Молодые львы

В бой идут молодые львы В бой идут молодые львы Им плевать, что у богини победы нет головы Ундервуд — Молодые львы

— Давай, брат. — Волошин коротко обнял Данияра, хлопнул его по спине свободной рукой: во второй был рюкзак. Данияр повторил жест друга, кивнул ему и пошёл в зал. Тренировка закончилась полчаса назад, все уже замялись, вымылись, собрались и свалили, и ему, по-хорошему, тоже стоило бы, они тренировались последними, после них арену должны были закрывать на ночь, но в клубе и в администрации арены на задержки Данияра смотрели сквозь пальцы: в конце концов, ничего плохого он не делал. Просто тренировался. Один, в уголке, особо не мешал никому. Данияр потягал немного штангу — небольшой вес, не на массу работал, на выносливость, — покачал пресс, потянул спину. Быстро ополоснулся в душе, собрался, завязал в хвост длинные, ниже плеч тёмные волосы, нацепил наушники и вышел в осеннюю раннюю ночь. Температура на улице опустилась до плюс пяти, ветер с залива был порывистый и холодный, швырял в лицо мелкую противную морось. Неудивительно, что на стоянке возле арены не было ни души — да что там, всюду, куда ни глянь, никто не курил под фонарём, не парковал машину, не торопился домой. Все были уже дома, один только Данияр, как обычно, задерживался. Подряд два фонаря на парковке не горели, на входе в слепое пятно Данияр полез за телефоном, чтобы включить фонарик. Телефон полетел на землю первым, когда удар клюшки пришёлся сверху на предплечье, второй подсёк его под колени, и Данияр полетел вслед за телефоном на асфальт, стесал нос в кровь. Слишком быстро, он даже вскрикнуть не успел — как третий обрушился сзади на спину, сильный, уверенный. Тут Данияр закричал, но его быстро заткнули, схватив за хвост и с силой приложив о землю носом. Нос хрустнул, как ветка под шквалистым ветром, Данияр подавился воздухом, нападавший повторил ещё раз. На этот раз встреча с асфальтом пришлась уже по сломанному, Данияр не закричал даже, взвыл болезненно, слёзы бежали сами. Его схватили за куртку и перевернули на спину. Он силился рассмотреть нападавшего — нападавших, явно больше одного, но не мог даже понять, сколько их. Один из них встал над ним, наклонился, сжимая оружие в руках. Следующий удар — черенком клюшки, самым остриём — пришёлся прицельно в челюсть, голову Данияра мотнуло, застучали по асфальту выбитые зубы, ещё пара, явно сломанных, осталась во рту — но повторный удар это исправил. Его не собирались грабить. Его собирались убивать. В центре Питера, в ста метрах от оживлённой улицы... на пустой парковке, где никто не слышал, в полной темноте, поздно вечером, промозглым октябрём. Помощи ждать было неоткуда. Данияр ударил наотмашь, вслепую — получил по рукам, в следующую секунду руки перехватили, прижали к земле. Клюшка свистнула о воздух, как хлыст, острый плоский крюк раздробил пальцы на правой. Ещё две клюшки врезались в рёбра, как хрустели они, Данияр уже не слышал. Удары продолжались ещё некоторое время, но звучали всё глуше — как по мешку с песком. В какой-то момент они прекратились, слышно было только тяжёлое дыхание трёх человек, почти синхронное. — Ну, чё он? — прошептал один из нападавших. Второй присел рядом с головой Данияра, пригнулся, почти приложил ухо к сломанному носу. Выждал. — Не дышит. — Пульс надо проверить. Тот же нападавший пощупал сначала одно запястье, потом другое. Дёрнул молнию на куртке, забрался внутрь, приложил руку к груди слева. — Глухо. — Подождём пару минут, вдруг очнётся? — подал голос третий. Первый, подумав, согласился: — Только по сторонам смотрите, если увидите кого — уёбываем. Но никого не было. Они выждали и две минуты, и пять, напряжение нарастало — но Данияр не подавал признаков жизни, а вокруг так и не было ни души, и в какой-то момент первый скомандовал негромко: — Всё, шуруем. — А клюшки куда? — спросил третий. — Тут брось, — огрызнулся второй, — на ней же отпечатков нет. — Она в крови, небось. — Ну сейчас отойдём в сторонку, вытрем — да по домам. Пока метро не закрылось. — Прям так, с клюшками? — Не, ну а может, мы хоккеисты. С тренировки едем. Это ж Питер, тут каждый третий — хоккеист. Звонок застал следователя Швецову по дороге на работу. Выслушав сообщение Кораблёва, она вздохнула, переспросила адрес и повернула на ближайшем перекрёстке в другую сторону: смысла заезжать в офис и тратить на это время не было. На парковке Дворца спорта Юбилейный — вопиющая наглость, если так подумать, самый центр Петербурга, как можно было убить здесь человека так, чтобы никто ничего не заметил? — уже было людно. Стояла машина Кораблёва, хозяин стоял, опершись на капот, и говорил с кем-то — видимо, с обнаружившим тело. Мужчина лет шестидесяти или чуть старше, невысокий, худой, полностью седой, в не по размеру большой тёмно-синей форменной куртке рассказывал что-то, скупо жестикулируя. Стояли постовые в форме, следили за периметром. Панов колдовал над телом. Маша подошла ближе. — Здравствуй, душа моя, — поприветствовал её Панов, ещё даже не видя, только услышав шаги. — Посмотри, что творится. Маша уже видела, что творится: опознавать труп будет затруднительно. Нижняя половина лица представляла собой кашу, нос — явно сломанный — опух, изменив черты лица, кожа стёсана. Панов приподнял правую руку трупа, указал взглядом на кисть: — В клочья. Выше локтя тоже перелом. — Ноги? — осведомилась Маша. Панов развёл руками: — Пока не смотрел, но, думаю, вряд ли. Там косточки покрепче. А вот рёбра переломаны. Били в основном по корпусу и по лицу, думаю, ещё в живот, это я тебе уже в морге скажу, его раздеть надо будет. И вскрыть. — Причина?.. — Ставлю на внутреннее кровотечение, — ответил Панов быстрее, чем Маша договорила. — Селезёнка лопнула, печень туда же. Возможно, пневмоторакс. Могли, конечно, и по голове тюкнуть — но что-то мне подсказывает, что так легко он не отделался. Точнее после вскрытия, сама знаешь. Дождавшись, пока Панов закончит, Машу под локоть аккуратно отвёл в сторону Кораблёв, заговорил, не дожидаясь, пока Маша спросит: — Ограбление исключено. Телефон валялся в метре, экран разбит, но — шестой айфон, починить и продать можно было запросто. В ухе серьга, похоже на бриллиант, даже если и стекло — логичней было вытащить и проверить в ломбарде. Кошелёк, наушники тоже дорогие — всё на месте. — Если только у него не было при себе чего-то более ценного, — заметила Маша. Кораблёв покивал задумчиво, потом покачал головой: — Вряд ли. Зачем тогда столько усилий лишних? Дали бы по голове кирпичом, он очухаться бы не успел, а они уже взяли всё и след простыл. Маша посмотрела на труп ещё раз. Да, Лёня был прав: парня убили, потому что хотели убить. Ненависть или месть, не иначе. — Документы не нашли? — Только подорожник и ключи, думаю, от квартиры. А, и магнитную карточку. Уже проверили, это пропуск на арену — но они не именные, на предъявителя. — Ну хоть что-то. Значит, либо работник, либо посетитель. — Постоянный, — подсказал Кораблёв. Маша кивнула. — Нашедший его не знал? — Это дворник, они здесь по договору работают, не от арены, меняются каждую неделю. — Но можно начать с арены, наверняка его кто-то узнает. Списки посетителей, я не знаю, камеры. Камеры есть? — Есть. — Когда Курочкин подъедет, отправь его смотреть записи. Сам поговори с руководством арены, подними списки тех, кто у них работал и занимался вчера. А мы с Пановым — в морг. Опознание обещало стать полегче: на голом парне обнаружилось несколько татуировок. Одна совсем свежая: широкий чёрный браслет посередине правого предплечья с белым львом на внутренней стороне руки. Кожа вокруг была воспалённая, кое-где краска не прижилась. Панов тем временем колдовал над следами побоев, пока не вскрывал. Били жестоко, с приложением немалой силы: как минимум на рёбрах кожа лопнула, обнажая мышцы и кое-где кость. Маша смотрела на рану и на длинную тонкую полосу успевшего налиться синяка