тебе же надо попрощаться с приютом. Снаружи было почти лето. Зеленела трава, на газонах часто высыпали маленькие солнышки одуванчиков, в воздухе гудели шмели. Я привычно глянула в сторону леса — забора уже почти не было видно за раскрывающимися на деревьях почками. — Дайка, — сказала Яринка, нервно оглянувшись на корпус, — сли отец меня завтра заберёт, я не смогу в пятницу прийти в лес. Я думала за завтраком… даже если убегу из дома, то не доберусь сюда без денег. А убежать я не смогу, отец не дурак… то есть дурак конечно, но за мной будет следить. Он знает, что я не хочу с ним жить. — Он далеко отсюда живёт? — Далеко. Мне бы пришлось ехать на вокзал, потом сюда на электричке. А как от электрички до нашего леса добраться, я вообще не знаю. — Не нужно никуда добираться. И с отцом уезжать не нужно. Я говорила совершенно спокойно. Не только Яринка за завтраком не теряла времени, я тоже думала, как теперь быть. И придумала. Впрочем, вариантов было немного, так что особо напрягать фантазию не пришлось. Подруга выжидательно молчала, глядя на меня с робкой надеждой, и я вдруг ощутила прилив решимости. Раз уж судьбе угодно нас поторопить, пусть будет так! — Мы убежим сегодня ночью. Яринка растерянно моргала. — Но ведь сегодня понедельник. А машина придёт за нами только в пятницу… почти в субботу. Где мы будем… — В лесу. Придётся эти дни прятаться в лесу. — Нас станут искать! — Значит, надо сделать так, чтобы не нашли. — Дайка — Яринка почти кричала — Вас в тайге нашли! А тут даже не лес, а… — Знаю! Не ори. Сама тогда что-нибудь предлагай. Яринке предлагать было нечего, и она сникла, уткнулась себе под ноги, забормотала вполголоса: — Тварь, урод, ненавижу! Почему он всегда всё портит? Да чтоб его об угол шандарахнуло… Я не стала вслушиваться. Нетрудно было догадаться, кого именно проклинает моя подруга. И сейчас я, как никогда, была близка к тому, чтобы присоединиться к этим проклятиям. Её отец при всём желании не смог бы выбрать момента хуже, чтобы внезапно предъявить свои права на дочь! И зачем он это сделал? Никаких предположений у меня даже близко не было, но одно я знала точно — нельзя дать ему добраться до Яринки. Даже на один день — нельзя. Если раньше при неудачном побеге я рисковала навсегда потерять связь с Дэном и другими, то теперь всё обстояло намного хуже. Потерять Яринку я не могу, лучше смерть. А значит, и ошибиться нельзя — слишком высоки ставки. Или сегодня ночью у нас всё получится, или мы больше никогда не увидимся. Яринка продолжала бубнить себе под нос, суля папаше жуткие кары на том и этом свете, чем очень меша мне думать. А я должна была думать, потому что времени у нас теперь почти не осталось, как не осталось и права на ошибку. — Сходила бы ты к Варваре, — торопливо посоветовала я, дождавшись, когда подруга на секунду замолчит, переводя дух между ругательствами — Забери свои платья. А я пока в церковь смотаюсь. Яринка недовольно глянула на меня, прервавшись, надо думать, на самом интересном, но спорить не стала. — Тогда увидимся в дортуаре? Как раз вещи соберём, пока Зина и Настуся в школе… Я кивнула, и мы разошлись в разные стороны. Оглянувшись один раз, я увидела, что Яринка не торопится — она брела по дорожке, еле переставляя ноги и опустив голову. Не то продолжала обдумывать планы мести отцу, не то последовала совету Агафьи и мысленно прощалась с приютом. В церкви было тихо и пусто. Кружились в воздухе пылинки, золотились рамы икон, солнечные лучи, падая сквозь витражи, украсили пол и стены разноцветными пятнами. Горело несколько свечей. Сама не зная зачем, я взяла одну из них и поочерёдно зажгла остальные, успевшие погаснуть. Но в ярком дневном свете их огоньки были почти не