Наружу изнутри

Потерян покой. Что ты делаешь со мной? Это бесит, раздражает, вымораживает, Все силы забирает. Что-то не могу спать. Да надо что-то бы уже тебе сказать, Да только вот что-то слов не подобрать. Короче, сюда подойди, В мои очи загляни. Неужели ты не видишь — я весь горю изнутри

      Билл был влюблён. Ровно настолько, насколько вообще мог быть влюблён ебнутый на голову не-совсем-человек.       Любовь Билла больше походила на вшивую пародию артхаусного кинца. В смысле, что оно изначально было так себе, а теперь еще извернулось и выглядело откровенно дерьмово.       Но Сайферу нравилось называть своё остервенелое чувство зависимости «любовью». Слово звучало прикольно и нежно. И выглядело вполне киношно, так что Биллу оно нравилось. В принципе, на этом и кончался список того, что ему нравилось.       Нарост кожи и костей на нём казался вшивым костюмом, а странные гиперболизированные проростки чувств и того хуже — кучей опухолей по всей его духовной материи.       Примерно так это ощущалось. Как куча дерьма — если лишить всё выше сказанное романтизма.       Билл, конечно, не был уверен, что это усиленная тяга к чему-то тоже с кожей и костями — любовь, но ему так сказала Мейбл. Почему она его не ненавидела — непонятно. Наверное, потому, что она косила под тех принцесс из диснеевских мультиков, где зло прощают просто за факт того, что оно уже прошло.       Только Диппер не принцесса из диснеевского мультика. Так было бы легче вдвойне.       Человеческий мясной костюм ощущался на Билле мешковатым каменным подобием одежды. Будто кто-то кинул на плечи десять килограммов цемента и ты постоянно таскаешь их за собой.       Потом, конечно, Сайфер и к этому привык, но за человека его принимать по-прежнему никому не удавалось.       Даже Мейбл с кафедры Диснеевских принцесс лишь неловко и криво улыбалась, выдавая: «ну, зато, ты красивый». А потом Билл слышал, как Диппер её ругал за «опять ты водилась с этим равнобедренным долбаебом».       На каждом мате от Диппера Сайфер странно жмурился, будто кто-то провёл стеклом по доске.       Ещё пару лет назад Диппер говорил «ой» после каждого «блять», а теперь Билл для него официально равнобедренный долбаёб. Дети растут так быстро — подумал бы Билл. Но он думал: «придурковатость и хамоватость растет в нём явно быстрее, чем он сам».       А сам Билл смотрел на себя со стороны и понимал, что в нём нет ничего, кроме этой всепожирающей любви, которая тонкими когтями царапала ему печень. Или желудок. Или там ещё что-то. Билл пока не очень в этих внутренностях, но единственное, что в нём было — эти внутренности и эта странная любовь.       Мейбл шестнадцать, и её любовные драмы имели ярко-неоновый окрас. Настолько они казались фальшивыми, натужно выдуманными и стереотипными. И все эти её мужики были как на одно лицо.       Билл на них даже отчасти чем-то был похож — то ли волевым подбородком, то ли скулами, то ли мудоёбством. Вариантов было много, но почему-то Мейбл не смущалась этого сходства и грустно причитала рядом с ним.       У Билла даже был отдельный вечер по четвергам. Вечер для «охуетительных любовных историй».       Иногда Биллу и самому хотелось рассказать о своей охуетительной любовной истории. Проблема в том, что она была не охуетительной, а хуевой и пресной. После такой сухости даже сладкие истории Мейбл казались приятными. Да и не любовной она была, а издевательской. Да и вообще предложение «иногда я смотрю на Диппера и хочу его ударить, а потом сказать, что ему не идут маты, а потом, может, поцеловать» вряд ли можно было засчитать за историю. Даже если прибавить к этому второе предложение типа: «вообще-то я смотрю на него очень часто, потому что могу себе это позволить». Или: «и я лажу в его голове каждую ночь, так я узнал, что он хотя бы не хочет меня убить, уже легче». Даже если прибавить это всё, как-то нихуя не походило на историю.       