на бледной коже. — Чем его, можешь сказать? — попросила она. Панов пинцетом подцепил что-то совсем не видимое глазу со скулы, положил это что-то на стекло, поднял на Машу глаза: — Пока не скажу точно. Но это не монтировка и не что-то металлическое. Удар шёл длинным и не очень тяжёлым предметом, вот всей длиной. А то, что я сейчас снял, похоже на стекло или, знаешь, лак, которым дерево покрывают. Это Жирову, пусть проверяет. — Бита? — предположила Маша. — Нет, скорее, знаешь... — Панов задумался. — Слушай, а в Юбилейном же в хоккей играют? — Вроде, — пожала плечами Маша. Кораблёв ещё не звонил, так что неизвестно было, играют ли там в хоккей. Маша спортом интересовалась постольку-поскольку, знала только, что в городе есть Зенит, а всё остальное было для неё тёмным лесом. Может, и играют. Панов ткнул пинцетом в её сторону: — Вот на клюшку похоже. Она средней тяжести, длинная, у ручки грани острые, не круглая, как бита. А вот тут, — он показал на развороченную челюсть, — могли острым концом ткнуть. — В Юбилейном тренируется и играет несколько хоккейных команд, — первым делом сообщил Кораблёв. — Вчера последняя тренировка была у команды СКА-Серебряные львы, нужный нам парень нашёлся на записях камер как раз после их тренировки. Уходил последним, все остальные вышли задолго до него, что на арене делал — непонятно. Уже нашли контакты тренера, позвонили, он едет. — Как приедет, везите его сюда, может, сумеет опознать, — попросила Маша. — Так точно, — взял под козырёк Кораблёв и отключился. Тренер Серебряных львов оказался полноватым мужчиной лет пятидесяти, абсолютно лысым, в спортивной куртке и потёртых блёклых джинсах. На лице у него было написано недоумение, хотя, по идее, по дороге ему должны были всё объяснить. Маша кивнула ему на дверь прозекторской, Панов, выходя, не стал закрывать дверь. Маша вошла первой, тренер поспешил за ней. Когда Панов снял простыню, тренер передёрнулся. Смотрел на труп своего подопечного он не больше секунды, но, отвернувшись, уверенно сказал: — Это Даня. Нападающий наш. — Вы не посмотрели даже. — У него волосы длинные и серьга, — пояснил тренер. — У нас такой один только. Татуировки ещё. Лев на руке, абракадабра на плече, сзади, на лопатке — гора какая-то. Панов открыл для обзора только голову, и ни плеча, ни руки, ни тем более лопатки тренер видеть не мог, но описал ровно то, что Маша видела при осмотре. Ошибки не было. — Пойдёмте, — она указала рукой на кабинет. — Нужно полное имя и, если помните, дату рождения. — Девяносто шестой год, точней не скажу, — предупредил тренер. Маша кивнула. — Вас как зовут? — Даниил Евгеньевич. — Ваш тёзка? — машинально спросила Маша. Даниил Евгеньевич покачал головой, садясь напротив неё к столу Панова. Маша взяла ручку, готовая записывать. — Его Данияр зовут. Гатиятуллин Данияр Наильевич, год рождения девяносто шестой. У меня есть контакты всех родителей, сами пронимаете, он совершеннолетний, конечно, но команда молодёжная, я со школы их тренирую, номера со старых времён остались... Им же сообщить нужно будет? — В глазах Даниила Евгеньевича была такая тоска, что Маше стало его жалко. Ну да, это дело тяжёлое. Она успокоила его: — Мы сами всё сделаем. Дайте номер только. Жили Гатиятуллины хорошо. Клубный дом, охраняемая парковка, во двор можно было попасть только с ключом или по звонку в квартиру. Мать, едва услышав новость, заплакала и ушла вглубь квартиры, отец — высокий мужчина лет сорока-сорока пяти, худой, по виду похожий на татарина, скупым жестом пригласил Машу в гостиную. Она присела на кожаный светлый диван, достала планшет с бумагой. — Он спорт очень любил, — задумчиво сказал отец. — После тренировок всегда задерживался, хотел повыше пробиться. — Шансы были? — отец покачал головой: — Он поздно начал, почти в десять. В хоккей обычно лет в пять-шесть отдают детей, Даня в этом возрасте не интересовался, но в шесть лет мы отвели в секцию Дамира — и старший тоже захотел. Наверное, недополучил чего-то базового. Сила была, скорость тоже, но не хватало... видения площадки, что ли. Это только кажется, что хоккей — «бей-беги», на самом деле это такие шахматы на скорость, никакой физикой интеллект не компенсировать. Но он очень хотел играть — и мы не протестовали. — А Дамир — это?.. — Данин младший брат. Ему шестнадцать сейчас. Тоже играет, в команде получше. Весной получил вызов в сборную, ездил на чемпионат мира. — Данияр завидовал? — Завидовал. Ревновал очень. И Дамира к хоккею, и, соответственно, нас к Дамиру. Но мы старались вести себя так, чтобы у него не было для этого оснований. — Наиль... — Ренатович, — подсказал отец. Маша кивнула, записала. — Наиль Ренатович, у Данияра были враги? — Вы думаете, это не случайность? — Скажем так: это не похоже на ограбление. Телефон, деньги — всё на месте. И характер полученных травм... указывает на то, что это скорее что-то личное. Кто мог его так ненавидеть? Наиль Ренатович задумался на пару секунд. Потом покачал головой обескураженно: — Я не знаю. Я правда не знаю. Даня был скрытным, мало что нам рассказывал. — У него были друзья? — Да, Серёжа... Сергей Волошин, его отец — один из наших крупных партнёров, они с Даней играли в одной команде. — А школа, институт? Он учился? — Да, в Герцена. Но из группы... нет, никого. Знаете, я думаю, ему могли завидовать. Всё-таки мы не самая бедная семья. Знаете, всё это: вещи, техника. Даня ни в чём не нуждался, мы давали ему деньги на его траты, плюс в клубе платили зарплату. Не очень большую, конечно, но для молодого парня, которому двадцати нет... Думаете, это мог сделать кто-то из его однокурсников? — В том числе. У вас есть какие-то контакты? Нам нужно будет опросить его знакомых. И да: если вы не против, нам нужно изучить его компьютер. А если против, то мы придём с ордером. Но этого не потребовалось: Наиль Ренатович с готовностью кивнул: — У него был личный ноутбук, новый, года не прошло, как купили. Сейчас принесу. Только он под паролем. — У нас есть специалисты, — заверила Маша. Пока Жиров бился над ноутбуком, Маша с Кораблёвым и Курочкиным втроём отправились в ВУЗ. Картина была неутешительная. Хотя Наиль Ренатович говорил о том, что да, кое-кто может завидовать его сыну, на самом деле ситуация была куда серьёзней: на деле Данияра Гатиятуллина не любил никто. Просто никто: он явно был тяжёлым в общении человеком, на всё имел свою точку зрения, не стеснялся её высказывать, иногда жёстко, иногда даже там, где его мнения никто не просил. Маше показалось, что, услышав о его смерти, однокурсницы, конечно, сперва ужаснулись — но по факту испытали облегчение. Преподаватели как один говорили о том, что Гатиятуллин хамил, срывал занятия и вообще о понятиях приличия просто не слышал. Однокурсники выражались ещё жёстче. Список тех, кто теоретически мог бы это сделать, ширился с каждым опрошенным в арифметической прогрессии. Один, Иван Донсков — Маша дополнительно обвела его имя в своих записях ручкой — посетовал, что не успел сделать это сам. Было видно, что нет, это не он, он бы не решился на самом деле — но очень уж показательна была такая реакция. — А в хоккей он играл только потому что его батя за это башлял, — отдельно заметил Донсков, уже уходя. — Это все знают. — В каком плане? — уточнила Маша. Донсков пожал плечами: — Ну в каком. Папа спонсирует клуб — сынуля играет в команде и получает возможность этим понтоваться. И дружбан его такой же. — Дружбан — это... — Маша сверилась с записями, — Сергей Волошин? — Он самый, — подтвердил Донсков. — Я могу идти уже? У меня семинар начинается, я к нему готовился так-то. — Да, конечно. Кораблёв, перехватив её взгляд, с сомнением покачал головой. Маша кивнула. Прорабатывать всех — им не хватит никакого рабочего времени, это дело они будут тянуть до весны. А она, конечно, не гналась за показателями, как Филонов или Буевич, но понимала, что делать этого никак нельзя, от неё ждут