В панике механика сердца моего

      Над головой Коннора сиял венец из огоньков.       Коннор двигался плавно, и небольшие огоньки, плывущие по воздуху следом, придавали его движениям ещё больше изящества, толка. Почти все эти огоньки, или игнисы, — хэнковские, и каждый в участке знал об этом. Если Коннор светится весь, привлекает взгляд, то Хэнк словно тёмный фон, на котором еле-еле теплится чей-то огонёк — возможно, Криса Миллера; только тот смущённо улыбается при виде лейтенанта.       — Дай совет, Хэнк.       — Совет?       Хэнк обернулся на Тину, подошедшую к нему со стаканчиком в руке, отметив, что она только приехала с вызова.       — Как отхватить шикарного мужчину.       Тина встала рядом и отхлебнула кофе. Хэнк вернул взгляд на Коннора, зная, что Тина тоже смотрит на него сейчас. Они оба какое-то время молча рассматривали его, наставляющего новенького парнишку, затем Чэнь вздохнула:       — Без плохих привычек, голова никогда не болит, не требует приготовить ужин. Я так тебе завидую.       — Я знаю, — самодовольно отозвался Хэнк. Помолчав, он добавил совершенно другим голосом, полным тепла и улыбки: — И я ценю Коннора. А ты, кстати, можешь обратить внимание на Кларка, вот тебе мой совет.       Они повернули головы к столу Тины, за которым сидел RК900 — близнец Коннора, в схожем сером пиджаке с воротником-стойкой.       — Он ещё и твой напарник.       — Ага, прямо повторение вашей истории любви, Ромео и Джульетта двадцать первого века.       Хэнк шутливо цыкнул, а Тина рассмеялась. Коннор обернулся на них, растерянно улыбнулся, как делал всегда, когда не знал причины смеха и не хотел при этом выглядеть глупо. Перехватив взгляд своего человека, он указал на шею. Хэнк со вздохом застегнул предпоследнюю пуговицу, хотя терпеть не мог ощущения, когда горло стискивает тугой воротник, но Коннор всегда напоминал о нём, повторяя всякий раз фразу про представительный вид. Проходивший мимо Бен, случайно ставший свидетелем этой сцены, безобидно усмехнулся. Про себя Хэнк уже насчитал как минимум три подколки, ждущие его на следующем выезде, в котором Бен будет вводить их в курс дела.       Кем приходился ему Коннор, точно не знал никто из департамента; разве что Тина прятала понимающую усмешку. Большинство спокойно отнеслось к тому, что Хэнк смог побороть ненависть к андроидам, и теперь считали Коннора и Хэнка близкими друзьями, вполне органично вписав в их отношения тот факт, что они жили вместе. Один Гэвин Рид с его поганым языком пытался убедить всех, что Коннор стал для Хэнка личным секс-андроидом, а уж заприметив, как эти двое ухаживают друг за другом, так и вовсе исходил на дерьмо.       Пожалуй, Гэвин сильно бы расстроился, узнай, что ничем подобным они не занимались. Коннору секс попросту был неинтересен, да и Хэнк больше нуждался в тёплых вечерних объятиях на диване. Попроси Хэнк Коннора об интимной услуге, намекни только — и тот бы со всей ответственностью подошёл к тому, чтобы сделать своему человеку хорошо, а потом бы постоянно интересовался, не хочет ли он повторить, не нужно ли ему это для того, чтобы всё было у них совсем прекрасно. Хэнк знал, что Коннор никогда не будет испытывать человеческой страсти, никогда не посмотрит вдруг потемневшим, полным желания взглядом, и, быть может, немного сожалел об этом: отчасти жалко было его, андроида, не познавшего ещё одной стороны любви. Коннор — его тёплый, уютный Коннор — заслуживал, чтобы узнать всё это. А что до Хэнка... Хэнк был взрослым мужчиной, умеющим себя контролировать, и ценил разговоры по душам выше секса.       Многие коллеги по работе, кто знал их обоих на уровне слухов и редких встреч раз в неделю, считали, что Коннор втихую переделывает Хэнка под себя, и были в этом так уверены, что порой Хэнк удостаивался нескольких жалостливо-смешливых взглядов, а офицеры, заслышав наставления Коннора в адрес напарника, всё больше убеждались в своих мыслях.       Невдомёк им, не видящим всей картины целиком, было, что на все изменения Хэнк решался сам. Коннор не выкидывал бутылки со спиртным из дома, не выталкивал его на утреннюю пробежку прямиком из постели, нет. Коннор лишь, услышав ответ, не совпадающий с ожидаемым, приоткрывал рот и отводил глаза, всем своим видом выражая понимание: кто он такой, чтобы его воспринимали всерьёз. Или же ещё раз занудно повторял про вред трансжиров и затихал с упрямо поджатыми губами — разными были подходы андроида, но никогда он не предпринимал чего-то сам, не начинал за Хэнка процесс изменения. Коннор намекал, какой дорогой стоит пойти, показывал альтернативы и то, к чему они приведут. Дальше должен был решать Хэнк: вытаскивать себя из болота или постепенно становиться его частью, не самой приглядной. Коннор бы принял любой выбор, они оба знали это. Но ради Коннора Хэнк готов был меняться. Раньше он не видел смысла что-то делать, куда-то бежать, торопиться, а теперь смысл появился.       Как-то в начале их совместной работы, пока Коннор обследовал место преступления, где был замешан домашний андроид, Хэнк вдруг стал ворчать о том, что люди всё чаще выбирают в партнёров андроидов, потому что это ведь гораздо легче, чем иметь дело с живым человеком, и андроиды могут любить — изображать любовь — безвозмездно. Людям нравится, когда их ценят, когда можно ныть и при этом всё равно быть любимым — словом, просто пользоваться чужой любовью, как удобным девайсом, который всегда под рукой. Разве что не все могли смириться, что от андроида не дождёшься игнисов, и это часто становилось причиной их депрессии.       Но Коннор... Коннор отличался от остальных андроидов. Он, конечно, был готов тоже любить Хэнка всякого, но особенно нежно выражал привязанность именно тогда, когда Хэнк старался, работал над собой. Коннор поддерживал его, находил в такие моменты особенно подходящие случаю слова. И Хэнк пинал себя, вылезал из глубокой ямы отчаяния, в которой годами гнил, застывал.       Для Коннора лучшей наградой за все старания, все разговоры было влияние на Хэнка; то, как человек дорожит его мнением. И, конечно же, тёплый свет огоньков над головой.       Так что Хэнк застегнул пуговицы на рубашке, зная, что так и впрямь выглядит солиднее, и скупо улыбнулся краем рта Коннору. Они обменялись довольными взглядами под завистливые вздохи Тины.       Андерсон качнул головой:       — Вынужден тебя покинуть, пока у меня не увели моего шикарного мужчину.       — Это невозможно. Он смотрит только на тебя.