И Биллу было от этого грустно.       Ну, ровно настолько, насколько вообще может быть грустно демону.       Историй у него про любовь не было, поэтому он лишь иногда ей говорил: «Хочешь я могу свести с ума всех этих мудаков, в которых ты влюбляешься?».       Мейбл всегда отказывалась. Потому что она их, вообще-то, никогда и не любила.       В этом винить её нельзя было.       Иногда Биллу казалось, что его якобы любовь лишь от скуки. Потому что когда ты теряешь свой привычный род занятий и находишься в человеческом теле без всяких плюшек, как-то сложно начать радоваться жизни. Поэтому ты вполне можешь зациклиться на чем-то одном.       Но это всё равно отвратительно. Потому что он думал о нём слишком много и часто. Слишком много бесполезного и ненужного. Слишком много времени, проведенного в его голове. И лишь иногда слушал все эти любовные истории о мудаках, которых Мейбл совсем не любила.       Хотел быть рядом с этими детьми всегда. В Гравити Фолс и Калифорнии. Наблюдать за ними. Ходить по пятам.       Слушать истории Мейбл. Следить за Диппером.       Билл иногда даже пытался быть как Мейбл и находил стерв, которых он не любил, и даже близко не испытывал того, что было у него к этому кучерявому недоразумению с острыми коленками и зелеными глазищами.       Эти стервы влюблялись в Билла так, как все эти мудаки — в Мейбл. Слепой ненастоящей симпатией, а как некоторые из них целовались. Так, как бы в жизни не стал целоваться Диппер, и тогда было очень сложно представить Диппера. Даже несмотря на свои оставшиеся способности — это было сложно. Под руками всё слишком мягкое. Иногда под руками были даже сиськи. И тут вообще было сложно.       Сайфер решил, что всё это человеческое — не его. Вообще его — это эфемерное тело, много возможностей и существование вообще вдали от всего этого. А особенного от этого Диппера.       Чёртова Диппера Пайнса.       Будь ты проклят.       На деле, только ёбнутый человек проклинал бы свою типа-любовь, но Сайфер меньше всего походил на человека, поэтому ему можно.       Все эти его типа-любови. Все эти стервы с красными губами и длиннющими волосами — все они были как на одно лицо, и странно, что они не тусили с теми самыми мудаками, которых кидала Мейбл. Или её кидали. Сайфер бы уже и не вспомнил.       А может проблема в том, что он чем-то похож на тех мудаков. Может он и есть мудак (которого Мейбл бы тоже никогда не полюбила, как и Диппер).       Вообще, очень красивые мужчины и очень красивые женщины, как оказалось, не особо чувствуют, и могут позволить себе жить в удовольствие.       Проблема в том, что для Билла «удовольствие» — это этот малой. Это его бледные руки. Это его перебитые костяшки. Это…       Под ладонью опять сиськи.       Вот блять.       Становится сложнее.       Сайферу откровенно не шел этот человеческий прикид. Его эмоции не попадали под что-то адекватное, его поведение слишком эксцентричное, а как он улыбался… улыбался так, что жить не хотелось вообще.       Мейбл говорила: «Зато ты кра… нет, стой, не улыбайся».       Винить Билла в его вычурности это то же самое, что чинить сгоревший телевизор скотчем.       Забавно, конечно, но нахуя?       А потом мыслей о Диппере в Билле становилось так много, что он начинал думать, что этот малыш просто захватил его разум. Так, как делал Билл каждую ночь. Потом он вспоминал, что из их компании самый ебанутый тут, собственно, сам Билл. Потом Мейбл. Потом тот чувак на лавке с энергетиком (будет прикольно, если у него остановилось сердце). И только потом Диппер.       Не то чтобы Билл идеализировал, но предмет своей якобы любви хотелось вознести хоть до какого-то приличного уровня, что бы этим можно было гордиться. Хуёво, но гордиться.       