различимы. В нашей комнатке за клиросом также никого не оказалось, Марфа Никитовна приходила сюда только после обеда. Я выдвинула один за другим ящики стола и там, среди беспорядочно сваленных книг, учебных пособий по сольфеджио и нотных сборников, нашла свою тетрадь. Достала, прижала к груди. Но вместо того чтобы уйти, села на один из стульев, прислонившись затылком к стене. Нужно многое обдумать, а лучшего места для этого сейчас не найти. Здесь меня никто не потревожит. А когда спустя полчаса я вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь и пряча за пазухой нотную тетрадь, то уже точно знала, что делать дальше. Почти никакой моей заслуги в этом не было, всё нашептал голос-без-слов, слышимый в пустой церкви отчётливо, как никогда. И, повинуясь ему, прежде чем уйти, я подошла к одному из окон и чуть приоткрыла его. Яринка, внимательно выслушав мой план, не стала возражать и говорить, что я сошла с ума. Не стала и напоминать о возможных последствиях. Лишь глаза её расширились и потемнели, а ногти нервно скребнули по подоконнику дортуара, на котором мы привычно сидели. Но она сразу вл себя в руки и сказала, глядя в сторону: — Значит, сжечь мосты. А что… так даже правильно будет. Пусть они нас запомнят. Помирать, так с музыкой. — Сжечь… — эхом отозвалась я и добавила, пытаясь успокоить скорее себя, чем подругу — Зато точно убежим. Яринка кивнула, взяла аккуратно сложенную стопку платьев, принесённых из пошивочной и принялась запихивать в школьную сумку. Платья не влезали, и я подвинула ей свою. В очередной раз напомнила себе, что как бы мы не торопились ночью, но надо не забыть забрать из тайника наши рогатки, мою, Дэна и Яринкину. Пчёлку, Рога дьявола и Бланку. И неважно, останется ли место в сумках, рогатки можно повесить на шею. — Вторник, среда, четверг, пятница, — вслух посчитала Яринка, загибая пальцы — Дайка, а что мы будем есть все эти дни? Я беспомощно пожала плечами. Об этом тоже думала, сидя в церкви, даже спрашивала голос-без-слов, но всё, что он смог подкинуть мне по этому поводу — напоминание о прочитанной где-то информации о том, что человек живёт без еды месяц и больше. Нельзя сказать, что это меня утешило, но и тревожить голос-без-слов по таким пустякам я больше не стала. Он был занят куда более важной проблемой — безопасностью нашего побега. — Может, попробовать принести хлеба из столовой? — продолжала переживать Яринка Хоть немного взять с собой? Я подумала и мотнула головой — Нет. Если заметят, могут что-то заподозрить. Тогда конец. — Ладно, хоть на ужине тогда постараемся нажраться от пуза, — буркнула подруга, запихивая раздувшуюся сумку в свой шкафчик. — И на обед тоже, — кивнула я и предложила — Давай сходим в библиотеку, посмотрим карту местности, может, сообразим, где лучше прятаться. Но карта мало что нам дала. Конечно, мы увидели там и наш приют, и храмовый комплекс к югу от него, и даже тот самый поворот на шоссе, возле которого нас должна будет ждать машина других. Но чего не увидели — так это места, где можно было бы надёжно укрыться до пятницы. Чтобы не впадать в уныние и не пугаться ещё больше, я пока запретила себе думать об этом. На текущий момент нашей главной задачей было просто убежать. И сделать это так, чтобы никто не помешал и хотя бы первые два-три часа не пустился в погоню. Для этого и нужен был отвлекающий маневр, придуманный мною в церкви. День тянулся как резиновый. Мы вернулись в дортуар и попытались поспать, помня о предстоящей трудной ночи, но были слишком взвинчены даже для того, чтобы просто закрыть глаза. Потом сходили на обед, где постарались упихать в себя всё, до чего дотянулись. Из школы вернулись Зина и Настуся, смущаясь, преподнесли Яринке