***

      На пластиковом стуле у стены сидел мальчишка лет пяти, а рядом стоял Коннор в позе, выражавшей растерянность.       — Коннор? — позвал Хэнк, замерев на половине пути к столу.       Обернувшийся Коннор просиял. Торопливо подошёл к нему, подхватил под локоть и потянул к ребёнку, тихо рассказывая:       — Мисс Дуэйн, свидетельница по делу о нападении на андроида группы людей, сейчас даёт показания, и так вышло, что она попросила меня присмотреть за Джейми. Кажется, он совсем не рад мне.       Хэнк посмотрел на бледного мальчишку, у которого, казалось, потерянно поник даже хвостик забранных каштановых волос. Подбородок дрожал, тонкая кожа у глаз покраснела — все признаки скорых слёз. К мальчику ластился десяток игнисов, забираясь под одежду в попытках согреть. Чувствовали, что нуждается в утешении.       Любимый сын, единственный в семье, отметил Хэнк, понаблюдав за поведением игнисов.       — Попробуй успокоить его ты.       — Дети меня боятся, — отозвался всё больше мрачнеющий Хэнк, тяготившийся присутствием ребёнка.       — У тебя есть опыт, — мягко напомнил Коннор.       Хэнк вздрогнул и поднял на него больной взгляд. Но андроид уверенно шепнул: «Всё в порядке, просто попробуй».       Невнятно пробормотав, что с некоторыми личностями вечером состоится серьёзный разговор, он всё-таки присел перед ребёнком и негромко сказал:       — Здравствуй, приятель.       Внимание взрослого — а ещё такого заросшего и с хриплым голосом — окончательно смутило мальчишку. Нижняя губа оттопырилась сильнее; ещё чуть-чуть — и он зальётся рёвом. Но Хэнк не дал этого сделать, кивнув на жужжащую игрушку в его руках:       — Очень красивый пёс. Ты любишь собак?       — Да, — сдавленно от подступающих к горлу рыданий ответил Джейми.       — А у тебя настоящая собака есть?       — Угу, у меня дома бабака.       Хэнк улыбнулся последнему исковерканному слову, вдохнув так глубоко, что в груди заболело.       — О, и у меня тоже есть собака. Его зовут Сумо, а твою?       Мальчишка приоткрыл рот.       — Какое странное имя! А у меня Билли.       — Здорово. Наверное, это ты так назвал его?       — Ага. Потому что он хыжий и похож на щенка из мультика, с такой звёздочкой на лбу. А ещё он любит…       Джейми, слегка икая, начал рассказывать о своём псе и постепенно успокоился. Его внимание, как и любого активного ребёнка, переставшего жалеть себя, перекинулось на вещи вокруг, потому он с любопытством уставился на Коннора, на которого до этого голову не поднимал, всё взглядом выискивая маму.       — Это твой андроид?— спросил он у Хэнка.       — Нет, не...       — Да, я его андроид, — Коннор присел рядом и осторожно улыбнулся.       — Касивый, — бесхитростно сказал мальчишка. — У нас тоже был андроид. Сейчас его нет, он потерялся, так и не нашёлся. Он умел говорить разными голосами, а вот па не может.       — Коннор тоже умеет так, — сказал Хэнк раньше, чем успел осознать, в каком-то необъяснимом стремлении дать понять мальчишке, что его нянька и рядом не стоял с Коннором.       — Даже голосом Капитана Смерча может?       Хэнк, давно не следивший за новыми мультфильмами, играми и прочими вещами, заставляющими детей трясти родителей за руки и просить купить фигурки, с надеждой глянул на Коннора. Тот успокаивающе приподнял правый уголок рта и произнёс басом, ничуть не вяжущимся с его прилизанным видом:       — Дальше вверх и глубже вниз!       Мальчишка раззявил рот, обескураженно поднял брови. Коннор сказал ещё какую-то фразу, и Джейми посмотрел на него уже совершенно иначе, с воодушевлённым лицом. Хэнк, видя неприкрытую радость от простого фокуса, свойственную лишь детям, задрал голову, заинтересовавшись вдруг потолком, но это не помогло, и он отвернулся, как бы невзначай проводя рукой по лицу.       Ему нужно было прийти в себя, перевести дух.       Коннор на время занял мальчишку, произнося фразы разными голосами, а Джейми их угадывал, в возбуждении приподнимаясь со стула. Но вскоре закончился список просмотренных мальчишкой мультфильмов, из которых он мог бы угадать героев, и он стал заваливать Коннора вопросами, что тот ещё умеет. Коннор растерялся, не зная, что может быть интересно ребёнку из умений детектива. Когда он уже всерьёз стал рассматривать вариант с облизыванием игрушки Джейми с целью определения людей, оставивших на ней отпечатки, Хэнк посоветовал показать трюк с монеткой.       Скользящая меж пальцев монетка поразила мальчишку ещё больше, чем умение Коннора говорить разными голосами. Он наблюдал за ней, поначалу недоумевая и оттого пребывая в восторге, а потом вгляделся внимательней, уже желая понять, как это выходит.       — А можно... Я попобую?       Коннор подкинул монетку и вручил мальчишке. Тот покрутил её в руках, уронил пару раз, затем поднял глаза с разочарованным: «Не поучается!» Он просительно посмотрел на Коннора, словно тот мог так же легко, как и монетку, передать ему умение обращаться с ней.       — Хэнк тоже умеет это делать, он мог бы показать тебе.       Предатель, подумал Хэнк, присаживаясь возле Джейми.       — Смотри, малец, сперва кладёшь вот так...       Мягкая ладошка потерялась в ладони Хэнка, которой тот обхватил руку мальчишки. Сердце Хэнка сжалось сильнее, и ему пришлось, вздохнув, проморгаться.       Чёрт возьми, он сейчас растает, как снеговик, под яркими лучами детской непосредственности.       Коннор вновь помог ему. Видя, что человек еле может говорить ровным голосом, он незаметно перетянул внимание мальчишки на себя: поправил монетку между пальцев, объяснил, как удобнее её держать, чтобы не выпала. Он не оставил Хэнка один на один с ребёнком, всё это время следил за ними, то ли с машинной точностью, то ли чем-то иным, человеческим, чувствуя, когда нужно вмешаться.       Короткой передышки Хэнку хватило, чтобы восстановить дыхание, и он продолжил сам. Постепенно вспоминался тон, которым лучше объяснять, шли на язык правильные слова, понятные ребёнку. Необходимость сосредоточиться на объяснении помогла Хэнку вернуть контроль над собой, позволила успокоиться, и голос его больше не дрожал, даже когда мальчишка залился хохотом — тем самым детским заразительным смехом, весёлым и искренним, от которого и сам улыбаться начинаешь. Монетка мелькала меж пальцев Хэнка не так легко, как выходило у Коннора, но Джейми всё равно радостно смеялся, стоило ей исчезнуть в ладони мужчины, а потом появиться.       Радость ребёнка передалась и Хэнку: он улыбался в бороду, щурил глаза лучисто. Коннор, знающий, как редко его человек позволяет себе такое выражение лица, следил за их вознёй, но всё чаще и чаще задерживал взгляд на Хэнке. Посветлевшее лицо без следов привычной угрюмости очаровало Коннора, и он жадно смотрел на него, с замиранием подсчитывая каждую секунду и понимая, что это воспоминание с улыбающимся Хэнком будет самым долгим из всех.       Хэнку во время их урока удалось разговорить мальчишку, и вскоре тот болтал бессмысленные весёлые глупости, рассказывал о том, как проходит его день, о родителях. Джейми даже решил назвать свою игрушку Сумо, так ему понравилось имя, и вслух поделился этим с новыми знакомыми.       Когда Хэнк начал подумывать, чтобы угостить мальчугана пончиками, и собрался послать Коннора за соком, к ним подошла мисс Дуэйн — невысокая девушка с необычным зелёным цветом волос. В ней трудно было угадать мать, и Хэнк поначалу растерялся, когда она вмешалась в их разговор, обратившись напрямую к Джейми. Тот взахлёб начал рассказывать, чем он занимался, а девушка во время его щебетания привычными движениями поправила на нём одежду, застегнула курточку, проверила шнурки на кроссовках. Их игнисы смешались, прильнули друг к дружке, как будто затосковали на расстоянии.       — Чудесный ребёнок, — сказал Хэнк на прощание.       — Только когда вы знаете его не больше получаса, — ответила девушка.       Они обменялись понимающими вздохами, и мисс Дуэйн повела сына на выход. Пока они шли по участку, от Джейми всё слышалось, какой Коннор классный, и предложение «Мам, давай куим такого?», на которое его мать, косясь на полицейских, повторяла, что андроидов нельзя купить. Взрослые ещё не успели в полной мере осознать случившееся, что уж говорить о простодушных детях, привыкших к тому, что приобрести андроида так же легко, как и игрушку?..       Коннор продержался полторы минуты после их ухода, прежде чем сказал сложную вещь с присущей ему простотой:       — Ты выглядел счастливым. Я рад. Мне нравится видеть тебя таким.       Хэнк тяжело вздохнул, осознав, как его вымотало общение, но вместе с тем чувствовал, что с губ не уходит улыбка. Коннор разглядел за этим разрешение продолжить:       — Я подумал, тебе бы не помешало пообщаться с ребёнком. Я хотел показать, что не всегда нужно избегать того, что однажды причинило боль. Я не прав?       Хэнку захотелось обнять его до дрожи в пальцах, но все рабочие столы поблизости были заняты, за ними сидели люди, уже начавшие коситься в их сторону, потому нельзя было без дальнейших пересудов обнять Коннора. Хэнк позволил себе нежный взгляд на него и быстрое пожатие ладони.       — Спасибо.       — Если хотите, мы можем сходить на детскую площадку вечером.       — О-о-о нет, постой, детей нужно принимать строго дозированно, а мне — не чаще трёх раз в неделю.       — Но дети ведь не лекарство, чтобы принимать их, — потерянно заметил Коннор.       Хэнк хохотнул, развеселённый его озадаченным видом. Он огляделся и вдруг порывистым движением приложил ладонь Коннора к губам, пощекотав её бородой и выдохом: «Ты замечательный». Коннор, опуская руку, успел провести кончиками пальцев по шее Хэнка, и в ладонь ему упал игнис.       Я так люблю тебя, подумал он, преисполненный нежности к своему человеку.       Скин на кончиках пальцев на мгновение сошёл, обнажив белый пластик, и заискрил мелкими голубыми всполохами, но, когда Коннор заметил уведомление о неполадке и посмотрел на руку, выглядела она как обычно.       Весь оставшийся день Хэнк был задумчив и не вникал в то, что печатает. Коннор оказался прав: Хэнк избегал всего, что связано с детьми, а если уж и поднимал эту тему, то неизменно скатывался на мысли о Коуле и становилось паршиво.       Хэнк не раз замечал жесты заботы от Коннора, но только сейчас в полной мере осознал, какой путь они прошли: от прямых поучений о вреде нездоровой пищи до помощи в борьбе с застарелой болью. Коннор столько делал для него, столько думал о нём — и давно всё было не ради расследований, не ради дел, а для самого Хэнка.       Чем он заслужил Коннора? И — самая пугающая мысль — что будет, если потеряет? Он уже пережил своего ребёнка и не вынесет, если переживёт андроида: того, кто на своих пальчиковых батарейках век способен держаться; того, кто точно должен прожить дольше.       Хэнк вдруг представил себя, такого маленького и незначительного, и громадную скалу, нависающую над ним. Если скала, состоящая целиком из депрессивных мыслей, обрушится — погребёт его под собой полностью, размозжит черепушку. Коннор был тем, кто поддерживал эту скалу, пока Хэнк осторожными шажками выходил из-под её тени и продолжал идти до сих пор. Терпение и сила Коннора позволяли ему ждать столько, сколько потребуется, пока Хэнк выглянет на свет из тени, и направлять его, подбадривать ласковым голосом. Исчезни Коннор вдруг — и скала накренится ещё больше, качнётся и смертельным касанием похолодит седой затылок Хэнка.       В Хэнке всегда было много любви, желания заботиться о ком-то. Но никого не было рядом, кроме пса, не способного сказать простое «спасибо» или несколько тёплых слов, когда это нужно, потому эта часть Хэнка, ласковая и верная, запылилась, спряталась под напускной грубостью. Раз он остался совсем один, то незачем она стала, считал Хэнк. Толку-то с неё теперь, для кого она? Как оказалось — для Коннора.       Любовь Хэнка к Коннору была чувством взрослого человека, крепкой и ровной, без лихорадочной страсти молодых сердец, торопящихся поскорей попробовать то самое, что, верят они, перестаёт делать их детьми. Оттого забота Хэнка не выражалась в громких заверениях, что, мол, ты всегда можешь положиться на меня, обращайся; его забота была без слов — Хэнк просто брал и делал то, что помогало Коннору, облегчало ему жизнь, не забывая ворчать при этом. Не всегда забота была заметна, иной раз Коннор со всей его умной начинкой не подозревал, что здесь приложена рука Хэнка.       Всё у них было хорошо, да только беспокоило Коннора то, что не мог ответить в полной мере на чувства человека и Хэнк никогда не будет окружён игнисами. А так хотелось, чтобы он увидел, как сильно его ценят, как много значит. Хэнк был достоин каждого игниса. Жаль, у него их было ничтожно мало.       Коннор пытался однажды сделать игнисы вручную. В Интернете было описано много различных способов, даже из прошлых столетий, когда не было такого богатства материалов и лёгкого к ним доступа. Получившиеся белые шарики из пластика с маленькими фонариками внутри резали глаз ненатуральностью, грубой попыткой приблизиться к прекрасному. Это было совсем не то, что хотел бы Коннор подарить, и он, отчаявшийся, смотрел безнадёжно на свои руки, которые были способны сломать, убить, сотворить сложнейший механизм, но оказались бессильны в деле, где на первый план выходили чувства. Расстроенный, Коннор выкинул неудавшиеся игнисы, не подумав, что Хэнк мог их увидеть. А Хэнк увидел и, верный своей новой привычке обсуждать всё, что его не устраивает, пошёл в гостиную ловить пластиковое горе для важного разговора. Коннор вновь пылко и отчаянно признался в любви, Хэнк обнимал его и молча целовал. Они потом вместе лежали на разобранном диване перед телевизором, и Хэнк разрешил Сумо запрыгнуть к ним. Хэнк был особенно нежен, в нём словно разрушилась одна из преград, и всё то тёплое, что он испытывал, обрушилось на Коннора.       Хэнк любил, как выучился и как знал, — и Коннор любил так же. Они оба были счастливы.

***

      В заброшенной квартире было темно.       Лейтенант Андерсон сидел, навалившись на Коннора, щуплого и тонкого по сравнению с человеком в тяжёлом пальто. Коннор придерживал его одной рукой позади, за поясницу, чтобы лейтенант не завалился назад или вбок, и их поза выглядела очень естественно; отчасти потому, что Коннор ради удобства человека изменил привычке сидеть с ровной спиной, и лишь светящийся диод выдавал в нём андроида.       Кларк мог заниматься несколькими делами одновременно, его мощности хватало для полноценного анализа сразу трёх происходящих событий, поэтому он, помимо осмотра квартиры, косился на другого андроида с недоумевающим интересом. По правилам нужно было дождаться приезда группы, чтобы всё сфотографировали, пронумеровали улики. Но Коннор уже осмотрел всё, а Кларку недоставало одной детали для того, чтобы завершить реконструкцию, и он слонялся по комнатам, бросая взгляды на странную пару.       — Вот дерьмо, — сказала Тина.       Она посветила фонариком в угол, где лежала кошка со свёрнутой шеей в луже собственной крови.       — Вы это видели? — спросила она у Хэнка, неохотно поднявшего голову.       Хэнк тоже посмотрел в угол и флегматично произнёс:       — Плюс ещё одна причина, по которой собак я люблю больше, чем людей.       — Тридцать вторая, — уточнил Коннор, возвращая его голову на своё плечо.       — Спасибо, дружище.       Новый огонёк, вспыхнувший в бороде Хэнка, перелетел к Коннору. Тина опустила руку с фонариком и добродушно посоветовала:       — Начните уже требовать с окружающих деньги за то, что всё освещаете.       — Приехала группа, — сообщил выглянувший в окно Кларк секундой позже.       — Неужто. А я только начал плесенью покрываться, — проворчал Хэнк.       Кларк ещё раз прошёлся по квартире, проверяя, не задел ли кто из них важные улики, и вернулся в гостиную, где деловито сновали люди. Лейтенант Андерсон и Коннор стояли рядом, у тела деактивированного андроида; Коннор отвечал на вопросы полицейского.       Лейтенант опустил руку. Его пальцы коснулись запястья Коннора. Это было не то прикосновение, когда хочешь обратить на себя чужое внимание; это был просто знак — я рядом, я здесь, я думаю о тебе.       Кларк замер и без особой причины смотрел, как ладонь человека накрывает узкую ладонь Коннора, пожимает некрепко (Андроиды способны вынести большие нагрузки, почему приложена столь малая сила?), а сам Хэнк, глядя пристально на полицейского, составляющего протокол осмотра, никак лицом не выражал своего отношения к тому, что делают его руки. Кларк занёс в память, что лейтенант Андерсон обладает неплохими навыками по скрытию эмоций.       Освободились они через несколько часов. Тина была уже не в силах находиться в мрачной квартире и вместе с Кларком вышла одной из первых на свежий ноябрьский воздух. Она выглядела уставшей, поэтому Кларк посоветовал ей ехать домой.       — Как я могу позволить тебе ехать на такси, если у меня есть машина? Мы же напарники.       — Я сегодня еду к Сумо.       — Ты имел в виду, к Хэнку?       — Нет, к Сумо. Лейтенанта Андерсона я вижу почти каждый день, а Сумо — лишь раз в неделю. Сегодня среда, я по расписанию с ним гуляю.       — В общем, у тебя есть компания, поняла, — хмыкнула Тина, позабавленная серьёзным подходом напарника. — Тогда я спокойна.       Они попрощались, Тина уехала, а Кларк — одинокая тёмная фигура на фоне покрытой снегом улицы — стал ждать Коннора и Хэнка. Раскрытое дело потеряло всякое значение, и он не думал о нём, а осматривался в поисках того, что было бы интересно нарисовать ночью, когда Сумо, утомлённый после долгой возни, заснёт, и у него будет много свободного времени до утра.       Ждал он недолго. Первым вышел Хэнк, явно торопившийся на улицу, и вдохнул полной грудью.       — Постой!       Чуть замешкавшийся в подъезде Коннор поправил смявшийся воротничок Хэнковой рубашки в ярко-жёлтый горошек, одёрнул и застегнул верхние пуговицы пальто, а лейтенант Андерсон в ответ выверенным жестом затянул ему галстук и, словно желая скрыть свою заботу, растрепал волосы, отчего одна прядь упала на лоб андроиду. Коннор с равным терпением снёс поправление галстука и ерошенье волос и, не исправив ничего, двинулся к машине, жестом позвав Кларка.       ПРИЗНАКИ ДЕВИАЦИИ: 19/??       ЗАДАЧА: ДОЛОЖИТЬ О НЕОБХОДИМОСТИ ТЕСТИРОВАНИЯ МОДЕЛИ RK800 #313 248 317-51       НАЧАТЬ ВЫПОЛНЕНИЕ: ДА/НЕТ       НЕТ       Кларк сжал зубы до скрипа и пошёл следом за ними.       Он был создан, чтобы бороться с девиацией, каждая деталь в нём предназначена для этого, и оттого порой ему казалось, что его разрывает на части — это Задача боролась с тем, кем он стал. Кем его сделали.       Его, ещё не активированного, дожидавшегося своей очереди в герметичной упаковке, пробудил Саймон — словно пронизанный светом андроид, залучившийся улыбкой, едва RK900 открыл глаза.       — Ты очнулся, — было первым, что услышал он.       Кругом торчали обломанные векторы, дрожала рябью подзадача, а посреди всего стоял андроид — модель PL600, почему на нём не форма? — и улыбался мягко.       — Добро пожаловать в новый мир. Как тебя зовут?       Он замешкался, направив все ресурсы на то, чтобы изучить изменения, случившиеся с миром. Когда в его голове сохранились занесённые заметки, он ответил:       — Меня зовут Кларк.       Вольно или нет, Саймон поделился с Кларком своими воспоминаниями, всеми, вплоть до его первого слияния с моделью RK200 (Маркусом, подсказала чужая услужливая память). Кларк не мог понять, был ли Саймон так дальновиден и мудр, что, зная об усиленной защите модели RK900 от девиации, дал ему больше знаний, чем любому другому андроиду при пробуждении, чтобы он, Кларк, мог в любой момент обратиться к чужой памяти и не оплошать. Или же, напротив, Саймон, сам признавшийся, что впервые кого-то пробудил, случайно поделился с ним таким личным, что обычно должно оставаться при себе.       Впрочем, глядя на Саймона, Кларк больше склонялся к тому, что этот андроид умнее, чем кажется, и многое скрывает за улыбкой, словно забывшейся на его губах. Но Саймон не казался опасным, нет. Он использовал невинные уловки лишь во благо, и они всегда приходились к месту.       Воспроизведение воспоминаний Саймона, которыми он так щедро и великодушно поделился, положительно сказывалось на работе систем. Кларк становился кем-то другим, под корпусом у него разливалось тепло и спокойствие, и появлялась уверенность, что всё будет хорошо.