раскрытия — и раскрытия в ближайшее время. — В Юбилейный? — спросила она полицейских. — МарьСергевна, может, завтра? — вздохнул Курочкин. — Время уже позднее, а в команде человек двадцать, до скольки мы там будем сидеть, до двух? — Тоже верно, — согласилась она. Время, время, где взять время. После тренировки в раздевалке было тихо. Тренироваться-то настроения не было, но через два дня в календаре стояла игра, и, что бы ни случилось, они должны были выйти на лёд. Профессионализм, все дела. Тренер тихо давал привычные задания, львы тихо их выполняли. Под конец устроили двусторонку на полчаса, даже разошлись немного — но, стоило вернуться со льда, давящее чувство усилилось. Даже Петров, капитан и обычный заводила, не находил слов, чтобы расшевелить одноклубников. Выйдя из душа, тишину вдруг нарушил Волошин — хотя, казалось бы, Данияр был его лучшим другом, и от него ждали особенно подавленного состояния: — Знаете, кого сегодня у арены видел? Аську, шлюху эту. Какого хера она тут ошивается, никто не знает? — Она не шлюха, — негромко заметил второй вратарь, Тёма Баклан. Волошин неприятно усмехнулся: — Ну да, ты-то лучше всех знаешь. Поднимите руки те, кто тут Аську ебал? Рук, разумеется, не было, но Волошина это не остановило. Он подошёл к Тёме, наклонился к нему, сидящему в своём углу на скамейке: — А я тебе и так скажу, что полкоманды она точно обслужила. Шмара хоккейная. А ты поосторожней с ней, у неё, конечно, сиськи, жопа, губёшки чисто под хуй заточены — но она ж спит и видит, как хоккеиста окрутить и замуж выскочить. Только таким, как она, не светит. Тёма промолчал, отвёл глаза, начал заниматься экипировкой: вратарская была куда больше и сложнее полевой, её следовало нормально упаковать, чтобы не мешалась, а это занимало время. Волошин усмехнулся, поняв, что ответа не последует, вернулся к себе — переодеваться. Машина не завелась ни с первого, ни с третьего раза. Волошин с сомнением посмотрел на телефон, думая, вызывать мастера или нет, решил, что справится сам. Выбрался наружу, открыл капот, заглянул. Понимал он в этом слабо, но что он, не мужик? Нужно хотя бы понять, едет он сегодня домой на своей малышке или берёт такси, а уже завтра приезжает с мастером и чинит. Оставлять малышку, подаренную отцом на двадцатилетие, возле арены очень не хотелось. Сзади раздались шаги, и, прежде чем Волошин успел развернуться, его взяли за капюшон толстовки и с силой сунули мордой в двигатель. — Эй, ты че... Удар черенком клюшки пришёлся в основание черепа, ткнули с силой и будто бы со знанием дела. Волошин обмяк. В четыре руки его стащили на асфальт, перевернули на спину, наотмашь ударили по лицу — снова полетели зубы. Только на этот раз никто не кричал. — Что-то он тихий, — заметил один из напавших. Второй фыркнул, чётко копируя интонации самого Волошина: — Ну хоть раз в жизни он не пиздит. Били сильно, чётко. Раздробили обе кисти, ногой раздавили колено — чашечка жалобно хрустнула под натиском, колено вывернулось в неестественную сторону. — Мениск порвал небось, — равнодушно заметил первый. — Это ж он теперь сколько играть не сможет? — делано ужаснулся второй и, размахнувшись, обрушил клюшку всё на то же колено, ещё и ещё раз. Третий молча крушил рёбра. Модная светло-серая толстовка пропиталась кровью. Третий перехватил клюшку черенком вниз и с яростью ткнул в пах. — Ауч! — не выдержал второй. Первый рассмеялся и добавил. — Что, бык-осеменитель, — спросил он у уже явно мёртвого Волошина, — как теперь ебаться собираешься? — А член, типа, можно сломать? — поинтересовался второй. Первый со знанием дела кивнул: — Ага, погугли. Можно даже с тёлкой умудриться. А тут его не просто сломали, его, мне кажется, оторвали нахуй. — Проверять будем? Первый, оставив вопрос без ответа, расстегнул на Волошине джинсы, дёрнул их вниз, те съехали вместе с трусами. — А нечего потому что в таких пидорских штанах ходить. Член был тёмный, почти багровый — оттенков на тёмной стоянке видно не было, но он очевидно отличался по цвету от бледной волошинской кожи. Третий ударил в пах ещё раз, второй наморщил лоб: — Слушай, это нездорово как-то... — А то, что они сделали — здорово? — впервые за всё время третий подал голос. Второй поднял руки в примирительном жесте. — Твоя правда. — Ещё одну штуку сделать хочу... помогите перевернуть? Они пожали плечами и в одно движение перекинули Волошина лицом вниз. Третий перехватил клюшку поудобнее и пропихнул конец черенка в анус. — Фу, бля, — прокомментировал первый. Второй добавил: — Клюшку потом отмыть не забудь. С дезинфектором. А то говном вонять будет. — Собачьим, — кивнул первый. Третий закончил, вытащил клюшку, хотел было сплюнуть в сторону — но передумал. — Идём? — Что, даже проверять не будем? — А тут, по-моему, всё ясно. Мне кажется, он ещё от первого удара скопытился. — Жаль. Я надеялся, он помучается. Утро началось, понятное дело, с неприятных новостей. Снова Юбилейный, снова труп хоккеиста, снова опрашивать знакомых, сообщать родителям... Когда Маша приехала на место, Панов уже был там. Над вторым трупом поиздевались сильней, чем над первым, но Панов, увидев Машин взгляд, поспешил заверить: — Большинство ран — посмертные. Парню повезло, если можно так сказать. — Ну да, — невесело усмехнулась Маша. Панов развёл руками — ну, мол, как есть: — При жизни ему только нос сломали и по голове стукнули, причина смерти — закрытая черепно-мозговая травма. — А потом они не остановились и продолжили? — Я думаю, они не сразу поняли, что он мёртв. — Или поняли, но решили, что так просто он не отделается. Господи, какими же зверями нужно быть... — Мне кажется, они не очень здоровые. Ну, психически. Как минимум, один из них. Так что копай в эту сторону, — завершил Панов разговор и вернулся к работе. Маша отловила скучающего Кораблёва: — Опять Серебряные львы? — Да похоже... — протянул Кораблёв. Маша упорствовала: — Похоже или ты уже поднял списки? Личность кто будет устанавливать? — Ну, допустим, личность мы уже установили, — поспешил заверить подошедший Курочкин. — Убитый был найден у машины с открытым капотом, мы предположили, что машина его, раз он с ней возился, а если есть машина, должны быть права. Волошин Сергей Игоревич, девяносто пятого года рождения. — Волошин, Волошин... да, это Серебряные львы. — Лучший друг убитого вчера Гатиятуллина? — Маша кивнула. — У меня ровно один вопрос, — встрял Кораблёв, Маша посмотрела на него с интересом. — У нас серия вырисовывается или этим двоим просто мстили за что-то? — Почему думаешь, что мстили? — недопонял Курочкин. Кораблёв пояснил: — Потому что просто так никто не будет засовывать трупу в жопу клюшку. — А ему, что?.. — начала Маша, не смогла озвучить, показала жестами. Кораблёв пожал плечами: — Панов нашёл царапины, сказал, что что-то крупное пытались пропихнуть. Зная, чем их убивали, логично предположить, что та самая клюшка это и была. Ну или это просто маньяки, но маньяки же вроде группами не ходят? Нападавших было как минимум двое. Двое высоких, физически сильных мужчин. Насколько взрослыми могут быть эти мужчины? Может им быть, скажем, двадцать лет? А восемнадцать, семнадцать? — Федя, — озвучила свои мысли Маша. — Номер тренера у тебя остался? — Курочкин кивнул. — Звони, пусть едет сразу в морг. А потом собирает нам команду, будем разговаривать. Маша решительно ничего не понимала. Вчера она опрашивала однокурсников Гатиятуллина, и все они, как один, говорили о том, что с Данияром никто не общался, себе дороже, раздражительный, склочный, Волошина поминали тоже не в самом положительном ключе — а Серебряные львы будто сговорились: «Неплохие парни», «Мы особо не общались, но ничего такого», «Да вообще нормальные, это ебанутый какой-то делает, думаете, он всю команду может, ну, вот так?», «Классные, мы с ними, помню, в отпуске тусили вместе, вообще никаких проблем». Маша подумала уже, что она сходит с ума, но