разрисованную фломастерами самодельную открытку, с пожеланиями и подписями от всех одногруппниц. Яринка поблагодарила, обняла Зину, а немного замешкавшись, и Настусю, отчего та жалобно заморгала и зашмыгала носом. Я подумала, что нельзя прощаться с ней вот так, навсегда оставляя с чувством вины. Но нужных слов не нашлось — я просто поймала Настусин взгляд и постаралась улыбнуться ей как можно теплее. Настуся несмело улыбнулась в ответ, и на душе у меня стало одним камнем меньше. Зла на дурёху я уже давно не держала, понимая, что она всего лишь такая же жертва обстоятельств, как и я сама. С приходом соседок возможность разговаривать о своём исчезла, и мы ушли на улицу. Гуляли по дорожкам, сидели на скамейках, кидали камешки в пруд, в общем, следовали совету Агафьи — прощались с приютом. Не то чтобы мне было грустно, но без некоторой ностальгии не обошлось, всё-таки были здесь у меня и хорошие дни, и ценные приобретения. Моя дружба с Яринкой, знакомство с Дэном, первые попытки бороться с судьбой и осознание того, что я способна на эту борьбу. Так что, если всё получится и я больше не вернусь в это место, то вспоминать о нём буду без зла. Только бы не вернуться… Ближе к вечеру, измотавшись от ожидания, мы всё-таки уснули прижавшись друг к другу на Яринкиной кровати, чем чуть не провалили всё дело — Зина забеспокоилась, что мы опять заболели, и хотела позвать сестру Марью, чьё пристальное внимание нам сейчас было совсем ни к чему. Кое-как успокоив заботливых соседок, мы, придав себе преувеличенно бодрый вид, отправились на ужин. От волнения кусок не лез в горло, но я заставила себя съесть всё до последней крошки, помня о том, что нам предстоят четыре дня голодовки. После ужина мы снова ушли на улицу, где последний раз в деталях обсудили весь план, от и до. Момент истины приближался. Самыми трудными оказались часы, проведённые в темноте в постели, когда приют отошёл ко сну, а мы лежали под одеялами, чутко прислушиваясь к ночным звукам. Бежать следовало в самое глухое время ночи, между двумя и тремя часами, и я чуть не сошла с ума, подгоняя каждую минуту. Яринка возилась и вздыхала внизу, секунды капали в тишине, а меня по очереди волнами накрывали то отчаянная надежда, то почти неконтролируемый страх. Всё имеет свой конец, кончилось и это выматывающее душу ожидание. Уже одетые, сидя на подоконнике, мы дождались, когда под окнами охрана сделает очередной обход, потом бесшумно подхватили сумки и на цыпочках, босиком, скользнули к двери. На пороге я, на миг задержавшись, оглянулась на комнату, в которой прожила последние три с половиной года, и сердце сжалось, тюкнуло невпопад. Особенно грустно было смотреть на свою уже остывающую постель, с откинутым одеялом и брошенной поверх него ночнушкой. Я запоздало подумала, что её можно было бы и забрать с собой, но возвращаться не стала. Всё это: и моя постель, и скомканная ночнушка, и тапочки, одиноко стоящие на полу, было уже в прошлом. А прошлое лучше не ворошить. В вестибюле двери оказались заперты на засов изнутри, чему я уже в который раз удивилсь. Зачем? Снаружи запираться не от кого, а тех, кто захочет выйти, засов не удержит. У дверей мы накинули пальто, которые до этого несли в руках. Для пальто было уже слишком тепло, но нас ожидали ночёвки без крыши над головой, и мы постарались предусмотреть это. Тем более что пояса от этих пальто очень пригодились нам, чтобы закрепить школьные сумки на спине по типу рюкзаков, освободив руки. Закончив с приготовлениями, мы осторожно отодвинули засов и выскользнули на улицу. Майская ночь встретила нас тишиной и ясным небом. Ничего общего с той ветреной ночью, когда мы выбрались в церковь на встречу с Дэном — сейчас не