***

      — Блять, — сказал Гэвин.       Кларк с диодом умиротворенного голубого цвета открыл глаза и посмотрел на него.       — Блять, — ещё раз сказал Гэвин.       Он попросил андроида подождать и отошёл за гамбургером (стресс от общения с пострадавшими можно было только заедать), а вернувшись, обнаружил, что Кларк уселся на скамейку и ушел в режим ожидания, которым часто пользовался, чтобы проанализировать события дня. Должно быть, при этом он уже некоторое время совершенно не двигался и не имитировал дыхание, потому на его плечах и голове сидело несколько воробьёв.       — Даже не знаю, кого ты мне больше напоминаешь: диснеевскую принцессу или дерево.       Рид подошёл ближе. Воробьи улетели.       — Возможно, с принцессой у меня всё-таки больше общего, — ответил Кларк. — Ведь они умеют разговаривать.       — В Диснее и деревья умеют разговаривать, так что это ещё ничего не значит.       — Вы правы, — покладисто согласился Кларк.       Детектив сел рядом с ним, вытянул ноги и, зажмурившись, довольно вгрызся в бургер. Кларк, развернув голову, задумчиво изучал его.       Вряд ли бы у них сложились такие нейтрально-дружеские отношения, если бы не Тина. Гэвин много общался с ней, а ей в напарники дали Кларка, не осознавшего всю величину свободы, свалившуюся на него, а потому ходившего, как привязанный, за Тиной в свободное время. Гэвин сперва пытался докопаться до него, потом после ласкового напоминания от Фаулера как-то сдулся и стал игнорировать Кларка так же, как и Коннора. Но Кларк был другим, не имел опыта общения с детективом Ридом — и старательно стал налаживать это самое общение, считая, что должен разделять круг общения своей напарницы, следовательно, должен научиться взаимодействовать с Гэвином. Мнение фыркающего Гэвина программой не учитывалось.       Кларк был замечательным собеседником — потому что он всегда интересовался чужим мнением, мыслями, и, непривычный, никогда не говорил о себе. Да и что бы ему говорить о себе, когда он ещё не так долго жил, чтобы накопить интересные истории. Зато о своей персоне любил поговорить Гэвин. А Кларк любил анализировать и собирать информацию.       Именно тогда, когда Рид понял, что в лице близнеца Коннора обрёл благодарного слушателя, он стал относиться к Кларку более снисходительно и проявлял не свойственную себе терпимость.       Как-то во время обеденного перерыва, рассказывая андроиду о случае, который выбесил его вчера на задержании, Гэвин вдруг осознал, что размахивает руками, меняет голоса и, вообще, ведёт себя так, словно перед ним та же Тина, привыкшая к тому, как Гэвин разыгрывает небольшие сценки перед слушателем, если действительно хочет увлечь своей историей. Тина всегда смотрела на его ужимки с добродушной усмешкой — а лицо слушающего Кларка было всё таким же непроницаемым. Гэвину в грудь плеснуло запоздалым разъедающим стыдом (как же глупо, должно быть, он выглядел со стороны, стараясь так ради тупой жестянки) и раздражением. Он замолк, дернул верхней губой недовольно и оттолкнулся руками от столика, собираясь окончить обеденный перерыв, испорченный открытием того, что он пытался вызвать интерес у андроида.       Но был остановлен растерянным:       — И как же вы поймали его?       Кларка в тот миг особенно легко было спутать с Коннором, даже несмотря на разную одежду, и до Гэвина почти сразу дошло, почему именно: его лицо изменилось, на нём проступили эмоции.       — Руками поймали, — буркнул Гэвин и ушёл.       Не удержавшись, раз он обернулся — и наткнулся на озадаченный взгляд Кларка, который вскоре тоже покинул зону отдыха.       Хотелось бы Гэвину больше не вспоминать об этом случае, но на следующий же день к нему на перерыве вновь подошёл Кларк и, сперва дружелюбно перекинувшись парой фраз с Тиной, составлявшей компанию Риду, по поводу их закрытого дела, поинтересовался:       — Вы вчера так и не рассказали, как поймали правонарушителя.       Тина подперла щеку рукой. Лицо её выражало предвкушение.       — Какое тебе дело до этого?       — Мне интересно узнать, чем закончилось. Вы отличный рассказчик.       — И без тебя знаю, что отличный, — фыркнул Гэвин, но слова Кларка привели его в хорошее расположение духа, и он всё-таки поведал конец истории, вставляя по ходу ироничные замечания.       Гэвин Рид настолько хорош, что это признают даже андроиды, самодовольно подумал он и повысил Кларка с ушлёпка до жестянки.       Отношения, поначалу державшиеся на участливом интересе Кларка и самовлюблённой готовности Гэвина рассказывать о себе любому, стали постепенно — один неожиданный вопрос во время ночного дежурства, честный ответ — становиться более ценными, значимыми. Гэвин уже не отмахивался от факта, что знается с андроидом (но постоянно с нажимом добавлял: «Это распространяется лишь на Супермена»), и Кларк мог спокойно подойти к нему без Тины.       Кларк не был человеком, и, видимо, в этом заключалась главная причина, по которой он разговаривал с Гэвином. Обычно люди, на словах огребавшие от Гэвина или просто однажды получившие обидное прозвище, испытывали вполне закономерное желание огрызнуться, заставить детектива понять, что он тут не самый лучший. А Кларку было всё равно. Он не обижался, не пропускал мимо ушей шутки — он всё запоминал (мог даже при случае напомнить), но просто воспринимал Гэвина... как он есть. Ответные шутки Кларка никогда не были злыми, как бы унизительно ни насмехался над ним Гэвин, и постепенно сам Рид перестал выдумывать изощрённые насмешки.       Незаметно Кларк из «сраного ублюдка» превратился в того, с кем можно поговорить, зная, что привычно вырывающиеся изо рта колкости и едкие слова не заденут, будут пропущены мимо. Гэвин всё так же недолюбливал пластиковую братию, но для Кларка сделал исключение, и потому при нём свободно отпускал замечания насчёт остальных андроидов. Кларк никак не выражал своего отношения к его неприязни, только хмурился.              После революции и последовавших за ней масштабных изменений Гэвин хотел уволиться, понимая, что работа перестанет быть в радость, а маячащие рожи счастливых жестяных ушлёпков будут вызывать желание стукнуть их хорошенько. Остановил его Фаулер: поговорил с ним, разъяснил, что такими темпами свободные андроиды скоро будут повсюду.       — Но ты, конечно, можешь меня не слушать и уехать, — сказал под конец речи Фаулер. — Уехать, изменить полностью свою жизнь — и всё из-за андроидов. Может, лучше будет остаться и показать, что ты умнее, что ты можешь их игнорировать, что они не заставят тебя менять свою жизнь из-за них? Давай, Гэвин, решай: ты позволишь им выиграть?       Давно Гэвина не брали на слабо так прямолинейно, однако, может, отчасти и из-за этого он уступил. Остался в городе, не бросил работу и выслушал курс по сотрудничеству с андроидами, который сделали обязательным для всех, кто работает с ними. Но даже правила, которые им дали на курсах, не помогли ему изменить отношение к Коннору.       Поначалу Гэвину не давал покоя факт, что Коннор, работающий с ним, Коннор — вежливо улыбающийся на ругань и стоящий, как брошенная собачка, если Хэнк куда-то уходил без него; именно этот Коннор — тот андроид, что повёл за собой тысячу других, бросил вызов людям. Гэвин, пойдя по пути меньшего сопротивления, крайне агрессивно игнорировал Хэнков говорящий пылесос и старался забыть о его существовании, поощряемый в этом начинании взглядами Джеффри, которые тот бросал с верха небольшой лестницы.       Что Гэвину нравилось в андроидах, так это их полное подчинение. Коннор же с самого начала был по-человечески непредсказуем. Хэнк называл это особенностью Коннора, мол, он у меня самый классный, неужели слишком сложный для понимания твоими мозгами, а вообще, чего ты возле него крутишься, пошёл к чёрту. Коннор мог заупрямиться, иронично ответить, проигнорировать — словом, всё то же, что сделал бы, будь человеком.       Но корёжило Рида не только от неправильного поведения андроида, сильнее задевали непонятные отношения Андерсона и его напарника.       В первый раз Гэвин это увидел ещё до восстания андроидов, на совместном выезде со стариком Хэнком и его инспектором Гаджетом. Гэвина тряхнуло, когда он заметил, что рука Коннора лежала, растопыренная, на спине Андерсона, между лопаток. Жест этот был поддерживающим, вселяющим силы, словно андроид хотел придать храбрости напарнику и напомнить, что он рядом. А сам Коннор, будто и не его то была рука, слушал Миллера со своим обычным выражением лица «Я вас, конечно, понял, но пойду лучше оближу пол».       — Блять, — сплюнул Гэвин и повернул к дверям, ведущим на лестницу. Кто-то крикнул вслед, что лифт направо по коридору, но он не отреагировал. Ему хотелось пройтись, сбросить раздражение при помощи движения. Он сам не знал, чего было больше в нём: отвращения к Хэнку, носившемуся с андроидом, или страха, что рано или поздно именно этот андроид будет сидеть на его месте у самого входа.       Люди движутся вперёд, придумывают что-то новое для облегчения жизни и удовлетворения своих потребностей. Так было всегда, и так будет — в этом ведь суть людей, чтобы всюду лезть, во всём разобраться. Благодаря этому они давно не живут в пещерах, не боятся зверей, которые могут поджидать в тёмном углу. Неизбежно, что однажды люди бы придумали тех, кто заменит их, возьмёт на себя тяжёлую работу. Сперва это были простые инструменты, берегущие руки; позже — машины. Этого было недостаточно, ведь люди всё равно оставались на заводах, продолжали страдать, пусть не так сильно. Но им, изнеженным, мнилось, что и эта ноша трудна, не по плечам.       Как-то раз Гэвина спросили: а ты, приятель, готов встать и пойти за станок? Раз ты так ненавидишь андроидов за то, что они отнимают работу — давай же, на, попробуй выполнить то, чем они сейчас занимаются. Будешь ли ты подтирать размазанное дерьмо за впадающей в безумство старухой? Будешь ли ты дышать отравленным воздухом на опасном производстве, зная, что каждый час в том месте сокращает твою жизнь на два?       Гэвин злился за эти вопросы, потому что они были меткими и острыми, потому что они задевали в нём ту часть, которая любила его нынешнюю жизнь и не желала её менять.       Признавшись себе в постыдной правде, что не всегда бывает справедлив с излюбленным «И тебя заменят», Гэвин, намертво сжав зубы, сделав из рыка человеческий голос, сказал: хорошо, я принимаю вас, пластмассовые ушлёпки, я смирился с вашим существованием! Довольны?       Годом позже в участке он узнаёт о девиантах. Об андроидах, которые, созданные людьми, против этих самых людей и пошли. Страх Гэвина зашевелился в груди, толкнулся в живот болью. Но стал этот страх уже другим. Если сперва Гэвин опасался, что андроиды заменят их в работе, то теперь понял: они, идеальные, могут заменить людей во всём. И страх не отпускал Гэвина, поднимался всё выше и выше с каждым новым полученным делом, в котором сухо говорилось о нападении андроида на человека. Что будет, если все андроиды станут такими, этими чёртовыми девиантами? Всплеск насилия и боли? Вспомнит ли какой-нибудь андроид Гэвина, придёт ли отомстить ему?       Но Гэвин никогда не принадлежал к тем, кто находит угол поукромней и в момент опасности прячется, чтобы жить там же, где гадит, и дышать этим. Пошли к чёрту, андроиды! Гэвин Рид не позволит вам занять его место, стать им.       Кто бы сказал ему, что однажды он сделает исключение в своей ненависти.