Через полгода расстояние между Диппером и Биллом изменилось ровно настолько, насколько влюбленность Билла стала меньше.       Оно оказалось ещё больше.       Билл продолжал находить стерв, пить пиво с Мейбл по пятницам и слушать всратые любовные драмы. Мейбл они уже самой надоедали, поэтому становились всё скучнее и скучнее. И вскоре стали такими же, как и любовь Билла — издевательскими, пресными и односложными.       Прикольно, конечно, но безвкусно.       А Биллу своей безвкусицы хватило в виде Диппера Пайнса. После Диппера даже те стервы казались чем-то осязаемым. Даже горечь ночей казалось уже чем-то, а не просто тишиной.       Билл Сайфер очеловечивался всё больше, и эта его любовь разрасталась в нём всё сильнее. Как сорняк, обвивал лианами его органы, сжимал, и они начинали болеть.       Возможно, у тебя пиелонефрит, — говорила Мейбл.       Хотя скорее ты просто ёбнулся, — говорила Мейбл.       И оказалась абсолютно права.       Поговори с Диппером, тебя отпустит, — говорила Мейбл.       Или опустит, — говорила Мейбл.       Если бы Билл знал, что он должен был сказать Дипперу, то обязательно бы сказал. Но предложение типа «иногда я хочу ударить тебя палкой» вряд ли могло засчитаться за «поговорить». В конце концов, Диппер тоже хотел ударить Билла палкой, но их чувства разительны, в итоге они пришли бы к липовой взаимности, но до понимания так и не достучались.       Любовь Билла всё больше походила на какой-нибудь «Дьявольский эксперимент». Если вообще возможно сравнивать болезненную зависимость с хоть чем-то, кроме как с болезненной зависимостью.       Ему кажется, что он сходит с ума. Точнее, как бы выразилась Мейбл: «ебнулся на голову».       ПайнсПайнсПайнсПайнс.       МалоМалоМалоМало.       очень мало.       Мало его головы ночами. Нужен он.       Вшить себе под кожу, приростом. Трогать, зацеловать, не отпускать, не выходить из его головы.       Хоть что-нибудь.       — Блять, что же ты со мной делаешь?       Этот вопрос он задавал потолку. Но тот молчал. Да и вообще — не потолок это всё делал. Да и не Диппер.       Делали эти вшивые недо-чувства. Эти отвратительные наросты на его сознании. Этот артхаусный фильмец, который зовётся чувствами и существует непонятно для чего.       У того Билла не было эмоций. Совсем.       Было что-то вроде, наподобие — злость, мания, кровожадность.       А вот этой хуйни не было.       Не было нежности, тяги, зависимости. Не было того, что люди называют красиво «любовью». С чего Билл взял, что это слово красивое — он не знает. Но все о нём говорят так, будто о чем-то хорошем.       Кстати, наебали.       Кстати, так говорят только девочки.       Кстати, это пиздец.       Нельзя называть хорошим зависимость от другого и полное сковывание самого себя в клетке чувств и мыслей об относительно неплохом человеке.       Это ненормально и вряд ли можно считать за вполне обычный процесс.       А потом был Хэллоуин.       И Билл поистине считал себя самым отстойным монстром. Монстром в отставке — нигде ничего более ущербного не найдешь.       Хотелось в этот день собраться со всеми этими своими тварями, рассказать в одно предложения о своём даунизме (любви), посетовать на тупых людей и на времяубийство в человеческой форме на такое долгое время. Это прикольно на пару дней. Но не на всю жизнь.       Дипперу шестнадцать, и он стал слишком взрослым для детских развлечений. Казалось, он вообще для всего стар. Как будто глубоко в душе он уже дед и ему вряд ли что-то могло помочь.       Билл знал, что Мейбл потащит его на какую-то вшивую вечеринку. Билл знал, что там Мейбл найдет очередного мудака. Сайфер мысленно поддерживал эту идею и хотел тоже найти себе какую-нибудь стерву. А может и не стерву. Может, это был судьбоносный день и он нашел бы себе милую добрую девушку, которая будет его любить, а она ему на хер не сдалась. Или к нему явилось бы великое спасание и сказало: «Хэй, это всё пранк, давай дальше уничтожать сознания людей, будет весело!»       