шевелилась ни одна веточка. Пригнувшись, прячась за кустами акации, мы вдоль стены корпуса прокрались до его угла. И здесь нам предстояло повторить мартовский маршрут по открытому пространству к церкви. Камеры, как недремлющие ночные птицы, сидели на фонарных столбах, бдительно глядя сверху вниз. И теперь уже не приходилось сомневаться, что все они — зрячие. Ещё днём, гуляя здесь, мы постарались максимально просчитать самую безопасную траекторию движения между ними. Но даже если наши расчёты оказались верны, ничто не могло защитить нас от чьего-то случайного взгляда из окон или со стороны проходной. Поэтому мы и замерли нерешительности перед решающим рывком. Отсюда ещё можно было вернуться, ещё не поздно было передумать, и я невольно оглянулась назад, на подъезд корпуса, и выше — на окно нашего дортуара, туда, где за отражающим тёмное небо стеклом ждала моя расправленная постель с приглашающе откинутым одеялом. Яринка тоже посмотрела через плечо, но, не задержавшись там взглядом, перевела его на меня. — Ну? Может, помолимся? Я не поняла, в шутку это было сказано или всерьёз, поэтому ответила так же неопределённо: — Нам сейчас лучше не привлекать внимания ога. А то он узнает, что мы затеяли, и пошлёт сюда охрану. — И то верно — Яринка поправила на плечах поясок от пальто, заменяющий лямки импровизированного рюкзака — Тогда просто вперёд? — Вперёд, — вздохнула я — Раз Два Три! И снова — дорожки, кусты, скамейки, фонари. И опять — пригнуться, побежать, замереть, оглянуться на ближайшую камеру — не видишь? И тут же — по сторонам, нет ли кого? И назад — много ли прошли? И вперёд — сколько ещё осталось? Подозреваю, что когда лет тридцать с чем-нибудь я найду у себя первый седой волос, то обязательно вспомню одну из этих ночей. Последние метры оказались самыми напряжёнными, в голову мне пришла страшная мысль а вдруг в течение дня кто-нибудь в церкви заметил заранее открытое мною окно и закрыл его? Конечно это нас не остановит, но тогда придётся обойтись без придуманного мною отвлекающего манёвра, бежать напролом под всеми камерами и скорее всего, увлечь за собой погоню. А погоня — это конец. Без форы в несколько часов нам не уйти далеко. Подстёгнутая этими мыслями, оставшееся до церкви расстояние я перемахнула несколькими гигантскими скачками и, подпрыгнув, толкнула раму крайнего окна. Толкнула слишком сильно, и окно, распахнувшись внутрь, ударилось о стоящий на подоконнике цветочный горшок. Горшок с грохотом рухнул в темноту ночной церкви, а я присела на корточки, зачем-то прижав ладони к ушам, словно таким образом могла заглушить устроенный мною шум. Яринка плюхнулась на колени рядом со мной, что-то испуганно забормотала, оглядываясь по сторонам. Так мы просидели несколько томительных минут, каждый момент ожидая, что из-за угла, совсем как в прошлый раз, выступят камуфляжные фигуры. Но вокруг по-прежнему было тихо, только где-то очень далеко, на грани слышимости, простучал колёсами ночной поезд. Очень медленно, боясь поверить в своё везение, мы выпрямились и заглянули в окно. Но отсюда, с улицы, казалось, что там сплошная темень. На этот раз Яринка забралась внутрь первой, подала мне руку. Спрыгнув на половицы церкви, я поспешила захлопнуть раму, словно это могло отсечь нас ото всех опасностей. Мы ещё чуть-чуть постояли, мысленно свыкаясь с тем, что сейчас предстоит сделать. Я до сих пор не верила в это до конца, как не верила и в то, что подобный план действительно мог родиться в моей голове. Ведь я любила церковь. Любила не как дом навязанного мне ога, но как свой собственный дом, где любили и меня. Где я была кем-то, не просто очередной безликой воспитанницей приюта, н странной и чуждой дикаркой, а своей