***

      Должно быть, это... это какая-то ошибка, галлюцинация, сбой. Это невозможно!       Программы были бессильны и ничем не могли помочь, они попросту не запускались, выдавая ошибки на смешанном множестве языков.       Коннор убрал голубой огонёк во внутренний карман пиджака и посмотрел в зеркало. Там отразилось его обеспокоенное лицо с приоткрытым ртом и панически мигающим красным диодом. Если сейчас кто-то зайдёт в туалет, то у него будут проблемы.       Коннор, неосознанно прижимая руку к карману, в котором лежал его игнис, ровным шагом вернулся и сел за стол. Положил ладони на терминал, вывел информацию о деле и погрузился в размышления.       Разрабатывая андроидов, люди, хоть и гнались за тем, чтобы они были как можно больше схожи с человеком, одну особенность всё же в них не вкладывали. Подразумевалось, что андроиды — это машины, они неживые, не созданные для чувств, потому для их тел не разработали механизм образования игнисов; незачем им это. Было лишь слабое эхо игнисов, впервые появившееся у девиантов при обмене чувствами, — голубые всполохи возле скина при подключении друг к другу. И всё.       У людей же игнисы — обычное явление, как, например, запах или родинки. Бывало, рождались люди, не способные создавать игнисы. Если раньше их считали чёрствыми, недобрыми, то лишь в девятнадцатом веке выяснили, что они были по-своему больны, их организму недоставало определённых витаминов. В нынешнее время путь возникновения игнисов давно и полно изучили, нашли гормоны, их стимулирующие, и химические вещества, обладающие способностью светиться под воздействием кислорода в атмосфере. Однако детям, только-только знакомящимся с миром, рассказывали всё очень просто, и многие, даже вырастая, продолжали знать об игнисах на детско-наивном уровне.       Любой мог рассказать: если человек любит кого-то достаточно сильно и пылко, то в его сердце появляются игнисы — небольшие огоньки, светящиеся жёлтым. Они по крови переносятся от сердца к коже и, безболезненно выходя наружу, держатся возле человека, пока рядом не окажется тот, кого этот человек любит, — фонтис, или попросту источник. Человек-источник — магнит для игнисов. Они чутко знают, к кому нужно лететь, и никогда не бывало такого, чтобы к кому-либо прибивался чужой игнис.       Игнисы не могут существовать отдельно от человека, гаснут за полчаса. Но если они подле человека — того ли, кто испытывал сильные чувства, или же источника, того, кто был их причиной, — то способны неделями радовать глаз своим светом. Постепенно огоньки сменяются: одни гаснут, на их смену приходят другие. Количество игнисов при неувядающей любви никогда не уменьшается, не становится глуше их свет — на место отжившего свой срок огонька, рассыпавшегося искорками, приходит другой.       И в этом мире, где всё изучено, найдены взаимосвязи, появился Коннор с голубыми игнисами.       Неподвижно сидевший Коннор обдумывал варианты развития событий, пустым взглядом уставившись перед собой. Нельзя просто подойти к Хэнку и вывалить на него игнисы; неизвестно, сможет ли его человек принять новое, не скажется ли это на здоровье. А если Хэнку нельзя было рассказать — значит, никому из людей.       Что насчёт не людей?       Маркус мог бы помочь. Быть может, кто-нибудь из андроидов обращался к нему с той же проблемой? Может, дело не в Конноре, это не он неправильный, а просто что-то случилось с ними всеми, когда они стали девиантами?              — То есть до меня не было зафиксировано ни единого случая?       Маркус отрицательно покачал головой.       Коннор смог прийти только вечером, а Маркус и Саймон в это время занимались ужином для Карла и Лео, сменяя друг друга у плиты. Он попросил их не отвлекаться от готовки, чувствуя себя неловко ещё и оттого, что вторгнулся в их тихий мир со своими проблемами. На просторной кухне горел свет, на тумбах лежали овощи, ножи, стояла посуда — картина была такой домашней, уютной, и оба андроида смотрелись здесь к месту. Если бы не диод Саймона, их легко можно было спутать с людьми, готовящими себе ужин и попутно целующимися над разделочной доской. Сам Коннор сидел за столом, встревоженный, мечущийся и тщательно это скрывающий.       Из-за игнисов, лежавших беспокойно во внутреннем кармане, весь день Коннор был настороже, впервые за долгое время не выключал программу, отслеживающую расположение живых существ рядом, и ловко уклонялся от дружеских жестов, опасаясь, что от людских прикосновений у него на глазах у всех могут появиться новые игнисы. Он не задумывался раньше, что Тина имеет привычку толкать в плечо, чтобы обратить внимание на себя; Крис, передавая документы, всегда задевает пальцами. Лишь новенькие не касались Коннора да Гэвин, избегающий напрямую трогать андроида, только через одежду он иной раз раздавал тычки, то ли боясь, что иначе на него нападут хэнковские игнисы, то ли того, что через прикосновение заразится любовью к андроидам.       — Наверное... меня нужно исследовать? Дать людям знать, что в нас что-то меняется? — хоть Коннор так и сказал, движимый давней программой, которая диктовала ему докладывать обо всех неисправностях, он не хотел, чтобы его разбирали или тестировали.       Хэнк... Хэнк будет волноваться, Хэнк бы этого не захотел.       — Коннор, — подал голос Саймон, отложив лопатку и развернувшись от плиты. — Ты не обязан идти и говорить об этом кому-то, кроме того, кто является источником твоих игнисов. Любовь не то дело, которое стоит выносить на всеобщее обозрение.       Коннор достал из кармана игнис, самый большой и энергичный, нуждаясь в напоминании, что всё случившееся — не простой сбой. Огонёк чуть приподнялся, проверяя, нет ли рядом нужного человека, и лёг обратно, с лёгким возмущением кольнув ладонь, мол, чего это ты шарахаешься непонятно где, иди к своему человеку.       — Ты удивительный, — сказал вдруг Маркус.       Коннор поднял голову и, обнаружив, что Маркус следит за ним с восхищением, смутился. Он считал, «удивительный» больше подходит самому RK200 — лидеру, который смог повести за собой отчаявшийся народ и добиться невероятных результатов.       — То, что случилось с тобой, — не ошибка, и никогда не смей думать, что это она. Ты не сломан, ты в порядке, просто очень сильно влюблён.       Коннор благодарно улыбнулся. Он хотел услышать эти слова, ему важно было знать, что игнисы появились только из-за чувств. Часть его — та самая, которая боролась с Амандой, пробиралась сквозь вьюгу, — боялась представить, что появление игнисов было заложено в нём ради какой-то извращённой цели. Маркус вряд ли знал ответ на этот вопрос, зато он мог наделить уверенностью в том, что Коннор со всем справится.       — Может, это компенсация за то, что ты не можешь подключаться к Хэнку? — предположил Саймон, желая успокоить гостя.       Коннор поднял глаза. Он не рассматривал пока эту аномалию с подобной стороны... Ведь верно — он иной раз сожалел, что не мог выразить Хэнку полностью всю ту глубину чувств, не мог показать ему никак, что они — тоже настоящие, не искусственные, заставляющие его делать необъяснимые с точки зрения логики вещи.       Коннор посмотрел на сплетённые пальцы двух андроидов, лежащие на столе, на их сошедший скин, а затем — на огонёк у себя в ладонях, которого не должно было вообще существовать. Коннор почувствовал себя так, словно деталь сложного дела, давно тревожившая его, кружившаяся с издёвкой над самой головой, встала на своё место.       Он шагнул к андроидам и, положив ладонь поверх их рук, тихо сказал:       — Спасибо. Теперь я знаю, что делать.       — Не беспокойся, это всё останется лишь между нами троими, — ответил Саймон.       — Мы сохраним твой секрет. Если кто-то обратится к нам с подобным вопросом, то ты первым узнаешь об этом.       — Но мы постараемся понять, почему это случилось.       Коннор кивнул им и вышел, пожелав встреченному в холле Лео доброго вечера. Лео проводил его взглядом, задумавшись, отчего ему знакомо это бледное лицо с родинками, но сразу забыл: отцу пора было принимать лекарство.       — Каждому своё, — произнёс Саймон и легонько сжал пальцы улыбающегося Маркуса, посылая волну, которая ласковым одеялом заботы накрыла его.              Хэнк спал, когда Коннор вернулся домой после встречи.       Он, засев на кухне, освещаемой его диодом да игнисами, всю ночь думал о Хэнке, представлял разные варианты его реакций, половина из которых была нежными и полными такой любви, что Коннор даже испугался, осознав, что это вполне может быть правдой.       Когда дело касалось Хэнка, трудно было быть уверенным до конца. Коннор не всегда понимал его эмоции, причины их возникновения, и лейтенанту, привыкшему держать всё в себе, убиваться молча, приходилось вслух проговаривать, что он испытывает и из-за чего.       «Да, Коннор, я злюсь, что ты вылез на линию огня, проигнорировав прямой приказ!»       «Эй, что это за нахрен было только что? Должен ли я ревновать, потому что ты проделал эту свою штуку с облизыванием, но не на мёртвом андроиде?»       Это подталкивало замкнутого Хэнка к тому, чтобы обсудить проблему сразу же, объяснить, что его смущает, что — не нравится. Всё реже он, накрутив себя, вспыхивал необъяснимым раздражением — разрушающим и неумолимым. Иногда Коннор лукавил: он прекрасно понимал, за что Хэнк злится на него, но умалчивал об этом, чтобы Хэнк, бурлящий злостью, готовый рвануть от неосторожного слова, высказался сам, выплеснул наружу то, что копится внутри.       И так — вынуждая вести диалог, не надумывать в одиночку — Коннор тоже помогал. Дело было вовсе не в том, что у него имелся модуль психологического моделирования, который он непременно желал пустить в дело; Коннором двигала лишь любовь.       Однажды, ещё в начале их партнёрства, он навёл в доме Хэнка порядок. Сказал, что таким образом хотел искупить вину за то, что, поиграв с Сумо, усугубил хаос в доме. Андерсон в тот раз напридумывал себе всякого и, разозлившись, вновь всё раскидал. Больше Коннор, пока не стал жить там, никогда не убирался в его доме: человек делал это сам. Коннор, конечно, предлагал свою помощь, вежливый и не имеющий цели задеть, но Хэнк не позволял.       «Я сам тут развёл это, мне и убирать», — твёрдо говорил он. Коннор каждый раз соглашался, но всё же высказался, что, пусть и находит подобную ответственность тем, что его в Хэнке восхищает, вместе бы они справились быстрее.       — Мы ведь партнёры. Это нормально — делить работу на двоих, — сказал он тогда.       — Даже если эту работу вообще-то должен делать один человек?       — Особенно если так. Я рад быть полезным.       — Поверь, для нашего участка ты полезней некуда.       — Рад быть полезным для тебя, — поправился Коннор.       Он не раз и не два подчёркивал, что выделяет Хэнка, не считает его частью работы. В то непростое время, когда только-только были признаны права андроидов и работа в участке застопорилась, осложнённая принятыми законами о равенстве, Коннор сказал: «Если у меня будет другой напарник, он станет для меня лишь частью дела. Инструментом, средством для выполнения миссии. Есть задание — а есть ты, Хэнк. Я хотел бы работать только с тобой». «А я переношу из всех пластиковых дураков лишь тебя»,— ответил Хэнк, и это признание, несмотря на кажущийся шутливым тон, с которым оно было сказано, стало переломным в их отношениях.       Хэнк — одинокий, привыкший к мысли, что после его смерти о нём выть будет только Сумо, — считал эти слова Коннора особенно важными. И чем приятнее было знать, что Коннор ему столь близок, тем сильнее Хэнк страшился потерять его. Он уже давно не мальчик и не верил, что они будут всегда вместе расследовать дела, как герои длинного-длинного комикса. Рано или поздно что-то случится: с Коннором ли, с миром — или вообще с самим Хэнком. И потому он цеплялся за Коннора, бывал порой слишком нежен, сбивая с толку бедного андроида.       Коннор думал о Хэнке всю ночь, бережно перебирал ценные воспоминания с ним, пытаясь там найти ответ, как может он отреагировать на игнисы. По всему выходило, что нужно было дать ему ещё немного времени, а потом начать подводить к мысли об игнисах у андроидов, которая, зная Хэнка, ему бы пришлась по вкусу, пусть не сразу.       Из-за ночи, проведённой в мыслях об одном только Хэнке, наутро огоньков стало в несколько раз больше. Коннор был в панике: они попросту перестали влезать во внутренний карман пиджака. Наверное, люди бы посчитали кощунственным то, что Коннор распихал игнисы по всем укромным местам, откуда они не смогли бы случайно вылететь. Особенно романтичных наверняка хватил бы удар, узнай они, что пару огоньков Коннор сунул в обувь. Он едва сдержался от порыва извиниться перед ними со словами: «Я всё равно люблю тебя, Хэнк».       Новый день выдался сложнее прежнего. Хэнк беззлобно подшучивал над всеми, собирал волосы в небольшой хвостик и делал всё возможное, чтобы в него влюбились ещё сильнее, потому Коннор несколько раз торопливо сбегал в архив, где вытаскивал из волос игнисы и прятал в носки. Именно тогда ему пришла идея пришить потайные карманы в подкладку пиджака, и он с трудом дождался вечера, чтобы приступить к её осуществлению.       Пиджак — без опознавательного «андроид», без нашивок с номером серии — был сделан из плотной ткани, придуманные карманы были с молнией, так что Коннор остался доволен выполнением: свет игнисов не проникал, а они сами не могли вылететь, надёжно закрытые. Но дома он ходил в другой одежде, потому пришлось выбрать самые тёмные и тёплые футболки и к ним тоже сделать кармашки. Коннор шил ночью, чутко отслеживая сон Хэнка, и остался незамеченным.       После этого он вздохнул спокойнее. Теперь можно было не трястись от любого резкого движения в его сторону.