Но великое просветление на него не снисходило, и он остался в своём вшивом красивом теле, которое больше похоже на тело красивого мудака, который подрабатывает моделью. Или альфонсом. Мейбл говорила, что он слишком брутально-смазливый, и вообще выглядит немного иронично.       Сам Билл считал, что вся его красота — такая глупость. Она совершенно бессмысленна, как и все эти чувства, мысли и даже боли внутри него.       Но Мейбл говорила, что красота дорогого стоит. Билл продолжал думать, что большинство людей просто наглухо ебнутые, поэтому они воспевают то, что можно сделать за бабки в быстрые счёты. Или вообще просто родиться красивым. Или тебе вообще не повезет, и тебе просто дадут красивое тело с красивым лицом, которое ты будешь ненавидеть чисто за факт того, что оно, блять, не эфемерное.       В любом случае, пока вся нечисть веселилась, пока даже сраные люди веселились (они, казалось, вообще всегда веселятся, сранные долбаёбы — как бы сказал Пайнс). Пока все они веселились, Билл стоял на улице в два ночи и вглядывался вдаль. Будто от этого могло что-то измениться. Будто это хоть что-то смогло изменить. Но всё оставалось неизменным.       Слова, которые он не мог подобрать для того, чтобы высказать их в лицо Дипперу, по-прежнему стояли у него в глотке, как комок рвотных масс. Так себе сравнение, конечно, но Биллу оно искренне нравилось за максимальную приближённость к реальности.       Мейбл обещала, что ему станет легче. Мейбл пела песни Гориллаз, когда перебрала с пивом. А Билл говорил ей заткнуться. Мейбл обиженно дулась и говорила что-то вроде: «Всё-таки Дипп прав, что запрещает мне с тобой общаться». Она говорила эту фразу каждый вечер, но всё равно приходила к нему, пила пиво и снова рассказывала о своих ненастоящих любовях.       Мейбл вообще хорошо в этом разбиралась. Её опыт можно отнести к самому бесполезному для мира в общем, но для Билла он всё же имел хоть какой-то смысл.       Хотя какой толк мог быть от этого смысла, если нужных слов до сих пор не было.       Вообще, ничего не было. Только сраное чувство зависимости и болящих органов.       Жёлтый пиджак колыхался на мосту. Так примерно и колышутся нервы Билла — над пропастью к реке.       — Мейбл искала тебя.       Билл усмехался. Прикольно. Теперь у его шизофрении даже голос Диппера. Как скоро его шиза обрастет мышцами, костями, кожей, и её можно будет потрогать?       Классно, конечно, но…       — Ты меня специально игнорируешь? Вообще-то, это я тебя должен игнорировать.       Его шиза доставучее ментов, когда у них горит план.       Билл усмехался по-маньячному некрасиво и повернулся к своей шизофрении.       Хорошие новости: его шиза реально обрасла кожей.       Плохая новость: от этого не лечат.       Ещё одна очень плохая новость: Диппер, возможно, реально хочет его убить, просто хорошо скрывает.       Не очень хорошая, но новость: Мейбл опять нашла мудака. Чертов коллекционер.       — Ты же со мной не разговариваешь.       Билла пошатывало от выпитого алкоголя, и этот Хэллоуин не пах ничем, кроме горьких и крепких сигарет. От этого запаха его уже тошнило примерно так, как тошнило бы от этих чувств, если бы они не привыклись до такой степени, что уже просто существовали в нём и никуда не девались.       Диппер пожимал плечами. Бомбер на нём висел. На нём вообще всё висело — дорос до почти метра восьмидесяти, а вес будто и застрял на сорока килограммах. Или сколько там в нём — Билл бы посчитал, что иметь такой вес неприлично. Если бы вообще был смысл что-то там считать насчёт Диппера Пайнса.       — Блять, сосна, ты дуешься, как тёлка. Никто не будет столько дуться!       — Ты меня, блять, чуть не убил!       — Да что ты каждый раз об этом напоминаешь.       