среди своих, той, кому всегда рады. Именно здесь меня выделили, признали и оценили. И только здесь от меня не отвернулись после событий последних недель. Жаль церковь. Очень жаль. Но я уже успела понять, что в этой жизни приходится жертвовать хорошим ради лучшего. Яринка не разделяла моих чувств, а то, что она тоже замешкалась, объяснялась лишь тем, что нашим глазам требовалось время, чтобы привыкнуть к темноте. И когда это произошло, она нетерпеливо пошевелилась рядом азартно шепнула: — Ну? Давай? Я позволила себе ещё несколько секунд тишины, мысленно прося прощения у этого места, и вздохнула: — Пошли. Мы направились в комнатку за клиросом, в нашу комнатку, где было проведено столько хороших вечеров и спето столько хороших песен. Там я велела Яринке: — Вынеси стулья в зал, они деревянные, а я пока соберу бумагу. Подруга кинулась выполнять распоряжение, а я второй раз за сегодня начала выдвигать ящики стола, но теперь сгребала оттуда всё подряд: песенники, тетради, журналы, распечатанные учебные пособия! Сгребала и вываливала на стол. А последним осторожно взяла из верхнего ящика коробок спичек. Тот самый, наткнувшись на который днём, и поняла, как именно можно отвлечь охрану. Рядом опять появилась Яринка, ни слова не говоря, схватила в охапку добрую половину всего извлечённого мною из стола вороха бумаги, потащила за дверь. Я подхватила оставшееся. А выскочив следом за подругой в зал, увидела, что она проявила прямо-таки кощунственную изобретательность. Три стула, вынесенные ею из комнаты, теперь стояли прямо под Иисусом. Под деревянным, покрытым маслной краской, в натуральный рост Иисусом, подпирая спинками нижний край его креста. И под эти стулья Яринка сейчас запихивала скомканные бумажные листы, которые торопливо выдирала из книг и тетрадей. Я присоединилась к ней, избегая смотреть вверх, на искажённое страданием лицо Спасителя. Какого чёрта? Если у нас всё получится, н всё равно сгорит вместе со всем остальным, так почему бы и не увеличить свои шансы на успех, воспользовавшись такой хорошей растопкой? Когда под стульями и вокруг них выросла бумажная гора, мы выпрямились, хищно оглядываясь — что ещё подойдёт? Но обнаружили только пару Библий, тонкие цветные брошюры с текстами молитв да большой отрез красной ткани. Его мы содрали с алтаря и набросили поверх стульев. — Думаешь, хватит? — чуть запыхавшаяся Яринка критически окинула взглядом преступное дело наших рук — Разгорится? — Думаю, да. Пол тоже деревянный. Стулья, бумага, тряпка, Иисус… с него на стены перекинется, а там иконы… холст, краска… должно хорошо гореть… Бормоча это, я подрагивающими пальцами доставала из кармана коробок, открывала его, нащупывала спички… Неожиданно Яринка протянула руку — Мне тоже дай. Вместе… Она зажгла свою спичку первой, я же сломала две, прежде чем добыла трепещущий огонёк, торопливо прикрыла его свободной ладонью, засмотрелась заворожённо. Надо же — такой маленький, такой слабый — даже тепла не чувствуется, но с его помощью я собираюсь погубить всё, что сейчас меня окружает. И не только это помещение с его иконами, Иисусом, клиросом и фортепиано, из которого мне так нравилось извлекать простенькие мелодии, но и свою нынешнюю жизнь. Потому что одно дело — сбежать из приюта, и совсем другое — поджечь церковь. Такое нам не простят даже со скидкой на возраст. Яринка не стала ждать, когда я закончу с размышлениями и созрею для действий — она швырнула свою спичку в ворох бумаги. Та занялась сразу. Оранжевый, неожиданно очень яркий огонь взметнулся с пола, пополз в стороны, обнял снизу один из стульев. Тогда я тоже выронила уже почти догоревший огонёк себе под ноги. Он упал на скомканную страницу из нотного сборника, я