последний, с кем нужно было поговорить, основной вратарь Серебряных львов Антон Пахомов помялся, а потом признался: — Их мало кто любил. Ну, так, по-чесноку если. Это было больше похоже на правду, Маша напряглась, перехватила ручку, готовая записывать. Пахомов продолжал: — Знаете, хоккей — дорогой спорт. Комплект вратарской формы дешевле полтинника найти — очень трудно. — Это ты к чему? — К тому, что в команде бедных ребят нет. Ну, в смысле, совсем бедных. За нас всех так или иначе родители в своё время хорошо заплатили. Но Серёга с Даней — они другого уровня... были. Серёге на день рождения тачку подарили, такая из салона стоит ляма полтора, не меньше. При бабле всегда. С айфонами — не пятыми, как у меня, у них новые появились до того, как в России вообще продажи начались. В штатах брали. В общей конфе в телеге вечно транслитом писали. — А что в этом такого? — Да ничего особенного. Только то, что русскую клавиатуру на айфон поставить — как два пальца об асфальт, но им же надо было показать, что они их не здесь купили. — То есть, они не стеснялись демонстрировать разницу в доходах? — Пахомов кивнул: — Я бы сказал, они её старательно в нос нам пихали. Как и то, что из команды бы их не попёрли, как бы они ни косячили. Маша припомнила вчерашние показания Донскова, решила уточнить: — Их отцы платили за это? — Напрямую — вряд ли. Не знаю. Но их компании у нас на сайте в числе спонсоров прописаны. — У кого-то в команде была... — Маша осторожно подбирала слова, чтобы не спугнуть разоткровенничавшегося вратаря: — Особая неприязнь к Сергею и Данияру? Пахомов равнодушно пожал плечами: — Особой — нет. Их ненавидели все одинаково. Вполне возможно, кто-то радуется даже. Вполне возможно, кто-то из них это и сделал. Стало понятней, почему все до него пели убитым серенады: никто не хотел становиться крайним и попадать под подозрение, выгораживали себя и соседа, понимали, что к ним будет особо пристальное внимание. Маша задала последний вопрос: — А ты? — Пахомов усмехнулся без особых эмоций, из вежливости: — А что я? Позиции у нас с ними разные, конкуренции никакой, есть они, нет их, моё дело — шайбы ловить. После разговора с командой Маша пошла в тренерскую — в основном, чтобы задать один-единственный вопрос, который так мучал её после разговоров с Донсковым и Пахомовым. Даниил Евгеньевич прикрыл за ней дверь, предложил чаю. Маша отказалась. Села на низкий диван сбоку от тренерского стола, Даниил Евгеньевич опустился на своё место. — Скажите, — начала Маша, — Волошин и Гатиятуллин были... хорошими игроками? Если Даниил Евгеньевич и удивился, то не подал виду, ответил ровно и честно: — Нет. — Тогда почему они были в команде? Он усмехнулся: — Кто-то из ребят вам растрепал, да? — Интересные у вас формулировки, Даниил Евгеньевич. А они должны были молчать? — Очевидно — потому что за них платили. С прошлого сезона, когда СКА забрал нас в систему, нам стало попроще жить, но до того нужно было как-то оплачивать аренду льда — и для игр, и для тренировок, — сборы хотя бы в Ленинградской области, форму... знаете, как часто рвётся хоккейная форма? А знаете, сколько стоит одна сетка? А нам их нужно минимум шестьдесят. Плюс пришить на каждую номер и фамилию — это отдельные деньги. Немалые, честно скажем. — И за это всё платили отцы Волошина и Гатиятуллина? — Не только они. У нас были сторонние спонсоры. Но им было нетрудно перевести на счёт клуба определённую сумму, а нам было нетрудно подержать в команде двух игроков, тем более что по возрасту они вполне проходили. Да и худшими, если уж честно, не были. Данияр старался соответствовать, оставался после тренировок вечерами, у Серёжи было хорошее видение льда... Но будущего в хоккее у них не было что так, что так. — Почему вы так думаете? — Мария Сергеевна... правильно, да? — Маша кивнула. — Мария Сергеевна, вы представляете себе, как работает хоккей? — Нет, — честно призналась Маша. — В системе СКА — это почти весь питерский хоккей на сегодняшний день, независимых школ и клубов очень мало — четыре клуба, не считая старшей команды. Это СКА-Нева, играющий в Высшей лиге, СКА-1946, СКА-Варяги и мы, СКА-Серебряные львы, играющие в Молодёжной. В Молодёжной проще — но есть ограничение по возрасту. Волошин играл у нас последний сезон, Гатиятуллин — предпоследний. У них не было предложений из других клубов, их не брали в СКА-1946 — а это основная молодёжная команда, кто бы что ни говорил. Владельцы клуба очень любят кубки, а выиграть Харламова проще, если собрать всю сильную молодёжь в одном приоритетном, а не раскидывать по трём равнозначным. После двадцати у игроков из Молодёжной лиги, если они остаются в системе, два варианта: они попадают напрямую в основу, это автоматом означает большие деньги, признание, шанс заявить о себе — или они едут в Высшую лигу. Играть с командами из Орска, Воронежа и Альметьевска. Без гарантии однажды пробиться выше. Если они не остаются в системе, варианты становятся более неприглядными. А теперь подумайте и скажите — вы же уже поняли, что за люди были Серёжа и Данияр: они оставили бы Петербург ради хоккея или хоккей ради Петербурга? — То есть, для них это было... как хобби? — Да, наверное, это лучшее определение. Думаете, их могли бы убить за это? Маша потёрла глаза. Покачала головой: — Уровень ненависти другой. Даниил Евгеньевич только вздохнул. — У нас игра послезавтра. Как на неё выходить? Не отвечайте, это риторический вопрос. Выйдем и сыграем, конечно. Мысли только не о том совсем — и у меня, и у ребят. У Волошина, как и у Гатиятуллина, оказался макбук — даже модель та же, ну, внешне, по крайней мере. Жиров справился с паролем на первом — и уже со знанием дела справился с паролем на втором. Из аккаунтов в соцсетях оба, разумеется, не выходили — и Маша посадила с Жировым Курочкина — изучать их переписки. А сама взяла Кораблёва и поехала к Волошину в ВУЗ. Если до этого Маше казалось, что Данияр Гатиятуллин был не самым приятным парнем, то от показаний однокурсников Волошина у неё создалось впечатление, что Гатиятуллин был ещё довольно компанейским и весёлым парнем. Волошина же очень хорошо описывало так часто звучавшее слово «мразь». Это было невозможно: в списки подозреваемых можно было заносить автоматом всю команду — почти тридцать человек, оба комплекта однокурсников — ещё пятьдесят, а ведь помимо этого наверняка были другие — знакомые из сети, друзья со школы... Такое с Машей честно было впервые — чтобы убитых ненавидели скопом все. В какой-то момент в кабинет, где вела опросы Маша, заглянул Кораблёв. За его плечом стояла коротко стриженая невысокая брюнетка. — МарьСергевна, можно? У... Алины здесь интересное кое-что есть. — Да, конечно. Алина, не дожидаясь отдельного предложения, быстрым шагом вошла в кабинет, села напротив Маши, закинула ногу на ногу, сцепила в замок сложенные на колене руки. — Имя, фамилия? — начала было Маша, но Алина тряхнула головой, как отмахиваясь: — Товарищ майор мои данные уже записал. — Кораблёв за её спиной кивнул Маше, показывая руками, что всё под контролем. Маша перевела взгляд обратно на Алину и превратилась в слух. — Даню я не знала особо, он на другом факультете учился, а Волошин постоянно рядом ошивался. Мразь редкостная. — Чуть ближе к сути, — подсказал Кораблёв. Алина кивнула: — Так вот, в основном страдали девчонки. Пока мы ещё его не знали особо, он разводил кое-кого на вирт, а потом сбрасывал переписки в общую группу. Мог щёлкнуть кого-нибудь со спины, если, скажем, ему жопа в шортах не понравилась или там платье обтягивающее — это шло уже в городские паблики, мы потом по репостам вычисляли, куда он кого оттащил. Он красивый был, интересный — если близко не подходить. Девчонки западали — а он и пользовался. Считал их кусками мяса с дырками — не моя цитата, его, он в общей переписке себе позволял подобное, ребята ему намекали, что неплохо было бы перестать — но ему же слова