Диппер шморгал носом. Он знал, что Биллу не нравилось, что он матерился. Что носил эти мешковатые спортивные свитшоты. Что раздирал колени каждую неделю. Что иногда находил себе миленьких девочек. Диппер знал, что Биллу не нравилось в нём столь много, что если вытащить всё это из него, то от Диппера осталась бы только оболочка (нарост кожи — так бы сказал Билл, если бы сейчас вообще был смысл что-то говорить).       Биллу не нравилось катастрофически много, но он продолжал таскаться за ним по пятам.       Почему-то в этот Хэллоуин на Билла больше не хотелось злиться. Возможно потому, что эта вечерника с водкой в бумажных стаканчиках его обессилила. Или Мейбл, которая опять рыдала из-за очередного такого себе парня. Или ещё что-то. Он не знал. Но сил на злость к Биллу Сайферу не было, и в эту ночь он забивал на это.       Оформил Биллу подарочек.       Сайфер следил, как этот мальчишка подходил к парапету, опирался локтями и смотрел куда-то вдаль.       Эта странная тривиальная близость ударила Билла по почкам. Так, что он и вправду ощущал боль.       Блять.       В человеческом теле непозволительно много боли. Даже когда нет внешних раздражителей тебе всё равно, блять, больно.       Билл усмехнулся.       Диппер Пайнс — внешний раздражитель.       Прикольно, конечно, но Билл не особо в восторге, если честно.       — Я думал, ты будешь праздновать Хэллоуин. Это твой праздник, — говорил Диппер.       — Мой праздник — это праздник неудачников-психопатов. Я пока не слышал о таком.       — Он каждый день.       Билл фыркнул.       От Диппера веет теплом, приторным кофе (чтобы давление повысить) и немного духами Мейбл. От него всегда пахло сладким детством. От него всегда пахло Гравити Фолз. От него пахло мгновением — в котором простительно всё.       — Что вы такого делаете с Мейбл, что она всё равно тащится к тебе?       — Полагаю то, чего вы не делаете с ней.       — О, прости, я не умею поддерживать диалоги о любви к мужикам так, как ты.       — Просто мне хватает словарного запаса и кругозора, чтобы поддержать любую тему.       Билл равнодушно хмыкнул.       Но тут же до него дошло, что его с Мейбл проблема, в общем-то, одинакова. Разница лишь в том, что у обиды Мейбл всегда разное лицо, а у Билла это неизменно острые коленки и тёмно-каштановые кудри.       Вот и всё.       Поэтому Мейбл пила с ним пиво. Потому что Билл тоже страдал от своей охуетительной любви к парню.       Только тут совсем немного наоборот.       Хорошая девочка ныла о мудаках.       Мудак ныл о хорошем мальчике.       Вот так каламбур.       — Ну и где это твоя рыженькая? — с ехидством спросил Диппер, его прищур и улыбка казалось Биллу ошибкой этого мироздания.       — Какая из?..       — О, Боже, Билл, ты отвратителен, — он закатывал глаза. — Как якобы всемогущий демон мог в человеческом теле пуститься в самые низкие вещи?       — Я б посмотрел на тебя, когда тебе отрезали руки, ноги, вырубили свет и сказали: на, живи вот так! — зло выругался Билл, резко отвернувшись так, что из идеально уложенной прически выбилось пару светлых прядей. — Много ты понимаешь.       — Когда дело касается тебя — я вообще ничего не понимаю. Как так вышло, что твое новое тело — человеческое, а новое измерение — всего-то Калифорния?       — Так говоришь, будто я это себе сам всё выбирал.       Билл не терял лица, но его вело.       Вело от запаха Диппера, от его голоса, тепла, присутствия.       Его любовь разрасталась с каждым вдохом странной смеси запаха его тела. Его странная зависимая любовь больно жалила у самого горла от каждого его выдоха.       Он не находил никаких слов, чтобы была хоть какая-то возможность всё это высказать и ослабить удавку на горле, успокоить эти нарывы чувств на грани эфемерного сознания. Сделать хоть что-то. Диппер говорил:       — Ладно, хорошо, другой вопрос.       — Сегодня на тебе костюм доебатора, что ли?       — На тебе он всегда.       — Неправда.       — Я ведь знаю, что ты роешься у меня в голове ночами. Что ты ищешь? Думаешь, там есть шифр, который тебе поможет? Думаешь, я от тебя что-то скрываю?       Билл завис на пару секунд.       Удивительно, что Диппер, на деле, предполагал самые адекватные варианты. Но самый правдивый, это: «да нет, я просто смотрю на твои желания, мысли, страхи и фантазирую, что провожу с тобой время добровольно, а не лишь в твой голове, и то, частично насильно, ах, да, я всё ещё хочу ударить тебя палкой».       Ударить палкой — как жест большой любви от Билла Сайфера.       Дайджест для очеловеченных демонов по большой земной любви.       Дайджест для психопатов.       Билл посмотрел на Диппера и ему и впрямь захотелось его ударить. По-серьезному. Возможно, даже впечатать лицом в этот поручень. Возможно, сломать нос.       А потом целовать. Хватать больно за волосы, слизывать языком кровь и кусать губы — но уже так, шутливо, прокусывать их не хотелось. В конце концов, эти губы Биллу целовать надо будет ещё очень долго.       — Не твоё сраное дело, ребёнок.       Диппер от возмущения подавился воздухом. Билл видел, как он руками вцепился в железо поручня.       — Ты всё равно никак не сможешь это изменить, — говорил Билл.       Взгляд Диппера показался куда свирепее, чем раньше.       Ему уже не нужно притворяться, что он сильнее всех, что он герой — и всё такое. Его взгляд дикий сдает все потуги. Все позиции. Всё становится ясно.       Диппер давно уже вырос со всех драм, супергеройских идей и желания спасти всех и вся.       Если бы Диппер пил с ним пиво, то…       не было бы ничего.       Потому что Дипперу нечего было бы сказать Биллу.       Ровно так же, как и самому Биллу.       Если бы им пришлось написать что-то о своей жизни, то совместными усилиями они бы только кое-как выдавили:       хуй, пизда, социализм.       Хотя, в общем-то, социализма не было.       Да и пизда под сомнением была. Билл не был уверен, что Диппер трахнул хоть одну из всех тех девок, что таскал за собой. А те и тащились, будто Диппер им заплатил. Или приворожил. Или там ещё что-то сделал. Билл не разбирался.       — Нет, мне интересно, что там тебе надо, — говорил Диппер.       И тут Билл дошел до того, до чего не доходил раньше.       Он не знает, чего хочет от Диппера.       Сломать ему нос?..       Пиздец, демоническая романтика выглядит хуже любой всратой любовной драмы малолетки.       Но Билл ничего с собой поделать не мог. Прежде всего, он был психопатом. Прежде всего, он был проклят. Прежде всего, он демон. И никакая любовь тебя не очеловечит, если ты ебнутый психопат.       Но Билл обещал себе, что Диппера бы в обиду не дал. Он бы сам его обидел. Он бы сам за весь мир ему напомнил о натренированных кулаках реальности. Он бы сам.       — А это ты мне скажи, Диппер, — начинал говорить Билл. — Ты мне вот, блять, расскажи. Ты же у нас самый умный.       Диппер даже не напрягался под напором Билла. Посмотрел в его единственный глаз, который отливается медью — почему люди решили, что золото красивее меди? Чистая медь прекраснее всего золота. И эта медь отливается в его радужке.       — О таком постремаешься говорить, Билл. Ты даже Мейбл о таком не ноешь.       — Я вообще ни о чем Мейбл не ною.       — А о платной парковке…       — Блять, не…       — А о пробках…       — Я не…       — А о…       — Завали ебало.       Диппер пожал плечами.       В шестнадцать он ведёт себя слишком по-взрослому. Так, что из него хочется выбить все это взрослое, вырезать его взрослые глаза, а потом убаюкивать в своих руках.       Нахуя ты так быстро растёшь. Тебе следовало бы поучиться у Мейбл.       Так бы хотел сказать Билл, если бы он мог подобрать слова.       