чётко увидела часть названия Адажио — Вива…, а в следующую секунду угольная чернота, разбегающаяся по бумаге, поглотила его, а сам лист свернулся и исчез в жадном огненном языке. Мы стали медленно отступать к окну. Костёр на полу разгорался, гнал волны жара, бросал на стены рваные пляшущие тени. Сильно запахло гарью, затрещал лак на стульях. Я не выдержала и всё-таки посмотрела на Иисуса, но к счастью яркий свет изгнал иллюзии, теперь это была просто грубо раскрашенная деревяшка. Зато ожили иконы. В дрожащем неровном танце света и теней их лица начали кривиться, гримасничать, словно в страхе перед надвигающейся огненной смертью, глаза вращались, искали кого-то. Нас? Спиной я наткнулась на подоконник, вздрогнула всем телом, оглянулась на Яринку. Как ни странно, она тоже выглядела испуганной — ресницы трепетали, рот приоткрылся буквой О. Мамочка, что же мы делаем? Жар догнал нас и здесь, я почувствовала, как увлажняется кожа лица от выступающего пота. Едкий дым зацарапал горло, огонь уже охватил стулья и теперь тянулся к Иисусу, лизал его ступни. — Уходим? — полувопросительно окликнула меня Яринка — Уже не погаснет. Я кивнула, влезла на подоконник и с жадностью вдохнув ртом свежий ночной воздух, прыгнула вниз, в траву. Через секунду рядом мягко упала Яринка. Мы одновременно оглянулись — приоткрытое окно багровело изнутри зловещим красным светом. Я вскочила на ноги, потянулась его закрыть, но подруга остановила меня, схватив за руку: — Не надо! Должна быть тяга, а то погаснет. Я заглянула внутрь и подумала, что теперь уже вряд ли погаснет даже с закрытым окном. В церкви было светло как днём, огонь охватил Иисуса до пояса, по полу в разные стороны ползли огненные змейки, искры бесновались в воздухе. Теперь счёт шёл на секунды, пожар вот-вот будет замечен. — Бежим! Стараясь торопиться так, как это только возможно, но не поддаваться панике, мы обогнули церковь, держась в тени её стен. Придерживаясь рассчитанной днём траектории, бросились к больнице, точнее к кустам акации, высаженным перед нею. В эти кусты мы и вломились, упали на четвереньки, поползли вглубь, под укрытие веток. Замерли, стараясь сквозь просветы листвы разглядеть, что происходит снаружи. Окна церкви светились, багровые отблески ложились на траву, на асфальт, мне показалось, что я отсюда слышу гул бушующего внутри пламени. А приют спал. Никто не спешил по дорожкам, не кричал заполошно, не бил тревогу. — Да что они там, слепые что ли? — озвучила мои мысли Яринка, нервно кусая губы. — Ничего, — ответила я, не в силах отвести глаз от церкви — Пусть разгорится как следует, чем позже заметят, тем легче нам будет убежать. И мы ждали, сидя на холодной земле, прижавшись друг к другу. Ждали, пока в церкви что-то не бабахнуло, густо, оглушительно. Одновременно с этим окна первого этажа разлетелись стеклянными брызгами, выбросив наружу снопы искр и языки пламени. И тогда всё стало происходить сразу. Один за другим по всему приюту начали загораться окна: корпуса, школа, администрация, больница за нашими спинами. От проходной раздался, приближаясь, топот ног, на дорожках показались бегущие фигуры, и зазвучал, наконец, со всех сторон многоголосый хор, сливающийся в одно гремящее слово Пожар!. Ну вот. Получилось. Теперь вряд ли охрана смотрит в камеры, теперь вряд ли чьё-то внимание привлекут два скользнувших в темноту силуэта, и вряд ли в ближайшие часы кто-то хватится пропавших воспитанниц. — Всё! — чуть приподнялась, поправляя за плечами сумку, посмотрела на Яринку. В её глазах светилось по маленькой горящей церкви, губы растягивала нервная улыбка-гримаса, но голос прозвучал почти спокойно и даже беззаботно: — Уходим? — Уходим — облизнула пересохшие