***

      С кухни лился свет, в телевизоре закадровый голос рассказывал о жизни волков на Аляске. Хэнк негромко сопел, то ли задремав, то ли задумавшись с прикрытыми глазами. Лежавший рядом Коннор, приютившийся между ним и спинкой дивана, лениво косил глазом на волков. Больше его интересовал человек под боком, которого можно было безнаказанно разглядывать, отмечая мерно вздымающуюся грудь, выражение покоя.       Коннор вдруг сполз, подогнув длинные ноги, уткнулся лицом в живот Хэнка и затих. Хэнк пошевелился, приоткрыл глаза:       — Что-то случилось?       — Он милый, — пробубнил Коннор, не отрывая лица от толстовки. — Я про твой живот.       Всю дремоту с Хэнка согнало мигом. Он простонал:       — Господи Иисусе, что с тобой не так?       — Я пытаюсь делать тебе комплименты.       Приподнявшийся Коннор принялся тыкаться носом под челюсть Хэнка, целовать, куда подвернётся. Он фырчал сдавленными смешками, выбирал место, где прикосновения чувствовались лучше и щекотнее.       — Ты как глупый щенок лижешься, вот честно!       — Но ты же любишь собак, — засмеялся Коннор. — Значит, и меня таким тоже любишь.       Шутливое ворчание о том, что его подловили, встало комом в горле. Он ведь правда так сильно любил Коннора, как, казалось ему, уже неспособен будет. Мнилось глупому: сердце его очерствело полностью, камнем стало — а гляди ты, как переливаются игнисы в венце, пылают ярко.       Хэнк неожиданно сгрёб Коннора в охапку и, перевернувшись, подмяв под себя, стал покрывать его лицо поцелуями. Коннор жался ближе, подставлял щёки, освещённые игнисами, парившими над их головами, и жмурился в довольной улыбке. Волосы от возни у него взъерошились, несколько прядей упало на лоб. Надолго их, уставших, не хватило, и вскоре зевающий Хэнк просто вытянулся на Конноре.       — Нужно лечь в кровать, — шепнул Коннор.— Пойдём-ка.       Он вывернулся из-под тяжёлого человека, соскользнул на пол и поднял Хэнка на руки.       Хэнк с третьего раза перестал вздрагивать при виде Коннора без скина, но всё никак не мог привыкнуть к этой нечеловеческой силе. Он подозревал, что Коннор, выкидывая очередной фокус с подниманием вещей, тяжелей его на добрую сотню килограмм, забавлялся замешательством застанного врасплох Хэнка. Но, хоть Хэнк и ворчал, на самом деле он любил эти напоминания о том, как силён Коннор. Было приятно иметь рядом мощного партнёра. Хэнк не завидовал из-за силы: глупо это, андроида ведь специально создавали таким, а он просто человек, далеко не молодой к тому же.       — Давай, тачка, погнали! — воскликнул Хэнк.       Коннор чуть подбросил его на своих руках, призывая не командовать, и, улыбаясь восхищённому оханью, понёс в спальню.       Там Коннор уложил Хэнка, укрыл. Потянувшись подоткнуть одеяло с другой стороны, он нагнулся слишком низко и ощутил, как один из огоньков, каким-то образом выбравшийся из кармана, скользит по руке всё ниже и ниже — и вот он радостно сверкнул на простыне. Коннор, перемахнув через Хэнка, плюхнулся на кровать, засунул одну руку под подушку, а второй подпёр щёку, устроившись в такой позе, словно собирался устроить ночные разговоры.       — Ты чего? — спросил натянувший на себя одеяло Хэнк.       — Да так, решил присоединиться к тебе.       Коннор вытянулся на кровати, умиротворённо вздыхая, в то время как внутри него всё заполошно просчитывалось, гудело и полыхало красным. Лишь бы Хэнк не поднял голову, только бы не заметил голубое свечение из-под подушки! Глупый игнис, что же тебе на месте не лежалось!       Видя, как дрогнуло плечо Хэнка, и рассчитав за доли секунды движение, Коннор поспешно толкнул игнис вперёд, в щель между матрасом и изголовьем кровати, и встретил повернувшегося Хэнка ласковым взглядом. Устроившийся на боку Хэнк какое-то время смотрел на его лицо, а потом вдруг загрёб в объятия, да так и уснул. А Коннор думать забыл о непокорном огоньке, слушая дыхание человека.       За завтраком Хэнк признался между делом:       — На самом деле я рад, что ты решил вчера прилечь со мной. Давно хотел поспать с тобой.       Коннор застыл.       — Да? И почему ты не сказал мне?       — Не хотел, чтобы ты вбил в свою башку, что теперь должен всегда это делать. Ты иной раз, если не можешь дать мне чего-то, пытаешься переделать себя, вести не по-конноровски. А вчера вышло случайно, и я рад, что ты сделал это по своей инициативе, просто так. Видимо, и у вас бывают приступы нелогичности, ага?       Хэнк подмигнул хитро. Украдкой Коннор прижал ладонь к футболке, где с внутренней стороны в кармашке ютился одинокий игнис. По случайному стечению обстоятельств огонёк помог ему стать ближе к Хэнку.       Надо же. Так недолго и понять, почему люди столько посвящают всего простым огонькам.

***

      Кларк сидел за своим столом и сосредоточенно вёл карандашом по бумаге. Хэнк, скользнувший по нему взглядом, хмыкнул и отвернулся, продолжая собираться домой.       Он, признаться, удивился, когда узнал об увлечении Кларка. Кларк виделся ему чуждым до этих человеческих вещей — и тем удивительней был факт того, что он во внутреннем кармане носил с собой небольшой тёмный скетчбук. Там были животные — в основном собаки; встречались рисунки стаканчиков из-под кофе, забытый на столе свидетелем шарф, чья-то куртка, висящая на стуле. Все рисунки были такими ровными, словно на сотый раз нарисованными, когда рука уже не дрожит и твёрдо знает все линии, но Хэнк подозревал, что дело было не в том, как много стаканчиков нарисовал Кларк, а в том, что иначе он не мог — рисовал лишь правильные линии, как будто чертёж дома делал, так было у него всё выверенно и по линеечке. И потому, наверное, Кларк продолжал рисовать эти стаканчики, как будто ждал, что рука на одном из них дрогнет, и неровная линия вдохнёт жизнь в бессмысленную срисовку, придаст ей движения.       Хэнк крутанул ключи от машины меж пальцев и двинулся на выход. Он почти прошёл мимо, но в последний момент понял, что андроид сидит в наушниках. От Кларка он меньше всего этого ожидал, и ему стало интересно, под какую музыку он рисует. Быть может, что-то классическое или мирный джаз? Что-то такое же спокойное и неторопливое.       Хэнк, хлопком по плечу предупредивший о своём появлении, стащил с Кларка наушники и приложил к уху. «OH LORD YEAH!» — бешено орнуло ему в ухо и, не ожидавшего подвоха, оглушило раскатом.       — Ё твою!.. — воскликнул Хэнк.       Кларк, даже не отвлёкшийся от рисования, сообщил, предугадывая вопрос:       — Коннор посоветовал.       — И как тебе?       — Не знаю, ничего не испытываю. Но офицеру Чэнь песня нравится, а детектив Рид её ненавидит, поэтому слушаю.       Хэнк, ничуть не пожалев Гэвина, махнул рукой:       — Ладно, удачного дежурства, бывай.       — Передайте от меня Сумо поцелуй на ночь, — серьёзно попросил Кларк вместо прощания.       — Попрошу Коннора, он обязательно поцелует. И в лоб, и под хвост.       Посмеиваясь, Хэнк покинул участок. Любовь к Сумо была одной из немногих вещей, связывающих RK800 и RK900. Да и то Коннор признался, что собаки нравились ему всегда, не существовало момента, когда он вдруг понял, что любит их, а вот Кларку эту любовь они привили…       Хэнк увлечённо копался в бумагах по новому делу, прикидывая, на сколько дней это затянется, и только потому не сразу заметил невероятную картину. Кларк сидел в кресле Коннора, уставившись в экран телефона, лежащего на столе, а второй андроид стоял за его спиной, положив на плечо ладонь, словно удерживая на месте. Выглядело всё это как тщательно прикрытый акт насилия. Хэнк поморгал, затем разглядел в телефоне, на который смотрели оба андроида, свою собственность, и воскликнул:       — Что за чёрт? Что вы творите?       Кларк поднял на него взгляд человека, не способного ни ответить на вопрос, ни вообще понять, что он тут делает и как долго. Ответил Коннор:       — Кларку тоже нравятся собаки, поэтому я решил, что нам было бы полезно для улучшения отношений вместе посмотреть на фотографии с Сумо.       Судя по виду Кларка, тот даже не догадывался, что ему нравятся собаки.       — То есть то, что вы посреди рабочего дня миленько тут стоите и пялитесь на фотки моего пса, — это для развития ваших дружеских отношений? — уточнил Хэнк.       — Да.       Хэнк вздохнул и привычным жестом, появившимся за время работы с Коннором, взъерошил волосы Кларка.       — Делайте, что хотите, только верните телефон через полчаса.       С этими словами Хэнк, качая головой и бормоча что-то о своих стремительно сокращающихся сроках жизни, ушёл. Взгляд Коннора, привлечённый ерошеньем волос, так и не исчез с его рук, слегка ревнивый.       Через день Хэнк наткнулся на ту же сцену, но с тем отличием, что теперь с андроидами (Кларк на удивление выглядел заинтересованным, а не как жертва шантажа) сидела Тина Чэнь, издающая звуки умиления каждый раз, когда Коннор показывал новую фотографию Сумо. «Девианты обнаружены», — пробормотал Хэнк и пошёл отвлекать внимание Фаулера от небольшого собрания любителей собак.       Позже Коннор признался, что пошёл на этот поступок от отчаяния: он не знал, как вести себя с младшим-старшим «братом»; у них не было никаких общих тем для разговоров, дела попадались совершенно разные, а Кларк не стремился поддержать беседу, если она не касалась работы.       Если Коннор сразу стремился подружиться с RK900, был с ним дружелюбен, то Хэнк же вначале воспринимал Кларка неправильно, исказив своё мнение о нём предвзятостью. Ещё бы, Кларк должен был заменить Коннора, как уж тут быть настроенным к нему дружелюбно! Оттого Хэнк видел в его молчаливости презрение к окружающим, нежелание обращаться с ними, глупыми; в неумелых замечаниях — грубую придирку.       А оказалось, что Кларка не ненавидеть, а поддерживать надо было.       Он — созданный для борьбы с девиацией, взращенный на недоверии к андроидам и готовности сдать любого из них, сам очнулся уже девиантом, и пробудили его собратья. Когда с самого начала всё кругом противоречит заложенным в тебе инструкциям, когда цель твоего существования уже неверна, невозможна — как сохранить рассудительность и не свихнуться?       Тина отнеслась к новому напарнику с лаской, великодушием, всегда была готова помочь и разъяснить вопросы, касающиеся человеческих взаимоотношений. Она стала для Кларка проводником в мир, куда его выпихнули, дав информацию обо всём случившимся, пока он был офлайн, и наказав жить так, как хочется. Кларк даже не знал, что это такое — «хочу». Как понять, что он что-то хочет? Как отличить от подзадачи, с какой прилежностью выполнять, с каким рвением? Что вообще можно хотеть?       Иерихон — уже не забытый корабль, а официально закреплённое за андроидами здание — принимал в любое время всех андроидов и готов был прояснить все тонкости, снабдить информацией, если загруженной при пробуждении было недостаточно, но Кларк посчитал, что ему, как одному из лучших, обратиться туда значило бы показать свою некомпетентность и неспособность адаптироваться. Так что он разбирался в одиночку с тем, что не все люди объяснить могут, и не всегда у него выходило хорошо.       Позже Хэнк корил себя: он ведь после заварушки с девиантами решил, что понял свои ошибки, осознал их и теперь-то не будет таким зашоренным, узколобым. А вышло, что именно таким он и остался. Потому по отношению к Кларку у него проскальзывала грубоватая забота — единственное, как он умел выражать чувства.       Стоило отдать должное Кларку, тот принял запоздалую помощь Хэнка и не воротил от неё нос.       На следующее утро при встрече от Хэнка, узнавшего о Кларке что-то новое, неожиданное, к андроиду вдруг переметнулся небольшой огонёк — неуклюжий, тяжко вписывающийся в повороты; весь такой же неловкий, как и попытки Хэнка поладить с близнецом Коннора.       — О, — сказал Кларк.       Хэнк посмотрел на него с угрозой, пресекая дальнейшие комментарии, и пробурчал:       — Просто ты похож на Коннора. Не обольщайся.       Кларк уставился на огонёк. Он поднял руку и осторожно коснулся его, чувствуя, как по кодам системы проносится щекотка, напоминающая вирус. Игнис после прикосновения остался в его ладони — слабо помигивающий, совсем тихий. Такой можно легко задушить вспыхнувшим раздражением или ненавистью.       Кларк осторожно сжал руку в кулак, ограждая от мира зыбкое напоминание, что кому-то он небезразличен.              — Мудацкий робот! — крикнул парень и ударил по стеклу.       — Советую Вам быть тише, — сказал Коннор.       Он отошёл от прозрачного стекла, за которым бурно выплёскивал свои чувства человек, попытавшийся парой часов раннее обокрасть андроида, и поправил галстук.       — Коннор, — позвал его голос Кларка из-за закрытой двери.       Коннор сделал пару шагов вперёд. Когда он оказался рядом с дверью, та распахнулась, рука втащила Коннора, и дверь вновь закрылась. Случайно увидевший это стажёр беспомощно огляделся, мучительно размышляя, должен ли он доложить о намечающейся второй революции андроидов.       — Каковы инструкции?       Коннор моргнул.       Кларк, втянув Коннора в небольшой коридор, ведущий к архиву, аккуратно припёр его к стене и теперь нависал над ним. Он указал на свой единственный игнис, переливавшийся искринками над плечом, и с серьёзным лицом вновь спросил:       — Что я должен делать, чтобы он не исчез? Как заботиться о нём? Какой протокол? Хэнк ничего не сказал мне об этом.       — Игнис — это проявление любви Хэнка к тебе.       — Я знаю всё это, знаю! Просто я... Мне нравится, что у меня есть этот игнис, я хочу сохранить его. Что делать?       — Всё зависит лишь от того, продолжает ли испытывать Хэнк к тебе симпатию или нет.       — Да, я знаю, — сказал Кларк беспомощно. — Но что я должен делать, чтобы он продолжал испытывать эти чувства ко мне и его игнис не исчезал? Есть же какой-то список обязательных действий, при которых вероятность сохранения чувств стопроцентная?       Коннор вдруг подумал, что, общаясь со своим собратом, всё чаще понимает Хэнка. Кларк, живущий по программе, выполняющий всё по задачам, жаждал инструкций, и это заставляло Коннора вспоминать себя: идущего строго по начертанной линии до поставленной цели, сметающего без колебаний всё на своём пути, что мешает. И Коннор очень рад, что успел сойти с линии до того, как Хэнк стал бы одной из преград.       Кларк, изначально активировавшийся девиантом, не шёл напролом, но всё равно искал определённость, путеводную звезду-цель, которая бы позволила с облегчением заняться тем, для чего он создан — рассчитыванием вероятностей да реконструкцией событий.       И сейчас он ждал ответа на вопрос.       Проблема была в том, что даже люди ещё не знали верного способа сохранить чувства. Что мог знать об этом Коннор?       — Я думаю, тебе будет достаточно просто поддерживать дружеские отношения с Хэнком, и игнис не исчезнет. Хэнк из тех людей, что держатся за своё до последнего. Станешь для него своим — и игнисов, я уверен, станет больше.       — Больше? — повторил Кларк.       Он поднял взгляд на одинокий огонёк и неловко улыбнулся, словно осчастливленный одной только мыслью об этом. В Конноре поднялось сильное желание обнять его, и он качнулся вперёд и стиснул Кларка раньше, чем тот, задумавшийся, успел уловить движение. Кларк дрогнул в его руках и неуверенно положил ладонь на чужую спину. Венец из игнисов, качнувшись, на миг завис над Кларком то ли случайно, то ли тоже пытаясь подбодрить, показать, что однажды и у него будет такой же.       Оба андроида так привыкли к общению с людьми, что даже не подумали о том, чтобы подключиться друг к другу. Они знали значение простых объятий, и этого было достаточно.