но нет.       Было только раздирающее изнутри чувство любви. Оно горело. Широким языком пламени вылизывало его внутренности, обжигая.       Необычное чувство. Что-то между сгоранием заживо и дорогим коньяком.       Руки дрожат.       В горле пересыхает.       Вот что такое любовь — дрожащие руки и сухость во рту. Ни на грамм больше романтики вы в ней не найдете. Реальная любовь именно так и ощущается. А ещё шумом сердца и крови в ушах. Немного раздражением. Повышенной нервозностью.       Всё это звучит как симптомы какой-то так себе болезни или слабенького вируса.       Но по факту, дела обстояли намного хуже, чем с так себе вирусом.       — Просто ты интересный, малой. Так долго дуться — стоит всех удивлений. Даже Мейбл быстрее успокоилась.       — Потому что она Мейбл.       Как диагноз.       Но Билл не собирался утверждать, хуже он или лучше любви. Если такое вообще можно было бы сравнивать.       — Блять, Билл, хватит улыбаться.       Голос Диппера был раздражённым.       Хищная улыбка Билла мало могла успокаивать, да и больше — настораживала. Блядская улыбка, прищур хитрый — будто не он проигравший, будто когда-то абстрактному Биллу абстрактно не повезло. И на этом, как бы, всё.       — Хватит, я сказал.       Диппер закрыл чужой рот своей ладонью.       От него немного пахнет алкоголем, немного сигаретами, но больше — самим Диппером. Этот запах Билла колол прямо под ребра, и всё на секунду смазалось перед глазами. Мироощущение пропало.       всё пропадет.       Улыбка сама потерялась. Тут бы на ногах устоять. Билл сильнее вцепился в поручень своими длиннющими пальцами.       Билл — это тот мудак, которого никогда не любила Мейбл. Билл — это тот красивый мужчина, который мог позволить себе жить в удовольствие.       Билла пробивало. Полностью. Ноги подкашивались. Пальцы побледнели.       Губы жжёт его ладонь.       — Что ты делаешь со мной, — сказал Билл, когда чужая ладонь чуть отстранилась.       Но воздух внутри его грудной клетки стоял плотным кубом и не давал вдохнуть.       Диппер видел медный отблеск в его радужке. Как он горел, поблескивал в свете луны.       От Билла несло алкоголем и шоколадом. От Билла несло дорогущими духами и всеми этими стервами, которых он трахал.       Они смотрели друг другу в глаза.       и все слова повисают в воздухе.       Билл ощутил, как до этого непонятное чувство сковывало его по рукам и ногам. Дышать, внезапно, становилось нечем.       Перед ним только эти глаза. Эти глубокие убитые глаза шестнадцатилетнего мальчишки.       Билл нервно облизывает пересохшие губы.       Диппера хотелось… зацеловать. До крови кусать, ее слизывать. Расцарапывать, сдавливать кожу до синяков, вдалбливать в кровать. Диппера хотелось… любить. По-демонически странно, по-психопатски неправильно, но любить.       Момент застыл в воздухе.       — Блять, это же смешно, — говорил Билл. — Это же просто смешно.       Диппер мысленно согласился, но сил на то, чтобы озвучить, не хватило. Губы дрожали. От Билла пахло одиночеством и проклятьем. Пахло виной и уже поздно осознанными ошибками.       А ещё от Билла пахло мужским дорогим одеколоном. Он выглядел дорого и красиво.       Но это всё смешно.       Все слова, которые копились в Билле, теснились в грудной клетке, заполняя её, проламывая рёбра.       Больно.       Все эти чувства — всё то, что Билл называл любовью — расходились по венам жгучим огнём. Жгло, болело, ныло. Раздражало. Вывело из себя.       Биллу хотелось разбить дипперовское лицо.       а потом поцеловать.       Первый этап пришлось пропустить из-за разумности и какой-то человечности.       Но целовал Билл его со всей злобой. Со всей своей ненавистью. Так, что костяшки побелели — так сильно он сжимал волосы на чужом затылке.       Целовал больно, целовал, чуть ли не прокусывая. Вцепившись стальной хваткой, до боли волосы оттягивая.       