не скажи. Мог в драку полезть, мог папашей пригрозить. Мажор охуевший. — Ну, это всё... — Недавно они изнасиловали девушку. Вдвоём, Данияр и Волошин. — Откуда такая информация? — Так они сами видео на страницу выложили. Посмотрите у Волошина, прямо на стене — немного вниз промотать только. Там лиц не видно, они умные, прятали — но Волошина мы по голосу опознали, а у Данияра татухи приметные. А вот девушку во всей красе видно. — Девушку... — повторила за Алиной Маша. — Вы её не узнали? Алина покачала головой. Из университета поехали сразу к Жирову. Митя встретил их, закивал в ответ на вопрос о видео, наклонился к ноутбуку, пощёлкал клавишами, развернул его экраном к ним. Девушку и правда было хорошо видно: красивая, хорошо накрашенная, с длинными светлыми волосами. Не очень тоненькая: под обтягивающим бархатистым платьем угадывалась спортивная фигура. Девушка явно была пьяна: это читалось в её неуверенных движениях, плывущей улыбке, замедленной реакции. Кто-то — судя по всему, Волошин — поставил телефон на полку или стол, прислонил к стене, посмотрел сверху, что будет видно в кадре. Явно старался, чтобы его лица было не видно. Вышел в кадр и на ходу начал раздеваться. Девушка пьяно смеялась, пыталась танцевать под доносящуюся из-за пределов комнаты музыку. Второй парень — Данияр, татуировки льва на руке ещё не было, но, когда он стянул майку, стало очевидно, что это он — раздевал её. Сначала она подыгрывала, ей явно нравилось, она тёрлась задницей о пах Данияра, лезла целоваться к Волошину. Но Волошин лениво оттолкнул её, схватив за лицо — и настроения изменились. Девушка попыталась выбраться из кольца рук, найти платье, уйти — ей не дали. — Да ладно, ты же хочешь, хуле ломаешься? — Волошин звучал глумливо, а сам голос был выше, чем Маша представляла. Выше и резче. Данияр вторил ему глухим баритоном: — Настюша просто не поняла, от чего отказывается. — Не... не называй меня Настюшей, — скривилась девушка. — Могу шлюхой дешёвой назвать, так тебе больше понравится? — Данияр схватил её за волосы, с силой оттянул голову назад, девушка застонала. Маша скривилась и перемотала немного вперёд — а потом и вовсе взялась смотреть на удвоенной скорости: так не было слышно голосов, а ещё картинка не проникала в мозг напрямую. В четыре руки девушку раздели, сами раздеваться не стали, только расстегнули штаны и вытащили члены — уже стоящие. Ну да, в двадцать лет много не надо, чтобы возбудиться. Толкнули девушку — Настю, как Маша поняла. Настя упала на колени. По очереди притягивали её за волосы к членам, Настя не сопротивлялась особо, но явно не старалась — Волошин заставил её запрокинуть голову и отвесил пощёчину. Поставили на четвереньки на диван. Данияр наклонился к её уху — стратегически верно закрыл лицо от камеры длинными волосами, — что-то сказал. Маша отмотала на несколько секунд назад, снизила скорость — но тихий шёпот всё равно было не разобрать. Однако Настя поняла, что он хотел до неё донести, согласно закивала. Данияр ткнул членом ей в губы, Настя открыла рот — и в этот раз прошлых ошибок больше не допускала. Волошин пристроился сзади. За бёдра с силой натягивал Настю на себя, время от времени с силой шлёпал по ягодицам, хватал за волосы — на этой почве повздорил с Данияром, которому такая самодеятельность явно мешала. Поменялись местами. Кончили Насте на лицо и грудь. После, даже не застегнув штаны, Волошин подошёл к камере ближе. Маша замедлила видео. — ...хоккейной блядью, — закончил Волошин. Маша отмотала на две секунды назад, отвела взгляд, чтобы не смотреть лишний раз на опадающий член. — Так будет с каждой хоккейной блядью. — Ну что, у нас есть мотив? — уточнил Курочкин, всё это время сидевший рядом. Подумав, Маша кивнула. Не очень уверенно, но да, мотив у них действительно появился. Вряд ли девушка нападала на насильников сама — но никто не мешал ей попросить друзей, правда? Осталось установить её личность. — Она в друзьях у кого-то из них может быть, — сказал Курочкин, когда Маша озвучила фронт работ. Маша с интересом посмотрела на экран: у Данияра друзей было около шестисот, у Волошина — две с половиной тысячи. — Нет, ну есть же фильтры по городу, возрасту... имя её у нас, опять же, есть... — Вот и займись, — подытожила Маша, похлопала его по плечу, кивнула Жирову и поехала к Ковину с докладом. — Ну что, МарьСергевна, как продвигаются убийства хоккеистов? — Ковин смотрел с интересом. Переживал за каждое дело, которое они расследовали — потому и в больницу с сердцем отправлялся регулярно. Маша собралась с мыслями: фактов было немного, домыслы озвучивать не хотелось, Ковину нужно было реальное положение вещей. — Впервые сталкиваюсь с убитыми, у которых было столько врагов, — призналась она в итоге. Ковин нахмурился. — Самая вероятная версия на данный момент — что это как-то связано с изнасилованием. — Там ещё и изнасилование? — Волошин и Гатиятуллин несколько недель назад изнасиловали девушку, сняли это на видео и выложили в интернет. Учитывая посмертные повреждения трупа Волошина — вырисовывается прямая связь. — Это что же, их девушка убила? — Вряд ли. Но мы ищем её и тех, кого она могла попросить об услуге. — Проверьте заявления об изнасилованиях за последнее время, — посоветовал Ковин. Маша кивнула: — Да, сейчас отправлю запрос. Ответ пришёл быстро — подходящие по возрасту Насти с заявлениями за интересовавший их период не обращались. Маша, которая не надеялась уже ни на что, набрала номер Курочкина: — Федя, как успехи? — Проверили всех Насть с обеих страниц — глухо, — вздохнул Курочкин. — Имя может быть ненастоящее. Открывай всех девушек и сверяй по фотографиям. — Так и фотографии могут быть ненастоящие, — логично возразил Курочкин. Маша взяла секунду на размышления, потом озвучила мысли: — Не у неё. Молодая, красивая девушка... ищи, фотография у неё точно её собственная. — Так точно, МарьСергевна, — ответил Курочкин и отключился. И — перезвонил через час двадцать, когда Маша была уже на пороге дома. — Нашёл! Она не Настя просто, она Ася. Ася Кореева, девятнадцать лет, вы правы, у неё на странице фотографий её — две тысячи почти. Девушка явно себя любит. — У девушки есть на странице телефон для связи? — прервала Маш полёт мысли. — Нет... а, подождите, тут группа её рабочая... — Маша терпеливо ждала, пока Курочкин закончит клацать по ссылкам, и ожидание её было вознаграждено: — Да! Есть. — Отлично, перешли мне почтой всё, что удалось найти, утром вызову её. — В субботу? — уточнил Курочкин. — Ну а что теперь делать? На сообщение Маши о том, кто она и куда Корееву вызывает, реакция была, мягко сказать, интересная. Кореева моментально воодушевилась: — Ну наконец-то, я думала, что всё, концы в воду и не добиться теперь ничего. Адрес скажете? Маша продиктовала ей адрес Следственного Комитета и отключилась. Кореева приехала меньше чем через час — не иначе бегом собиралась и брала такси. Маша улыбнулась, когда та ввалилась к ней в кабинет: — Все бы свидетели так сотрудничали со следствием. Кореева замерла на пороге, нахмурилась: — Свидетели? Выглядела она более чем хорошо — особенно для человека, который собрался за пятнадцать минут: совсем лёгкий макияж, кажется, лишь чуть-чуть подведены глаза и брови, узкие джинсы с дырками на коленках, серебряные кроссовки, серебряная же псевдокожаная куртка, под ней — тонкая серая водолазка с высоким горлом. Либо у Кореевой в шкафу висели готовые наряды на все случаи жизни, либо она обладала каким-то тайным умением. И это в девятнадцать-то лет — у её ровесников Маша такого вкуса обычно не наблюдала. Маша жестом пригласила её сесть, Кореева кивнула и заняла предложенное ей место. С нажимом повторила: — Вы сказали «свидетели». Я чего-то не понимаю? — Вы знаете, в связи с чем вас вызвали? — поинтересовалась Маша. Кореева тряхнула светлыми волосами: — Ну да. В связи с делом Волошина и Гизатуллина. Или как там его. Татарина, в