губы, теперь жарко было даже здесь, со стороны церкви порывами налетал горячий ветер — Навсегда уходим! Не останавливайся, что бы ни увидела! — Ты тоже! — радостно согласилась подруга. А потом мы просто бежали. Бежали не скрываясь, бежали на виду у камер, на виду у окон, на виду у тех, кто выскакивал на улицу, бежали ярко освещённые ровным светом фонарей и неровным — устроенного нами пожара. Бежали мимо стадиона, и крупный гравий больно бил по стопам сквозь непредназначенные для бега девичьи сапожки, бежали мимо прудика, и в нём отражалось зарево бушующего огня, бежали деревь к забору, туда, куда его жар уже не доставал. Я взлетела на дерево первая. Обдирая ладони о кору начала отчаянно карабкаться вверх, придерживаясь за ветки и балансируя, шагнула по ту сторону забора. Яринка не отставала, и на землю мы спустились почти одновременно. Не останавливаясь, бросились дальше, в спасительную темноту. Я совсем забыла о наших спрятанных до лета рогатках, но ноги сами несли меня привычной дорогой — к поваленной сосне, я почти споткнулась о неё и только тогда вспомнила о тайнике. Упала на колени, принялась судорожно разбрасывать прошлогоднюю листву и дёрн. Яринка завозилась рядом. Наконец руки провалились в пустоту, нащупали шуршащий целлофан. Одну рогатку — Бланку, я бросила подруге, две другие, свою Пчёлку и Рога ьявола Дэна, повесила на шею. В последний момент, когда уже собралась уходить, выхватила из тайника нож, украденный мною у поваров в прошлом году, сжала в руке. И снова мы бежали. Не разговаривая друг с другом, но неизменно держась плечом к плечу, надсадно дыша, спотыкаясь в темноте и прикрываясь ладонями от несущихся навстречу ветвей. Бежали, пока не выскочили на дорогу, ту самую, про которую говорил Михаил Юрьевич. Яринка остановилась, наклонилась, упёршись руками в колени, пыталась отдышаться. Я тоже позволила себе передышку, но только чтобы сообразить, куда двигаться дальше. Постаралась выдернуть из памяти карту местности, которую мы сегодня днём (целую вечность назад!) изучали в интернете. Налево нельзя, там будет ещё одна дорога — к храмовому комплексу, велик риск на кого-то наткнуться. Значит, только направо, подальше отсюда и глубже в лес. Яринка словно услышала мои мысли, простонала: — Только не снова по лесу, я больше не могу… Я тоже не могла. И мы побежали по дороге. Сначала во весь дух, так что ветер свистел в ушах, потом усталой рысью, уже борясь за каждый метр. А дорога как назло, вдруг стала резко забирать вверх, карабкаться на холм. Пришлось перейти на быстрый шаг, а скоро и вовсе взяться за руки, поддерживая друг друга. Дыхание с хрипом рвалось из груди, в боку кололо. Всё-таки за годы, проведённые в приюте, я совсем отвыкла от физических нагрузок. Но останавливаться было страшно, и мы упрямо тащились вперёд, устало ссутулившись, глядя себе под ноги… Крутой подъём закончился неожиданно, в лицо ударил ветер. — Смотри! — вдруг выдохнула Яринка, сжав мою ладонь. Я обернулась. Холм, на который мы с таким трудом забрались, поднимался почти вровень с верхушками сосен, с лесом, теперь оставшимся сзади и в стороне. И над ним сияло яркое зарево. Грозно клубящийся столб дыма, подсвеченный снизу багровыми всполохами, возносился вверх, в чёрное небо. Продолжала гореть церковь. Не размыкая рук, прижимаясь друг к другу плечами, долго стояли мы, глядя на зловещее свечение, не в силах заставить себя идти дальше, не в силах вымолвить ни слова. А потом краем глаза я уловила другой свет — чистый, серебряный, и на этот раз сама сжала Яринкину ладонь, заставляя её повернуть голову, проследить за моим взглядом. Высоко над нами, одна за другой, ярко вспыхивая и почти сразу угасая, падали с неба звёзды.