Смертельный идеал

— Ну ты и дурак конечно… — ошарашено округлив свои узкие темные глаза до предела и вскинув брови, быстро сказал парень, выливая из потемневшего кроссовка последние капли воды в блестящее море. — Жизнь прекрасна, хер ли ты тогда в воду бросился?       Я молчал, изредка всхлипывая и вытирая нос белым махровым полотенцем, накинутым мне на спину как плед. — Я тебя спрашиваю, вообще-то, — он нахмурил брови. — Зачем в воду бросился, а? — Жить незачем, — морщась от попавшей во все дыры соленой воды, бросил я. Парень всплеснул руками, издав какое-то странное «Ха!» тоненьким, «не своим» голоском. — Странный вы люд, — начал он, бросив кроссовок рядом с собой. — Вот вы говорите: «Жить незачем, жить незачем, все плохо». А вы пытались хоть найти-то? — Что найти? — Как что? Смысл жизни, конечно же! То, для чего ты живешь. Или для кого. — А как его найти-то? — спросил я, разлепив глаза, и повернул голову к парню, рассматривая чуть-чуть грубоватый, но какой-то странно нежный профиль, с падающими на него рыжими, слегка кудрявыми волосами. — Ну… — парень задумался, вытянув пухлые розовые губки в трубочку и взглянув куда-то в сторону. — Честно, не знаю… — он опять задумался, но уже глядя на руки, теребившие завязки пояса шорт.       Я тоже молчал, давая ему время на размышление. Или боясь спугнуть. Я не знаю. Я просто почему-то хотел, чтобы он задержался еще на чуть-чуть. — Но ведь смерть — это не выход из проблем! — воскликнул он, будто проснувшись после глубокого сна. — Ну прыгнешь ты в воду: а дальше то что? Проблемы решатся только у тебя, но не у других! Ты вообще, когда прыгал в воду, думал своей тупой башкой о людях, которым ты нужен? Или серное вещество в твою башку не завезли?       Я хрипло рассмеялся. Лицо моего собеседника сначала перекосилось в хмурой гримасе, пухлые розовые губы резко сжались в тугую нить, а сам он задрожал: то ли от холода, то ли от злости. Но постепенно его лицо начало светлеть, маленькие незаметные морщины, покрывшие его лоб минуту назад, начали разглаживаться, и в следующий момент он уже сам смеялся, запустив в свои рыжие волосы одну руку, а другой держась за живот.       Я не знаю, что заставило меня и его так пробиться на смех, но про себя я тогда отметил, что у него чертовски манящая улыбка.       И вот мы замолчали. Каждый погрузился в свои мысли, и мы просто сидели на холодном пирсе, свесив ноги вниз и наслаждаясь приятно обжигающей прохладой моря. Я до сих пор не могу понять, почему он не ушел в тот момент, а просто сидел рядом, устремив свой задумчивый взгляд на горизонт. Мне казалось, что он куда-то шёл: вон, буквально в метре от меня, возле старых, утративших свою былую белизну, канатов, лежит слегка намокший от небрежно брошенной сверху одежды тёмный, с грязно-зелёными вставками, рюкзак, вытянутая серая Bluetooth-колонка, неосторожно брошенный и чудом не свалившийся в морскую пучину телефон с разбитым экраном, на котором через каждые пять минут появлялась какая-то надпись и сразу же исчезала. Уже потом я узнал, что он шёл на тренировку в другой конец города и случайно (а может, по воле судьбы) увидел, как я прыгнул в воду.       Вообще этот пирс имел дурную славу и считался местом для суицидников. Вокруг него ходили разные слухи: мол, это место проклято, ночью здесь ходят духи и страшно (прям до усрачки) воют, толкают стоящих на пирсе людей в ледяную воду и сами их топят. Поэтому пирс для жителей города сродни чумы: они от него шарахаются, идут какими-нибудь окольными путями дабы даже мимо этого злосчастного места не пройти или вовсе съезжают в другие районы, чтобы не жить в этом проклятом месте. И я был очень удивлен, когда спустя где-то пять-десять секунд я открыл глаза и увидел розоватое, темнеющее небо и яркие лучи заката вместо сине-зеленой морской пучины.       Я-то надеялся на быструю — может быть даже и красивую — кончину, но этот парень все испортил. Какой же он все-таки глупый, неравнодушный парнишка.        Я взял лезвие и присмотрелся к нему. Тусклый холодный свет ванной комнаты хищно отразился металлическим блеском. Я уже и забыл это странное чувство горечи, отчаяния, смешанное с чувством детской радости и верой в то, что через мгновение все прекратится. Я в принципе даже не подозревал, что через какой-то промежуток времени я опять буду сидеть на этом блядском кафельном полу, окружённый остроколющими предметами, и ощущать какое-то странное дежавю — ощущение, будто это когда-то со мной происходило, но я не помню когда.       Я вымученно улыбнулся. Я наконец-то вспомнил, когда я в последний раз касался лезвием кистей рук, когда в последний раз любовался выпирающими голубоватыми венами и прислушивался к пульсирующей крови. Это было примерно пять лет назад, хотя это в принципе не столь важно. Просто эти пять лет пролетели для меня так быстро, как будто я спал глубоким счастливым сном, но потом резко открыл глаза и оказался в какой-то суровой реальности, долго срывающей с меня мои «розовые сонные очки» и после окунающей меня в дерьмо по самые уши.       