общем, не помню его фамилию. — Именно так... — Тогда почему «свидетели», если я потерпевшая? — резко оборвала её Кореева. — Вы писали заявление в полицию? — Да, у меня его не приняли. Маша осеклась. Поинтересовалась — куда менее деловым тоном: — Почему? — Голос Кореевой в ответ сочился таким ядом, что впору было отжимать по бутылкам: — Потому что я была откровенно одета и находилась в состоянии алкогольного и наркотического опьянения. По мнению тех уёбков, которые работают в так называемой полиции, это оправдывает тех, кто против моей воли засовывал в меня свои гонорейные хуи, а потом ещё и выложил свои приключения в сеть. — Гонорейные? — уточнила Маша. С одной стороны, она сочувствовала девушке, искренне — с другой, заражение ЗППП после изнасилования более чем тянуло на мотив. Кореева отмахнулась, ответила куда спокойней, даже как-то грустно: — Да нет, конечно. Их же в клубе проверяют постоянно. Плюс я сдала анализы, всё чисто. Но презервативов на них не было, чисто теоретически я могла подхватить что угодно. Постинор, опять же, не витаминки. А бабки в районной поликлинике смотрят на тебя как на проститутку, стоит порог перешагнуть. Короче, один ущерб со всех сторон. — Вы обращались в прокуратуру? — Кореева ожила: — Разумеется. Два раза попыталась подать заявление, два раза его не взяли, я накатала заяву. Думала, ей ход дали, потому вы меня и вызвали. Маша достала папку с фотографиями с места преступления и молча выложила перед Кореевой четыре штуки: две Гатиятуллина, две Волошина, общие и крупные планы. Кореева сначала как не поняла, что перед ней, потом присмотрелась, осознала — и аж посерела. — Подождите, что? — она подняла глаза на Машу. — Это... не фотошоп, ничего такого? — Двадцать первого и двадцать второго октября около одиннадцати часов ночи были последовательно убиты Данияр Гатиятуллин и Сергей Волошин. — Кореева сидела тихо, как мышь, слушала её с открытым ртом. Если она не гениальная актриса, она не сыграла бы так. Значит, она не знала. Версия — такая крепкая, казалось бы — провалилась. — Где вы были в эти дни вечером? — На... на работе... — пролепетала Кореева, но тут же ощетинилась: — То есть, вы меня подозреваете? Ну правильно, как они меня изнасиловали — это плевать, а как с ними что-то случилось — так это сразу я? — Мы отрабатываем все версии, — привычно произнесла Маша. — Кто-то может подтвердить ваше алиби? Кореева задумалась на секунду: — По средам у меня группа дэнсхолла с десяти до двенадцати, по четвергам в это же время — стриппластика. Вам нужны списки групп? — Да, неплохо было бы. — Телефоны у меня не все есть, общаемся через беседу в сети, сейчас... — она полезла в сумку за телефоном. Потом отвлеклась, снова посмотрела на фотографии, которые Маша не успела убрать, ткнула пальцем в крупный план лица Гатиятуллина, аккуратным ноготком прямо в развороченную челюсть: — А это чем его так? Лицо в кашу. — Ориентировочно — хоккейной клюшкой. — Так может, это его из команды кто? — Эту версию мы тоже отработаем, — пообещала Маша. — Кстати, вы общались с кем-то из игроков, помимо убитых? — Да, с Хохловым, Потаповым и Артемьевым — но Артемьев в Москву уехал, за Звезду играет сейчас. Хохлов в СКА-Неве. — Какого рода были ваши отношения? — Романтического. — Со всеми тремя? — Ну не одновременно же. — Маша промолчала. Кореева улыбнулась: — Тоже думаете, что я хоккейная блядь? — Это не относится к делу. Но вот что может относиться — так это то, что кто-то из тех, с кем вы общались, мог быть в этом задействован. — Типа, я его науськала? — Это нам ещё предстоит выяснить. С кем-то ещё из команды вы общались? — Нет, — уверенно ответила Кореева. — Нам нужны будут данные Хохлова и Потапова. — Она кивнула, принимая к сведению, продолжила копаться в телефоне. — Кстати, на игру не хотите сходить? Они с Локо играют завтра, обещает быть интересно. — А во сколько? — В пять. Там билеты копейки стоят, рублей сто, что ли. Приходите. Можем вместе пойти, я вам про ребят расскажу. До игры ни с Хохловым, ни с Потаповым поговорить не удалось — но список автоматически сократился вдвое: СКА-Нева в нужные даты была на Урале, и Илья Хохлов, двадцать два года, защитник команды, находился там же. Маша предприняла попытку до игры поговорить с Потаповым, но Даниил Евгеньевич встал насмерть: — У нас матч через два часа. Мы телефонами запрещаем пользоваться, чтобы не отвлекались — а вы допрос решили устроить. Я вам так скажу, что это не он. — Даниил Евгеньевич... — Нет. После игры — сколько угодно. Потапов — лучший нападающий, я не могу рисковать. — Вы отдаёте себе отчёт, что мы расследуем два убийства? Или, если играли убитые так себе, на них можно просто наплевать? — А может, это вам они так мешали, что вы нашли способ от них избавиться? Задавать этот вопрос Маша, конечно, не стала. Даниил Евгеньевич широким жестом указал Маше на коридор: — Хотите — посмотрите игру. Сразу после спускайтесь в раздевалку, Лёшу я предупрежу. После сирены. В расстроенных чувствах Маша и Кораблёв с Курочкиным устроились на трибуне — повыше, ближе к углу. Там их и нашла Кореева: — А чего вы забрались так высоко? Ничего же не видно будет. Пойдёмте вниз. Можно за самой скамейкой сесть. Нам, наверное, лучше не светиться, подумала Маша. Да и тебе тоже. Но, чёрт знает почему, согласилась. Снизу обзор и правда был получше. До матча оставалось ещё минут сорок, обе команды, одна в тёмно-синей форме, другая в белой с красными элементами, высыпали на лёд и разминались — каждая на своей половине. Игроки Локо выглядели посолиднее соперника. — У них состав постарше, больше взрослых, — подсказала Кореева. Народа на трибунах было прилично много. Ну да, Питер, выходной день, билеты по сто рублей... Но их на местах за трибуной никто так и не побеспокоил. Кореева пояснила: — Сюда мало кто билеты берёт, шайбу не всегда видно, видите, — она махнула рукой в угол площадки, — борт перекрывает? Угол обзора низкий. — Ты же сказала, что отсюда лучше видно будет, чем сверху, — подловил её Кораблёв. Кореева посмотрела на него с интересом: — А, так вам игра интересна, а не ребята? На ребят отсюда просто лучший обзор. И да, спины игроков на скамейке были так близко, что, немного напрягши зрение, Маша могла бы рассмотреть стежки, которыми были пришиты фамилии. Кивнула Кораблёву: остаёмся здесь. Кораблёв только руками развёл. Матч начался с минуты молчания по Гатиятуллину и Волошину. Присмотревшись, Маша заметила у игроков Локо на груди, над эмблемой, чёрную памятную петлю. У львов такой не было, Маша негромко поинтересовалась, ни к кому конкретно не обращаясь: — А почему у наших нет? Логично было бы... — Вы про петлю? Это не из-за трупов, у них всегда форма такая. — Всегда? — переспросила Маша. Кореева пожала плечами: — Ну, четыре года уже. Вы про самолёт не в курсе разве? Что-то такое Маша где-то слышала, смутно помнила, уточнять не стала — к делу это не относилось точно. По арене разнеслась громкая пронзительная сирена. — Следователь здесь, — в воздух заметил Влад Давыдов, защитник второй пары. — Интересно, хуле надо. Моментально огрёб острым локтем под рёбра от капитана — не иначе как за разговорчики в строю. Сидевший по другую руку от Влада Антон — сегодня он начинал на скамейке, после четырёх игр кряду от звонка до звонка ему дали передохнуть, в воротах играл Баклан — повернул на голос голову, поправил синюю шапку с помпоном: — Ну того и надо. Знают, небось, что искать здесь нужно. — А ты, типа, народный дружинник? Следствию помогаешь? — допытывался Давыдов. Удар по рёбрам повторился. Тренер выгнал на смену, отыграли секунд сорок, Локо пробросился, вернулись на скамейку, сели там же и в том же порядке. Влад о разговоре будто забыл — ну или послушался капитана, — Антон явно хотел развить тему: — Я, Владик, типа не против того, чтобы их поймали. Ну, знаешь, у нас двух человек в команде убили, если ты не заметил. Я, как вы, молчать