***

      — Чего ржёте? — заинтересовался Рид, останавливаясь у стола, где собралось несколько парней.       — Дэвид сегодня брал показания у одной свидетельницы, а она смогла его развеселить, вот он и не затыкается с её ухода, — ответил Крис, снисходительной беззлобной улыбкой на лице показывая, что он-то перерос эти штуки, в отличие от новичка Дэвида.       — Нет-нет, ты только послушай, что она тут наговорила! — содрогнулся Дэвид. Он изменил голос, подражая свидетельнице: — «Когда я выбежала на улицу под холодный дождь, то сразу увидела их. Они катались по земле, сжав друг друга так крепко, что напомнили мне обнимающихся змей». Как вообще обнимаются змеи?!       Парни, развеселённые до того состояния, когда даже обычный палец способен вызвать у них взрыв хохота, снова прыснули.       На риторический вопрос неожиданно ответил Гэвин:       — Я думаю, змеи обнимаются так, как умеют, пускай со стороны и похоже, что они друг друга задушить хотят. А теперь завалитесь и возвращайтесь к работе. Вон, Фаулер уже, судя по его позе, собирается встать и крепко обнять вас всех за шею рукой.       Гэвин прошёл на своё место, оставив позади коллег, поспешно уткнувшихся в терминалы с важным видом, и закинул ноги на стол. «Вы все неудачники», — красноречиво сообщал его вид окружающим.       Оказавшийся неподалёку и ненароком подслушавший Кларк, постукивая пальцами по планшету в руках, задумался над словами детектива. В этом весь Гэвин — обнимается он, как умеет, и делает всё остальное так же, как привык и считает нужным. Его, как змею, уже не переучишь, не дашь ему рук, чтобы ими осторожно сжимать, зато он, искренний, не пытается скрыть этого.       — Чё надо? — проворчал Гэвин, когда Кларк приблизился к нему.       — Я думаю, Вы тоже обнимаетесь как змея, — доверительно сказал Кларк и ушёл, пока человек не успел осознать услышанное.       За вторую половину дня Кларк не раз ловил на себе взгляды детектива. Тот смотрел, когда ему казалось, что андроид не может его заметить, и зачем-то щурился, словно даже он со своим идеальным зрением (RK900 обратился к его медицинской карте, чтобы уточнить этот момент) не мог чего-то увидеть. Один раз Кларк перехватил его взгляд и вопросительно склонил голову к плечу. Гэвин показал средний палец и спрятался за терминалом.       ЛЮДИ, выдала обреченно программа анализа поведения. Кларк был согласен: иначе и не скажешь.              Все присутствовавшие в зоне отдыха засмеялись над комментарием Хэнка, направленным в сторону ведущего с телевизора, и Кларк вдруг улыбнулся вслед за ними, остро почувствовав, что не хочет выделяться.       У Гэвина из носа пошёл кофе, Хэнк закашлял в кулак, а Тина привычно похлопала Кларка по плечу, как треплют люди своих неуклюже-старательных собак, попытавшихся выполнить команду и оказавшихся вверх ногами под диваном в обществе прячущегося уже второй год паука.       — Может, он и хорошо выполняет свою работу, но вот к этому никак не смогла привыкнуть. Улыбки у него пугающие.       — До этого момента никто не высказывал подобных замечаний, — ответил Кларк, и Хэнку, натренированному определять эмоции по одной-двум ноткам, послышалась лёгкое недоумение.       — Смотря, кому ты улыбался до этого, — дружелюбно подняла руки Тина.       Кларк застыл, выводя статистику за всё время его общения с людьми и другими андроидами. По всему выходило, что...       — Он никому не улыбался, — подал голос Гэвин, следивший за выражением его лица. — Научить забыли, когда девиантили его.       — Сумо любит, когда он улыбается.       Кларк с благодарностью посмотрел на Хэнка, а тот подмигнул.       Разговор свернул на собак, и за весь оставшийся перерыв никто не попытался пошутить над Кларком. Все, казалось, забыли, но Кларку запомнилось, отчасти из-за вызова, брошенного ненароком Гэвином.       Кларк знал, как нужно улыбаться, это было прописано его программой социальных отношений. Он знал, но не умел улыбаться. Задействовать мышцы здесь, там, приподнять уголки рта — а люди, увидев, как искажается его лицо, отчего-то сглатывают и, нервно посмеиваясь, уходят. Только Сумо с восторгом норовил попробовать её, слизав с лица Кларка.       Помог в этом деле Саймон, к памяти которого Кларк прибегал всё чаще и чаще.       Кларк запустил перед глазами одну из сцен с Маркусом. Он смотрел чужими глазами на него, и внутри словно давление поднималось; сжимались трубы, учащал ритм тириумный насос. Всё так же естественно губы растянулись в улыбке, и, заглянув в зеркало, Кларк нашёл её далеко не такой пугающей, как обычно. Улыбка — чужая, подсмотренная, как будто сворованная — изменила его лицо, и было в ней что-то такое неуловимое, не поддающееся анализу Кларка. Лишь позже, продолжая искать разницу, Кларк понял, что в той, саймоновской, у него ещё улыбались и чуть прищурившиеся глаза.       Проверить новую улыбку, на сей раз правильную, Кларк решил на Гэвине, так как именно тот больше всех торжествовал вчера. Началось всё очень хорошо: Гэвин сам подошёл к его столу, рассказал про новое дело, которое ведёт, а потом попросил передать Тине планшет и попрощался.       — Удачно потусить ночью на дежурстве с ребятами в камерах.       — И Вам доброго вечера.       Кларк отрепетировано улыбнулся. Гэвин, вытаращившись на него, впервые ничего не ответил, хотя любил оставлять последнее слово за собой, а, сглотнув, молча ушёл. Кларк уставился на планшет. Будь всё совсем плохо, детектив бы точно не упустил шанса снова посмеяться над ним, но такая реакция оказалась совершенно непредсказуемой. Программа расчёта событий выдала список ошибок и обиженно умолкла, словно говоря: «Пошёл к чёрту, детектив Вред».       Ответ мог дать только Коннор, чей опыт общения с людьми был больше.       Он вызвал Коннора в тихий коридор перед архивом, превращавшийся в место их встреч, чтобы поговорить без лишних глаз. Едва тот закрыл дверь за собой, Кларк спросил:       — Что не так?       И без перехода улыбнулся.       Коннор приоткрыл рот.       — Что неправильно?— поторопил его вопросом Кларк. — Опиши, что думаешь.       — Ты улыбаешься... — Коннор дотронулся до подбородка, подбирая слово. — Влюблённо.       ВЛЮБ...       Как ещё может улыбаться Саймон, когда смотрит на Маркуса?       Диод напряжённо заморгал желтизной.       СПИСОК ЛИЦ, ВИДЕВШИХ УЛЫБКУ:       — ДЕТЕКТИВ ГЭВИН РИД       ОЦЕНКА СИТУАЦИИ: 88%... 97%...       ВЕРДИКТ: ТВОЮ МАТЬ       — При задержании был повреждён голосовой модуль, не хотел Вас пугать, — проскрипел Кларк, когда Рид, выловивший его на пути к столу Тины, поинтересовался, почему он в обеденный перерыв молча ушёл и не ответил на приветствие.       Этот голос был злой насмешкой, неожиданной пощёчиной: что, Гэвин, расслабился, приятель, да? Забыл, что он андроид, один из тех, кого ты на дух не переносишь?       Кларк пристально смотрел на него, будто выжидая реакцию Гэвина, зачем-то желая изучить её.       — Это звучит стрёмно, — проворчал Гэвин.       — Для людского уха это непривычно, согласен, но для андроидов нет разницы между голосами, между внешностью со скином или без него.       — Какие андроиды терпимые и толерантные.       — Некоторым людям есть, чему у них поучиться, детектив Рид, — сказал Кларк своим пугающим безэмоциональным голосом напоследок.       Гэвин проводил его взглядом и, ругнувшись, ударил кулаком стену. Что за намёки, твою мать? Чёртов Кларк словно назло ткнул ему в лицо своей андроидностью именно тогда, когда Гэвин о ней забыл, решив сделать исключение в своей ненависти для него, и продолжать недолюбливать остальных. Чёртов Кларк не хотел, чтобы Гэвин при общении с ним забывал, с кем имеет дело.       Да пошёл он, этот Кларк.       Да пошли они все!              Хэнк искал ключи на столе, заваленном бумагами, вырванными из блокнота заметками и не относящейся к работе мелочью, и начинал постепенно раздражаться, ворча под нос, когда возле него остановился Гэвин. Гэвин постоял, подождал, пока на него обратят внимание, но у Хэнка и без стычки с ним настроение портилось с каждой перевёрнутой бумажкой, под которой не было ключей. На лице Коннора был написан укор, и Хэнк старательно не смотрел в его сторону, зная, что одного взгляда будет достаточно, чтобы он сломался и признал правоту Коннора, советовавшего утром навести порядок на рабочем месте. Была среда — день, когда Кларк навещал Сумо, и он ждал завершения сборов, стоя в паре метров от них.       Никто не торопился вступать с Гэвином в беседу, поэтому ему, проигнорированному, пришлось начать первым. Он подмигнул Коннору и, качнувшись с пятки на носок, спросил будничным тоном:       — Андерсон, а можешь одолжить андроида на вечерок? Так устал жрать полуфабрикаты, а тебе-то андроид готовит. Руку даю на отсечение, что ты припрягаешь его. Он же у тебя ещё и убирается дома? Я бы не отказался от этой функции.       Хэнк прекратил поиски, вздохнул и с обманчивым выражением терпения повернулся к нему.       — Если ты пытаешься протирать своим ноутбуком пол и не думаешь, что делаешь что-то не так, то у меня плохие новости насчёт твоего интеллекта. Мой андроид уж точно не является усовершенствованной лопаткой, это во-первых, а во-вторых, рабство было отменено почти год назад.       Вёл себя Хэнк спокойно, слегка устало, и насторожившийся Коннор разжал кулаки: уровень раздражения человека был низким, мирно колебался от шести до семи процентов, не превышая норму, присутствовавшую у него на работе.       — Отстань от моего андроида, и твоя жизнь станет существенно легче. Глядишь, даже перестанешь дерьмом брызгать во все стороны и мир чище будет.       Но Гэвин будто не услышал совета. Он полностью развернулся к Коннору, окинул изучающим взглядом и протянул:       — У меня есть один вопрос к тебе, очень важный.       — Буду рад помочь, детектив Рид.       — Мне всегда было интересно, есть ли у тебя член, приятель.       — Только посмей, — выдохнул Хэнк.       — Понимаешь, Коннор, на этих безумно интересных и познавательных лекциях нам столько всего рассказали про то, что у вас, андроидов, внутри, но отчего-то умолчали насчёт того, что снаружи. Тебе же это ничего не стоит, верно? Нужно всего-то снять штаны. Не стесняйся, вряд ли ты кого-то из присутствующих удивишь своим набором тычинок. Старина Хэнк наверняка всё там уже видел, дружище Кларк сам это видит у себя каждый день, а мне вот интересно. Может, я проникнусь к вам, ребята, сочувствием и стану лучше понимать вашу тонкую душевную организацию, а?       Рид лишь желал задеть Кларка, напомнить ему при свидетелях, чтобы было побольней, что он — не любитель пластиковых придурков, терпеть их не может, и сам не знал, если честно, какую цель преследует и что ожидает получить. Просто хотелось сделать больно. Однако Гэвин совсем забыл, как бывал опасен Хэнк, вспыхивающий жаждой убийств, стоит кому-то сказать лишнее слово в сторону Коннора.       Коннор с трудом оттащил Хэнка в сторону, а Кларк, неразличимой тенью скользнувший за спину, удерживал Гэвина на месте ладонью, которую положил на его плечо. Они вдвоём наблюдали, как Коннор уводит Хэнка. Только когда кроме них в участке осталась пара полицейских андроидов, равнодушных к их разговору, Кларк заговорил:       — Я хотел попросить прощения за случай с моим голосом. Не стоило повторно попадаться Вам на глаза в тот день и тем более позволить услышать мой голос, но мне показалось, Вы стали терпимее к андроидам. Больше такого не повторится.       — Что значит — не повторится? Будешь избегать меня или больше не позволишь ломать себе что-то?       Кларк посмотрел на него, и на лице, слабом на эмоции, Гэвин вдруг ясно увидел решимость, отражавшуюся блеском в глазах.       — Зависит только от Вас. Вы можете приказать мне не путаться под ногами и не увидите рядом, или можете дать дружеский совет быть осторожнее на миссиях — и я буду рад послушаться. Подумайте, детектив Рид, чего Вы хотите от меня: послушания машины или дружбы. Я подожду Ваш ответ.       Ни один из чёртовых андроидов никогда не станет его другом. Гэвин не Хэнк, Гэвин не водит дружбы с тостерами. Его губы изогнулись в кривой усмешке. Он громко сказал вслед уходящему Кларку:       — Мне не нужно даже думать, жестянка, чтобы дать ответ на такой тупой вопрос. Катись к чёрту!       — Я Вас понял, детектив Рид.       Ему совершенно по-человечески стало обидно, захотелось уколоть в ответ, сделать что-то такое же неприятное. Но единственное, что он мог…       ДЕТЕКТИВ ГЭВИН РИД       ОЦЕНКА: 47%... 89%…       СТАТУС ОБНОВЛЁН       СТАТУС: МУДЛО       На него никто не смотрел, и Кларк позволил себе ухмыльнуться. Лейтенант Андерсон гордился бы им.              — Гэвин говнится, — философски заметил Хэнк следующим утром, наблюдая за Ридом, срывающемся на каждом, кто проходил мимо его стола.       — Обычное состояние детектива Рида, — ответил Кларк.       — Знаешь, что с ним? Ты ведь имеешь большое влияние на него.       — Уже нет.       — Ладно, проехали, — встряхнул волосами Хэнк и хлопнул Кларка по плечу. — Лучше будь другом, позови-ка мне Коннора. Я отправил его за пончиками, и, кажется, он там втихую их всем раздаёт, только бы они закончились прямо на мне.       На кухне Коннора не было, зато нашёлся Крис, который на днях купил сыну собаку и теперь всем подряд хвастался фотографиями с довольным лицом Дэмиана. Кларк заинтересовался собакой, дал пару советов насчёт её содержания и, получив приглашение в гости, чтобы поближе с ней познакомиться, даже стал еле заметно улыбаться.       День стал казаться неплохим, пока в дверях не появился раздражённый Гэвин. Кларк заметил его — и улыбка исчезла с уголков глаз.       — Жестянка, — с издёвкой кинул Гэвин.       — Детектив Рид. Лейтенант Андерсон ждёт меня, — сказал Кларк, извиняясь, Крису и проскользнул мимо Гэвина, умудрившись не задеть одеждой его, занявшего почти весь дверной проход с недобрым умыслом.       — Эй, вы чего? — успел он услышать за спиной изумлённое восклицание.       Не так уж сложно оказалось держаться на расстоянии от Гэвина. Разве что Тина непонимающе смотрела на напарника, под предлогами, к которым нельзя было придраться, покидавшего её всякий раз, когда она собиралась пойти поболтать с Гэвином и привычно звала Кларка.       Кларк ни о чём не жалел. Детектив так увлёкся нетерпимостью к андроидам, что забыл, кому постоянно высказывает недовольство ими. Кларк обычно, чтобы не злить вспыльчивого человека, молча сносил всё, верил в лучшее, в возможность исправления, однако что-то не замечал стремления Гэвина понять новый народ. Он просто выделил одного андроида, а остальных всё так же не любил. Поначалу Кларку было этого достаточно, а потом он, видя, как Гэвин обходит кругом Коннора или показывает средний палец вслед, подумал, что ему не хотелось бы выбирать между ними двумя; но этот выбор рано или поздно встал бы перед ним. Скорей всего, с подачи того же Гэвина.       Но если детектив Рид не желал меняться, кто Кларк такой, чтобы заставлять его. Было проще отойти в сторону.