Тем не менее, то чувство слабости, какой-то безвыходности и отсутствия смысла жизни, которое я испытал тогда, на причале, были мне все-таки чужды. Даже если я чувствовал их когда-то в лохматом году.       Я продолжал наблюдать за своей дрожащей рукой. Она отвыкла от моих суицидальных мыслей, отчего вену туго тянуло, заставляя меня сначала морщится, но потом, привыкнув к боли, затуманенными глазами смотреть на руку и блаженно вздыхать, предвкушая момент истины. Наверное, я мазохист, и меня давно надо было отдать в психушку, которая, может быть, обеспечила мне через какое-то время хорошую жизнь без вот этих вот психических расстройств, но этого не было сделано, поэтому мне приходится прибегать к вот таким странным методам самоутешения. Или самоликвидации. Называйте, как хотите, мне в принципе уже похер.       Я снова ухмыльнулся. Я не помню, сколько раз я так безумно ухмылялся, кому или чему ухмылялся, да и в принципе зачем. Я знал, кому я мог ухмыляться, но его рядом не было.       Видимо, я уже обезумел…       …Чимин был для меня всем. Мы с ним крепко сдружились, когда сидели на том злосчастном причале и разговаривали о жизни. По правде говоря, именно он мне продлил жизнь на пять счастливых беззаботных лет. Он стал мне тем глотком свежего воздуха, которого так не хватало в моей душной жизни. Он поддерживал меня, подталкивал идти вперёд, ловил, когда я падал, и всегда был рядом. Он зацепил меня, как зацепил его какой-то странный браслет с непонятным рисунком в виде смешных мордочек собак, человеческих костей, черепов с пиратской банданой, значков сообщений и прочей дребедени, которую можно было впихнуть. Я постоянно спрашивал его, почему он выбрал именно этот браслет, ведь есть море других, странных, но не таких дурных браслетов, а он просто отвечал: «Просто понравилось, просто зацепило», — и он улыбался своей широкой улыбкой. Какой же Чимин все-таки дурной.       Он вообще не любил свою внешность. Чимин постоянно совершенствовался, изнурял себя какими-то диетами; тяжёлыми, до тёмных пятен в глазах и чуть ли не регулярных потерь сознания тренировками. Честно говоря, все вот это мне абсолютно не нравилось. Я пытался уговорить его перестать заниматься этим; говорил ему, что его тело и душа прекрасны настолько, что даже я невольно засматриваюсь на него, не говоря уже о девушках, которые приходят в танцевальный клуб, где обычно проходили тренировки Чимина. Но он просто смеялся с этого, бросал нелепую шутку про геев и снова уходил тренироваться, перед этим с щенячьими глазками умоляя меня остаться ещё «на пять минуточек» и посмотреть как он танцует. И я оставался, распластываясь на старом отсиженном кресле, ещё на полтора часа, потому что любил этого сукиного сына — Пака Чимина; любил любоваться на его мышцы, по которым медленно стекали капли пота, на его сосредоточенное лицо с поджавшими от усердия пухлыми губами и хоть уставшие, но блестящие, горящие глаза.       Чимин был красив, но умирал. Умирал с каждым упражнением, с каждым его лишним движением, которое должно было сделать его лучше, на шаг ближе к своему идеалу. К смертельному идеалу.       Пак никогда мне не рассказывал, каким он хотел стать. Я не раз затрагивал эту тему за бутылочкой соджу, но он всегда отмахивался: говорил, что мне не надо на этом зацикливаться и, отпивая из бутылки немного соджу, настолько умело менял тему и вовлекал меня в нее, что я просто забывал интересующий меня вопрос. Хитрый, хитрый Пак Чимин.       Но все-таки он не мог понять одного: человек не может быть идеальным. Для себя и некоторых других людей (например, для меня) он мог быть идеальным, но в глазах других он выглядел ничтожеством, просто потому что у них свое представление об идеале: для них неприемлемы его рыжие душистые волосы, или его накаченные руки и ноги, или его пухлые розовые губки и узкие темные глазки, или вообще то, что на его теле есть одна маленькая родинка. А он, ослепленный своей сраной целью — быть идеалом для всех — умирал, даже не задумываясь об этом и о тех людях, которым он дорог.       Пак Чимин мечтал быть подстилкой для всех.       Пак Чимин хотел всем угодить.       Пак Чимин —это ебаный эгоист, спасший меня от смерти и опять к ней подтолкнувший. Он захлебнулся своей мечтой, а я захлёбываюсь им.       И сейчас осталось совсем немного до моего конца. Уже скоро я откинусь, а пока буду продолжать наблюдать за стекающей с моей руки струйкой темно-алой крови. Мне теперь не так больно, как было когда-то. Даже не так: мне абсолютно все равно на боль, на вот эти сочащиеся кровью вены, на рядом лежащие окровавленные предметы. Мне похуй — я просто разбит.       Чимин не мечтал о смерти, а я забыл о ней на пять лет. Но в итоге она скосила нас обоих — простых парней, каждый из которых гнался за своим идеалом.