Билл целовал не по-детски больно.       Дипперу пришлось смириться. Он ведь тоже — не по-детски. Он взрослый, а значит и поцелуи у него должны быть такие же — взрослые.       Билл целовал болезненно. Билл целовал долго, прижимая к себе до такой степени, что чуть кости не хрустели.       Слова ломали ребра Биллу. Всё несказанное ломало его тело изнутри.       Его радужка в ночном свете горела праведным огнём.       И этот огонь сожрал их изнутри. Вылизывал широким горячим языком, прожигал, оставлял метки. Изнутри. Не видные глазу, но болевшие так, что понимаешь — они настоящие.       Поцелуй болел на его губах. Поцелуй разливался истомой и тяжестью по всему телу. Сердце будто тяжелело. Будто всё тяжелело, болело едва, ныло.       Поцелуй… изводящий, сжигающий, болезненный.       Он чувствовал все боли, злобу, раздражения, огонь внутри себя. Всё это сейчас ощущал Диппер сквозь этот поцелуй. И всё понимал. Понимал их недопонимание. Его взгляды, поступки, слова.       Он всё понимал. Без всяких ломающих ребра слов он всё понимал.       Умные мальчики всегда всё понимают. Без слов.       Будто его поцелуй — это шифр. Шифр, который поддался легко.       Диппер вдавливался ладонями в перегородку, когда Билл прижимался слишком тесно. Так, что вжимался в его бедра до впечатывании мальчишеских ягодиц прямо в эти чертовы решетки. Подался вперед — дёрганный выдох. Губы обжигались его дыханием пламенно-горячим. Широко проводил языком по пухлым губам и больно-больно кусал. Билл кидался из крайности в крайность: то вылизывал, то кусал. То ослаблял хватку, то вцеплялся до нытья, до боли, до синяков.       Сердце Диппера билось в самом горле. Ноги подкашивались. Напор Билла чувствовался в напряжении его мышц. В том, как его вело. В дрожи его руках.       Целовал, кусал, вылизывал, прокусывал. Хорошо, больно, очень хорошо, блять-блять-больно.       Вот такая у демонов любовь — сладко-кислая. Такая, что скулы сводит. Такая, что притупляет все ощущения. Такая, что жить не хочется. Вообще ничего не хочется. Хочется в этом моменте оказаться на очень-очень долгое время.       Вот такая у них любовь — одна на весь мир. Такая любовь только у них.       Болезненно-горькая, с детской обидой, с колючей злостью, обжигающей страстью. Выбивающаяся визгом из горла. Дрожью в руках.       А потом Билл отстранился и слизывал с маленькой ранки на чужой припухшей губе кровь. И делал это с таким удовольствием, что Дипперу даже неловко становилось (хотя куда уж там).       Они смотрели друг другу в глаза. Отчего-то, все слова, которые так нужно было сказать, куда-то делись. Просто испарились. Перестали рваться из грудной клетки. Ломать рёбра. Просто в один момент всё оказалось понятно.       В его радужке плясал медный огонёк. Диппер на это даже невольно засмотрелся.       — Кажется, я уже слышу это. Твоё нытьё Мейбл о том, что я ёбаный мудак, — сказал Билл.       Его сумасшедшая улыбка ударяла под дых. То, как он щурил глаз. То, как вцепился пальцами в бомбер. То, как он облизывал чужую кровь со своих губ.       Дипперу не по себе.       — Я и так часто ною ей о том, что ты ёбаный мудак, Билл Сайфер, — въедливо кинул Диппер.       Дыхание сбито. Билл усмехнулся. Тело Диппера горячее. Вот его любовь — в его руках дрожала от накативших чувств. От страха. Влечения. Желания. От всего. Вот она любовь Билла — дёргалась в его руках, шипела, материлась. Вот она любовь Билла — тощие коленки разъезжались по простыням.       А в какой-нибудь четверг Диппер обязательно под пиво поноет Мейбл о том, какой Билл Сайфер ебанный мудак и…       «но, Мейбл, как он целуется, за это можно простить всё».       Просто Билл — этот тот самый мудак, которого никогда не любила Мейбл.       Просто Билл — это тот самый мудак, которого любил Диппер.