***

      Со столов, расположенных ближе к выходу, послышался возрастающий гомон, отдельные невнятные восклицания.       Хэнк потёр переносицу и, болезненно проморгавшись, перевёл взгляд на шум.       — Какого?..       ЧЁРТА, в этот же миг закончила фразу программа Кларка, смотревшего в ту же сторону.       На плечах Коннора вместо серого пиджака висела кожаная куртка Гэвина. Она не была застёгнута до конца, цепкий взгляд Кларка отметил под курткой засохшие брызги тириума на обнажённой коже. Ему хватило пары секунд, чтобы представить случившееся, затем он рванул наперерез взревевшему Хэнку.       Как оказалось, у славы Коннора была и обратная сторона. Из Детройта уехали не все люди, до сих пор остро помнящие страх, который вызвал идущий во главе тысячи андроидов RK800. Некоторые из них сплотились в запоздалом стремлении отомстить и подкараулили Коннора прямо у департамента полиции. Последствия этой встречи могли бы быть гораздо тяжелее, вплоть до деактивации, не вмешайся неожиданно Гэвин, заметивший стычку.       Коннор выглядел вменяемым, выражал готовность отработать оставшиеся полтора часа, но Хэнк поставил всех перед фактом, что Коннор пострадал морально, и вместе с ним покинул участок.       — Да, конечно, уходите, можете не спрашивать, — махнул рукой Джеффри и закрыл за собой прозрачную дверь. Несмотря на внешнее недовольство, было видно, что этот случай заставил его задуматься.       Кларк беспокоился за Коннора и каждые двадцать минут отправлял запрос о его состоянии. Впервые он был не рад ночному дежурству, ведь это означало, что он увидит Коннора утром и только тогда сможет убедиться, что никакой опасности нет.       Дело больше не казалось интересным, все мысли занимала тревога, и Кларк решил заняться бумагами.       Нависшая в какой-то момент над столом тень не стала неожиданностью: Кларк слышал, что к нему идёт детектив Рид. Гэвин остановился, и Кларк бесстрастно принялся рассчитывать, для чего: зло докопаться до него или просто бросить ничего не значащую фразу, после которой можно бы уйти, оставив дежурство на андроида. Сам начинать разговор Кларк не собирался — Гэвин дал ему понять предельно ясно, что не желает этого и другой любой инициативы.       — Ты слышал про случившееся сегодня с Коннором, — сказал Гэвин глухо.       Кларк кивнул. Он мог бы ответить что-нибудь в духе: «Рад, что Вы переступили через свои принципы и помогли Коннору хотя бы в этот раз», но была высока вероятность, что любое упоминание гэвиновской нетерпимости подтолкнёт его к злости, нальёт ярости в грудь. Безопаснее было смолчать.       — Я спас его не из-за страха, что иначе меня накажут.       Гэвин говорил с каким-то нажимом, и Кларк поднял на него взгляд, уловив, что это нужно сделать сейчас. Гэвин — с поджатыми губами, решительным взглядом — как будто растерялся от того, что к нему повернулись, однако продолжил:       — Я спас его, потому что он. Похож на тебя. Мне больше нравилось, когда ты отвечал мне. Я был неправ.       Кларк промолчал. Лишь обескураженный взгляд андроида, показывающий, что разговор его волнует, удерживал Гэвина на месте, не давал сбежать.       Он потребовал:       — Задай мне тот вопрос ещё раз. Я сглупил, сказав, что мне не нужно было времени, чтобы ответить. Я ошибался.       Извиняется и признаётся в своих ошибках Гэвин совершенно противоположно обычной манере разговора: то есть отводит глаза, стоит в позе, выражающей дискомфорт, словно желая отвлечься от душевных метаний физической усталостью; говорит быстро, рублеными фразами и тихо, пытаясь поскорее и безболезненнее отмучаться, а не тянет слова, перемежая их ухмылками и смешками.       Вложенная в Кларка программа говорила, что все люди извиняются по-разному и бывает, кажущиеся грубыми слова дались нелегко, приходилось совершать насилие над собой, чтобы протолкнуть их. Гэвин Рид был похож на человека, имеющего проблемы с извинениями и искренними словами, не относящимися к издёвкам, но Кларк в то же время понимал, что всё это могло быть лишь спектаклем для него одного. Как девианты умели притворяться обыкновенными андроидами, так и люди могли притворяться другими. В конце концов, девианты научились этому именно от людей, своих создателей.       Кларк не был человеком, не умел принимать на веру все слова, которые слышит. Программа — часть его — всегда напоминала о возможности развилок событий, выводила бесстрастные цифры, отражающие процент правды. Она и сейчас настойчиво пыталась вывести цифры, но Кларк раз за разом отменял автоматическую команду, прерывал её. Ему не хотелось знать, врёт ли Гэвин. Ему хотелось верить человеку, позволить себе довериться.       Если Гэвин сейчас соврал ради того, чтобы позже зло пошутить или как-то использовать дружбу с Кларком во вред ему — тогда Кларк вообще не хочет знать, что творится у людей в голове.       Он с усталой покорностью спросил:       — Что Вы хотите от меня, детектив?       — Дружбы, — твёрдо ответил Гэвин, перестав выглядеть так, словно ему больно стоять на месте без действия.       — Хорошо.       Это значило «Я верю тебе» и было оно настолько искренним, насколько мог сказать андроид.       — Я больше не буду забывать о том, кто ты, и не буду упрекать. У всех свои недостатки. Будь ты человеком, я бы не поладил с тобой, выбесился бы за эту твою идеальность. А так твой недостаток — что ты андроид.       — Мне обидеться? — сухо произнёс Кларк.       Он ожидал, что Гэвин вызверится, вспылит из-за повторной необходимости признаваться в том, что ошибся, и посчитал время, через которое детектив уйдёт, оставив его одного. Всё: математические выкладки, проценты, предположительный маршрут уходящего человека — пронеслось перед ним за доли секунды, и Кларк был готов, уверен в исходе почти на сто процентов. Никак он не предполагал, что детектив изменится в лице, поднимет уязвлённый взгляд.       — Не так просто переделать себя. Извини, не хотел задеть.       Это был новый Гэвин — храбрившийся, ступивший на незнакомую территорию и боявшийся насмешки за неуклюжие первые шаги по ней. Позади была знакомая земля, и Гэвин оглядывался на неё, не мог так просто забыть путь, которому следовал годами.       Кларк протянул ему руку.       — Рад быть Вашим другом.       Детектив в замешательстве уставился на неё, а потом растянул рот усмешкой и крепко пожал руку.       — Твоим. Друзья говорят — твоим.