не стал, я сказал, что мы все их тут ненавидели, и ой, кажется мне, что я таки прав. — Заканчивай с хоккеем, иди на юрфак, — посоветовал Давыдов. Капитан не выдержал: — Заканчивайте вы оба! Следствие ведут знатоки, блядь! — он яростно посмотрел в глаза сначала Антону, потом Давыдову. Давыдов с интересом посмотрел в ответ, усмехнулся, покачал головой. Потапова увели со льда с разбитой бровью. Кровь залила лицо, он пошатывался, пока ехал до скамейки, Маша заволновалась, привстала, чтобы лучше видеть происходящее. Кореева повторила её жест, прикусила пухлую накрашенную губу, на лице была написана тревога. У Маши вырвалось, прежде чем она успела обдумать вопрос: — У вас это серьёзно было? Кореева с грустью вздохнула, не отрывая взгляда от уходящего в подтрибунное помещение Потапова: — Вроде того. Полгода провстречались, у меня, типа, рекорд. — А почему расстались? — Потому что я дура. — Потапов исчез из поля зрения, Кореева села на своё место. — Вожжа под хвост попала, подгадала момент, сказала, мол, всё, пойду я, живи счастливо. Он, надо сказать, даже не писал потом. А уж когда... видео вышло, и подавно. — То есть, это было раньше? — Кореева кивнула: — И если вы думаете, что я могла как-то заставить его отомстить, то нет. Мы не общаемся с тех пор. Можете проверить переписку, звонки, что угодно. — Проверим, — отозвалась Маша, уже, кажется, понимая, что проверять здесь нечего. Лёша Потапов подтвердил её догадки. Маша встретилась с ним после игры, травму он получил во втором периоде, в третьем вернулся на лёд, забил шайбу. Даниил Евгеньевич предоставил им свой кабинет, предложил чаю, Маша прождала почти полчаса, пока Потапов разденется, сходит на тренажёры, потом в душ. В кабинет к ней он зашёл в обычных уличных кроссовках, вытертых голубых джинсах и серой футболке. С несколькими швами на брови, кожа вокруг припухла и покраснела. — Болит? — на автомате поинтересовалась Маша. Потапов будто не сразу понял, о чём она, когда понял — потрогал кончиками пальцев шов и улыбнулся — очень открыто и искренне: — Не, заморозили. В этот момент Маша уже знала, что это не он убивал. Столько лет в профессии, она привыкла доверять своей интуиции, и этот парень выглядел максимально простым и открытым. А Панов ставил на психопата, и Маша была склонна ему поверить. — Вы поговорить хотели? — Потапов сел на стул напротив неё. — О чём? — О ком, — поправила его Маша. — О Насте Кореевой. — Асе, — в ответ поправил её Потапов. — Она не любит, когда её Настей зовут, бесится. — Прошу прощения. — Потапов с улыбкой качнул головой. — Почему вы расстались? — Не знаю, — просто ответил Потапов. — Это была Асина инициатива. — Не пытались вернуть? — Она... очень удачно выбрала время. У меня на следующий день начинались сборы, я уехал на месяц, смысла не было затеваться. А потом как-то забылось. — Вы чувствуете к ней что-то сейчас? — А почему вас так интересует моя личная жизнь? — Вы видели видео на странице Волошина? — Вы о том, где она, Серёга и Даня?.. — Он не договорил, но Маша кивнула. — Я знаю, что оно существует, но не смотрел. — Почему? — Думаете, приятно смотреть, как девушка, с которой ты полгода жил вместе, радостно трахается с твоими знакомыми? — Не друзьями? — Мы не дружили. У меня даже в друзьях ВК их нет, хотя я обычно всех добавляю. — Почему? — Неинтересно. — То есть, вы ничего не знаете о том, что это было далеко не «радостно»? — В каком плане? — Её изнасиловали. Делом занимается прокуратура. Потапов выдохнул резко. Сжал кулаки. Опустил взгляд, пожевал губу нервно. Переспросил жадно: — Вы серьёзно сейчас? — Абсолютно. Потапов опустил голову, закрыл лицо ладонями. Невнятно произнёс: — Я не знаю, кто это сделал, но если бы знал, я бы присоединился. — Смогли бы убить человека? — Не знаю. Нет, наверное. Но хотя бы набить им морду — священный долг. Почему Ася... почему она никому не рассказала? — Вероятно, подумала, что видео было достаточно красноречиво. — Как думаете, — чуть успокоился Потапов, — если я ей сейчас позвоню, она не будет против? Маша осторожно улыбнулась: — Я думаю, поддержка не будет лишней. Но у меня есть ещё несколько вопросов. Ася, конечно, рассказала нам всё о своих отношениях внутри команды, но нужно мнение со стороны. — Потапов слушал внимательно. — У кого-то ещё в команде могли быть к ней чувства? — Типа, мог бы кто-то реально после видео пойти и убить этих уёбков? — Вроде того. — Тёмыч по ней сох. Ну, Тёма Баклан, вратарь наш. Но он не мог, вы чего, он тени боится. Стремался даже в друзья к Аське добавиться, на пионерском расстоянии вздыхал. — Давно это началось? — Да с год назад, может, чуть меньше, мы ещё не встречались тогда. — А когда начали, агрессии в вашу сторону вы не чувствовали? — От Тёмки-то? Говорю, не он это. Я добрее человека в жизни не встречал. — Знаете, кто водится в тихом омуте? — напоследок спросила Маша. Потапов только сморщил лицо, помотал головой и исчез за дверью. За домом Баклана, тем не менее, установили наблюдение. Даниил Евгеньевич, диктуя им адрес, смотрел на них, как на врагов народа, потом, закончив, неверяще уточнил: — Вы на Тёмку думаете? Тёмка же мухи не обидит. — Разберёмся, кто кого обидит, — пообещал Кораблёв. Вышли из тренерской, Лёня наклонился к Маше ближе: — Правда на него думаете? — Ну, как минимум, он соврал следствию в том моменте, что с убитыми у него были хорошие отношения, — рассудительно начала Маша. — Значит, его проверить будет не лишним. — Так всю команду проверить будет не лишним. — Ну вот завтра с утра пораньше этим и займёмся. — Так уверены, что это кто-то из них, МарьСергевна? Маша коротко кивнула. — Слишком много линий вокруг хоккея сходится. Убивали возле арены, знали расписание тренировок, были уверены, что именно в это время здесь никого не будет, значит, часто здесь бывали. Кореева, опять же, из их среды, косвенно, но всё же. Не верю я в такие совпадения. — Может, это фанат, — упрямо предлагал Кораблёв версии. Маша грустно усмехнулась: — Сам-то веришь в это? Но в одном ты прав: по характеристикам Баклан не тянет на того, кто мог бы такое задумать и осуществить. Панов говорил, что убийца должен быть психически больным, думаю, это было бы заметно. Интересно, в хоккей можно с такими заболеваниями? — Не уверен. — Значит, с учёта он, скорее всего, снят. Бери Курочкина, езжайте в отдел и пробивайте все детские отделения. Список команды у вас есть. — МарьСергевна, ночь на дворе. Неужели до завтра не терпит? — У нас двое, а то и трое убийц на свободе. — Так у больниц тоже график работы есть. Не сидят врачи в выходные по ночам на работе, они с силами собираются, чтобы в понедельник с утра начать. — Твоя правда. Тогда пока наблюдаем за Бакланом, может, что-то заметим. Утро было тихое — в кои-то веки. Маша сходила к Ковину, доложила ему о ходе следствия. Набрала Кораблёву: тот как раз ехал в больницу со списком. Та же картина наблюдалась у Курочкина. Маша занялась текущими делами, раз уж появилось немного времени. А после обеда ей позвонил Даниил Евгеньевич: — Мария Сергеевна, здравствуйте. — Голос у него был взволнованный. — Добрый день. Что-то случилось? — Да. Да. Не знаю, к вам с этим, связано это как-то или нет, просто я не знаю... — Просто скажите, что стряслось, — попыталась достучаться до тренера Маша. — Антон Пахомов в реанимации. В коме. Голову пробили. Говорят, в полиции уже приняли заявление, но это Дыбенко, другой район, когда оно ещё до вас дойдёт... — Вы как узнали? — У нас встреча команды должна была быть. Мы не тренируемся после матчей, проводим теоретические занятия. Он не пришёл. Я попросил Игоря Петрова позвонить, спросить, где он и когда будет. Трубку взяла его мать. Ну и... — В какой он больнице? Я выезжаю. Через час Маша с Курочкиным уже были в районном отделении полиции. На место преступления пока не поехали, за полдня там уже наверняка всё изрядно истоптали, пока знакомились с материалами