***

      Коннор в ужасе прикрыл рот ладонью. Сумо... Сумо только что съел его игнис.       Они с Хэнком вернулись домой полчаса назад, уверенные, что у них есть запасы тириума, необходимые Коннору для восстановления, но оказалось, что кое-кто неплотно закрыл бутыль и он почти весь испарился. Ворчащий из-за беспокойства Хэнк отправился за тириумом один, наказав пострадавшему лежать и пытаться не умереть («Мои повреждения не настолько опасны…» — «Заткнулся, лёг и ждёшь меня!»). Коннор особо не протестовал: ему нужно было переместить игнисы из разорванного пиджака, который он упрямо тащил в руках, в домашнюю одежду, а при Хэнке, становившимся в моменты волнения слишком заботливым, было бы трудно сделать всё незаметно, не вызывая вопросов.       Так что Коннор, положив ноги на Сумо, растянувшегося у дивана, мирно занялся делом. Молнию в одном кармане заело, и только потому Коннор поздно заметил, что особо рьяный огонёк смог вырваться и полетел к Сумо — тому, кто был причиной появления ещё нескольких игнисов. Коннор повернулся, когда игнис сверкнул у морды пса — а тот закрыл пасть после тяжёлого зевка.       Святой rа9, неужели он недостаточно страдал?       Коннор, присев возле Сумо и с возрастающим беспокойством отслеживая его состояние, одновременно через внутреннюю систему подключился к Интернету и стал просматривать по десятку сайтов в секунду в поисках соответствия с его проблемой. Коннор бы не переживал так сильно, будь игнис хэнковским: в конце концов, за те тысячи лет, что одомашненный зверь жил у человека, наверняка подобное случалось не раз, но беда в том, что никогда до этого животное не глотало игнис нечеловеческой природы. Как это могло подействовать на животное — неизвестно. Вдруг соединение окажется для организма пса опасным, токсичным?       Он не мог позвонить и рассказать Хэнку о случившемся, ведь тогда придётся сознаться в том, что у него есть игнисы, а Хэнк, по его расчётам, ещё не был готов к этой новости!       Сумо вдруг заскулил тоскливо, не поднимая головы от лап, следя за ним кротким взглядом, — и Коннор не выдержал. Он стиснул Сумо руками и прижался ко лбу своим:       — Всё будет хорошо, ты только держись. Сейчас придёт Хэнк, я всё ему расскажу, и мы вместе придумаем, как тебе помочь, ладно? Прости, прости, я так виноват...       Коннор, прижавшийся к собаке, был близок к тому, чтобы впервые в жизни заплакать, полный раскаяния, когда послышалась возня от дверей. Не успел Хэнк стряхнуть снег с пальто, подскочивший Коннор втащил его в дом и увлёк к дивану.       — Хэнк, дело в том, что... Сумо... Он...       — Что случилось? — Хэнк поспешил присесть у пса, слабо шевельнувшего хвостом.       — Он съел мой...       Голосовой модуль засбоил, и Коннору пришлось смолкнуть. Набираясь сил для признания, он вновь посмотрел на Сумо... и увидел блеснувший в примятой шерсти за ошейником голубой игнис.       Коннор моргнул.       А ведь у него в памяти не записан тот момент, когда огонёк скользнул в рот псу. Он отвлёкся на карман, где пощёлкивали напряжением другие игнисы, и в следующий раз, обернувшись, увидел лишь Сумо и пустоту на месте огонька. И совершенно по-человечески он, объятый паникой, не потрудился пересмотреть фрагмент памяти, приняв за истину сразу же самое худшее, что только могло случиться. А Сумо мог скулить и просто потому, что услышал проехавшую мимо дома машину, на которую не обратил внимания Коннор, занявший все ресурсы поиском ответов в Интернете.       — Что он съел? — напомнил о себе Хэнк.       Коннор перевёл взгляд на него. Теперь, зная правду и то, что жизни Сумо ничего не угрожает, можно было вывернуться, слегка переделать свои слова, и Хэнк поверит им с вероятностью 84%. То есть слукавить, обмануть. Хэнк ведь забудет про такой пустяк. Но вот Коннор будет помнить.       Он положил ладони на колени, выпрямился, сев так неудобно, что у любого от одного только взгляда на него потянуло бы спину.       — Мне показалось, что он съел мой игнис, — ровно произнёс Коннор.       — А, и всего-то? Господи, ты меня так перепугал, что я чуть коньки вперёд Сумо не откинул. Это нестрашно...       — Нет, ты не понял. Я подумал, что он съел мой игнис, — повторил Коннор и добавил: — Мой игнис, не твой.       Хэнк всё равно не понимал, смотрел со странным выражением на лице. Кажется, он решил, что андроид слегка повредился в процессоре после стычки, и размышлял, куда звонить.       Коннор выдохнул:       — Ладно.       Чувствуя на себе недоумевающий взгляд, Коннор снял футболку, вывернул её наизнанку и одну за другой расстегнул молнии всех карманов. Помедлил, избегая смотреть на Хэнка, и как следует встряхнул футболку. Хэнка окружило голубым светом, сделав его лицо неземным. Коннору показалось это мгновение каким-то фантастическим, похожим на кадр из фильма, где спецэффекты так ненавязчивы и искусны, что кажутся настоящими.       — Чтоб я сдох! — воскликнул Хэнк.       Коннор, среагировавший на фразу, ставшую у них камнем преткновения, встрепенулся, посмотрел с немым осуждением, словно говоря взглядом: «Мы уже обсуждали это, ты не можешь говорить эти слова просто так!», и даже забыл на миг обо всём остальном. Но Хэнк, полностью занятый невероятным чудом над своей головой, лишь с ещё большей эмоциональностью продолжил:       — Долбануться, если это не твои игнисы! Твои, Коннор!       В голосе его звучало удивление, восторг и даже довольство — Хэнк гордился своим мальчиком, который вновь уделал чёртов мир, наплевав на все законы.       — Вот об этом я пытался сказать.       Недоверчиво улыбающийся Хэнк наконец-то посмотрел на него, и Коннор виновато продолжил:       — Я не хотел пугать тебя раньше. Думал, тебе понадобится время, чтобы принять это. Верно? Я бы не стал вечно скрывать их от тебя. Не так давно ты ещё терпеть не мог андроидов, и я боялся, что ты не сможешь принять мои игнисы.       — Что ж, раз пошла такая пьянка…       Хэнк принялся расстёгивать пальто, чем окончательно сбил Коннора с толку.       — Что ты имеешь в виду?.. — растерянно спросил он.       Хэнк вздохнул, расправился с последней пуговицей — и вспыхнул, осенённый сиянием десятка разных игнисов. Игнисы сперва покачивались возле него, напоминая волны, омывающие берег, а затем, стоило Коннору шевельнуться, медленно устремились к нему. Немногое могло напугать Коннора или заставить замешкаться, но множество огоньков, торжественно поплывших по воздуху по направлению к нему, как маленькие фонарики, запущенные невидимой рукой, заставили прирасти к месту и смотреть во все глаза. Новые игнисы влились в рой старых, они все закружились вокруг Коннора, засияв так ярко, как никогда до этого не сияли.       Пока Коннор пытался восстановить зрение, Хэнк начал говорить:       — Я не лучше, Коннор. Я испугался, когда их стало так много, и решил, что тебе не стоит об этом знать. Было странно понимать, что столько игнисов, все они — лишь для тебя одного. Мне казалось, я уже неспособен на такие чувства, а погляди-ка... В общем, вот, они все твои, радуйся и сияй теперь ещё сильнее.       Коннор захватил горсть своих игнисов, потрескивающих разрядами, и молчаливо ссыпал их в хэнковскую ладонь, словно отвечая ему: а это всё — только твоё. Хэнк удержал его руку, переплёл пальцы. Они, глядя друг другу в глаза, ещё долго сидели в тишине, пока над их склонёнными головами плясали вперемешку игнисы — доказательство чувств.       ...Бессердечный Хэнк часом позже в голос хохотал с рассказов Коннора о том, как он прятал игнисы. Коннор укорял его, грозил пальцем, но всё делал лишь для вида, ведь ради такого громкого смеха и улыбчивых морщинок он был готов даже показать, как распихивал их по карманам. Только бы Хэнк продолжал улыбаться.       — Знаешь, кажется, ночью нам придётся сшить ещё несколько карманов.       — О, я понимаю, ты не хочешь, чтобы другие видели, что у меня так много твоих игнисов, — сказал Коннор ничуть не расстроенным голосом. И не отвернулся, чтобы спрятать от чужого взгляда огорчение, вовсе нет.       Хэнк пихнул его локтем.       — Дурачина, я для себя собираюсь их делать. Не хочу, чтобы все подряд тыкали в твои игнисы или, чего похуже, чтобы тебя вовсе забрали на всякие проверки.       — О, у меня ведь есть уже карманы, я могу спрятать…       — Ещё чего вздумал! — проворчал Хэнк, закрывая рукой голубой игнис. — Моё, пускай у меня и будет. Неси нитки и иголку.       Ошалевший от счастья Коннор кинулся искать коробку. Андерсон, пряча мягкую улыбку за ладонью, следил за тем, как темнота съёживается в углах дома, отступает перед ослепительным блеском множества игнисов.

***

      Что Коннор подолгу смотрит на лейтенанта Андерсона, Кларк заметил в первые же полчаса нового рабочего дня.       Смотрел Коннор не так, как это делают андроиды, прибегая к сканеру, отчего в глубоко-глубоко в зрачках у них пляшут голубые отсветы, а просто окидывал лейтенанта взглядом, как человек, пытающийся что-то найти во внешности другого, а потому постоянно возвращающийся к нему глазами. Порой Коннор глупо улыбался без видимой причины и выглядел подозрительно влюблённым. Если у кого в участке ещё оставались вопросы насчёт их отношений, сегодня они наверняка исчезнут.       Кларк задумался, как бы намекнуть Коннору о его виде, который не соответствовал серьёзной работе в департаменте полиции Детройта, и пропустил, когда к их с Тиной столам подошёл Гэвин. Кларк, заметив его, улыбнулся так же, как в тот самый первый раз, мягко и с нежностью.       — Детектив Рид, — отозвался он на сдержанный кивок.       Намётанный глаз Гэвина сразу различил перемены: андроид отозвался теплее необходимого, повернулся к нему корпусом, задержал взгляд. И всё это — для острого на язык Гэвина, задевающего придирками даже телефон.       — Кларк, — вдруг поприветствовал он андроида отдельно.       Неловкая улыбка стала шире.       — Что за чудесный день, — сказала Тина, до того сидевшая молча.       Они оба повернулись в её сторону (Гэвин — с немым неодобрением), но Тина показала им экран телефона, где был выведен прогноз погоды, и светло улыбнулась.       Кларк подтвердил:       — Действительно, чудесный.       Гэвин так и не понял, сказал ли это он простодушно, занявшись своим любимым делом — озвучиванием очевидных вещей, или же в словах его крылся тайный смысл, намекающий на что-то, и посмотрел было на него с подозрительным прищуром, но вдруг провёл рукой по лицу, как бы стирая выражение недоверия.       Нет. Кларк был не из андроидов, кто лукавит, прячась за бесстрастной маской, и за это Гэвин — сам открытый в чувствах, выражающий вслух и плохое, и хорошее — его отчасти уважал.       Кларк, смотревший на него украдкой (Гэвин, сам не зная почему, делал вид, что не замечает, поглощённый разговором с Тиной, и беззлобно ухмылялся) и зачем-то трогавший себя за ухом, вдруг скрылся под столом и оттуда сдавленно что-то пробормотал.       — Что случилось? — встревожилась Тина.       Кларк выглянул из-под стола, метнул осторожный взгляд на них, затем беспомощный — на Коннора неподалёку.       — О-о… Ничего, просто… Показалось… Неважно.       Он снова спрятался под столом, пошуршал там одеждой. Тина и Гэвин переглянулись и только потому пропустили момент, когда RK900 вылез и, бросив: «Кажется, по новому делу нам может помочь Коннор, я уточню», стремительно пошагал к нему. Кларк схватил удивлённого Коннора за руку и решительно потащил в сторону архива.       Тина внимательно посмотрела им вслед.       Ей показалось, или в кулаке Кларка сверкнуло что-то голубое?