дела. Участковый, старший лейтенант Никифоров Анатолий Фёдорович, докладывал обстановку: — Есть показания свидетеля, бездомного, который там обитает. Говорит, нападавших двое было, рослые, плечистые. Внешность не запомнил, оба в тёмных куртках. — Орудие преступления? — Булыжник. Найден со следами крови, изъят, направлен на экспертизу. Фотографии нужны? — Будьте любезны. — Предварительная версия — нападение с целью ограбления. У потерпевшего пропали кошелёк и сотовый телефон, в рюкзаке явно порылись, но мать не смогла точно сказать, было ли там что-то ценное. Маша слушала вполуха, её больше интересовали фотографии. Забрав с собой папку, она вместе с Курочкиным поехала-таки на место. Курочкин первым озвучил то, за что она сама зацепилась, но ещё не успела сформулировать: — А где они тут булыжник-то взяли? Асфальт свеженький, стройки нет, камней тоже. Либо усердно искали... — Либо принесли с собой. Думаю, телефон и деньги забрали для отвода глаз, скорее, это связано с тем, что Пахомов был единственным, кто на допросе сказал правду. Кто-то очень не хотел, чтобы мы искали убийцу в команде. — Значит, убийца всё-таки там? — Ну, если вчера я в этом ещё немного сомневалась, то теперь всё. Кстати, что по Баклану? — Вечером после игры зашёл в квартиру, вышел утром, поехал на учёбу, наблюдение продолжаем. Орудие преступления передали на экспертизу Жирову, Митя почти сразу же вынес вердикт: — Потожировой след, очень чёткий, хоть сейчас в музей. — Если привезём к тебе тридцать человек, сможешь всех обработать? — Не, ну это время, конечно... — Но сможешь? Отлично. — Какая ещё подписка о невыезде?! — взвился Даниил Евгеньевич. — У нас выезд через неделю! По-вашему, мы можем просто взять и не приехать на игру?! Это техническое поражение, мы не можем себе такого позволить! — А мы не можем позволить себе, чтобы убийцы гуляли на свободе. — Вы даже не знаете точно, что это кто-то из команды! А ведь буквально три-четыре часа назад он разговаривал совершенно иначе. Удивительно, как людей меняет страх. Маша терпеливо пояснила: — То есть, по-вашему, кто-то не из команды точно знал, когда у вас заканчиваются тренировки, где на парковке можно спрятаться так, чтобы не заметил идущий мимо человек, в какое время никого не будет вокруг, а так же где живёт Антон Пахомов и в какое время он будет дома? По нашим сведениям, нападавшие не выжидали, они пришли ровно ко времени, напали и ушли. На орудии преступления обнаружены чёткие следы рук. Нам нужно сравнить их со следами рук ваших подопечных. И быть уверенными, что никто из них не скроется в тумане, пока идёт экспертиза. Всю команду на экспертизу, конечно, вызывать не стали. По словам свидетеля, нападавших было двое, оба — крупные и высокие. В команде же было довольно много несовершеннолетних, габаритами похвастаться могли не все. Рост был указан на сайте, Маша с Курочкиным выписали всех, кто мог хоть теоретически подойти — получилось всего шестеро, один из которых — как раз Потапов. Алиби у всех были однотипные, после игры поехал домой, лёг спать, у пятерых это подтвердили родители, у Потапова — Ася Кореева. Нужна была дополнительная проверка. Перед самой встречей с игроками Маше позвонил Кораблёв: — МарьСергевна, есть совпадение. Давыдов Владислав, девяносто восьмой год рождения. — То есть, семнадцать лет. — Именно. Как только исполнилось бы восемнадцать, записи ушли бы в глубокий архив и мы в жизни их не достали бы, так что повезло. — Ну да. Диагноз? — Травма головы в возрасте пяти лет. Обстановка в доме была неблагополучная, семья числилась на контроле у органов опеки. — Как же он в хоккей тогда попал? — Когда мальчишке было девять, мать его забрала, ушла к другому. Новый муж оформил опекунство над ребёнком, Демьяненко Роман Юрьевич, у него ИП, бизнес небольшой по поставке молочной продукции. — То есть, деньги были, но стресс и травма незамеченными не прошли. На учёте Давыдов, конечно, не стоит? — Да, мне тут разъяснили, что психопатия — не показание. В кабинет к эксперту Давыдов зашёл спокойно, уверенно, улыбался. Молча протянул руки. Пока Жиров обрабатывал ладони, Маша спросила: — Где вы были вечером в воскресенье? — Я же уже говорил, что дома. — Какие отношения у вас были с убитыми Гатиятуллиным и Волошиным? — Я же уже говорил, что отличные. — А по нашим данным в команде их никто не любил. — А кто вам об этом сказал? — Антон Пахомов. — Ну и где он сейчас? Очевидно же, что злость и ненависть вредят здоровью. Не мог здоровый человек так реагировать на два убийства и одно — Маша была в этом уверена — покушение. То, что Пахомов остался в живых, было чудом — и не факт ещё, что он выберется. Зато, пока идёт следствие, точно не сможет дать новые показания, очень удобно. Маша вышла в коридор. Давыдов тихо переговаривался с Петровым, капитаном команды. Петрова Маша помнила по предыдущим встречам: открытый, компанейский — но среди прочих он всегда выбирал Давыдова. Места в раздевалке у них были рядом, играли в одной паре, надо будет поднять данные, как давно они знакомы. Следующим в очереди был Потапов, но Маша сменила тактику: — Игорь? — Петров поднял на неё глаза. А ещё он бы почти двухметровым, об этом свидетельствовал и сайт, указывавший число 198, и Машины собственные глаза — крупнее Петрова в коридоре никого не было. Приметный парень. — Проходите. Оказавшись на стуле перед экспертом, Петров был далеко не так уверен в себе, как Давыдов, бегал взглядом по сторонам, перебирал пальцами. Маша была почти уверена, что сейчас проверка даст положительный результат. Петрова задержали. Вот только мотива у него не было. У Баклана — был, но у Баклана было железное алиби. Они даже Давыдова задержать не смогли, потому что Петров товарища сдавать не пожелал, а прямых улик против него не нашлось. Маша вспоминала тот наглый неприязненный взгляд, которым Давыдов наградил её, выходя из здания судмедэкспертизы. Он точно причастен, но как это доказать? Маша разблокировала телефон, набрала номер Кораблёва: — Лёня, нам нужно ещё раз изучить камеры за ночи убийств. — Так что я-то? Это к Курочкину. — Маша как не слышала: — Только камеры не с арены, а те, которые покрывают выходы с парковки и дорогу до метро. — Что-то конкретное ищем? — Троих молодых людей, двое крупных, третий на голову пониже. — Третий? — Я тут подумала, что алиби у Баклана есть только на третье нападение. — Будет сделано, МарьСергевна. Маша вернулась обратно к Жирову: — Митя. — Жиров поднял на неё внимательный взгляд. — Если клюшкой били до крови, на клюшке может что-то остаться? — Да даже если и не до крови, — пожал плечами Жиров. — Волокна ткани, частички кожи, кожный жир, пот... вряд ли они их мыли, что-то — да зацепилось. — Тогда собирайся. На бледном лице Артёма Баклана не было написано ни одной эмоции, кроме всепоглощающей грусти. На внешние раздражители он реагировал слабо, на обязательные вопросы отвечал негромко и в основном односложно. Кажется, не того признали психопатом. Давыдов, кстати, показания давать отказался, давить они не могли — восемнадцати ему ещё не исполнилось. А, нет — Баклан сглотнул и начал, тихо-тихо: — Я ничего не знал про Антона, только когда Даниил Евгеньевич нам на следующий день сказал. Они меня в свои планы на этот счёт не посвящали. Тоха классный, на самом деле. И вратарь крутой. Жалко его. Надеюсь, он поправится. — А тех, кто уже не поправится, вам не жалко? Вы убили двух человек... — Дава правильно сказал, они не люди. Люди себя так не ведут. — А собаке — собачья смерть? — Баклан пожал плечами: — Вроде того. — Дава — это Влад Давыдов? — Он кивнул. — Видео было опубликовано в начале сентября. Почему ждали почти два месяца? — Так тепло было. Людей много. И темнело поздно. А по той погоде, какая в те дни была... Данька так орал — а его не слышал никто. — Вы себя слышите? — Я слышал их. Я ни о чём не жалею. — Чья идея была? — Убить? Давы. Сам бы я не решился, а если бы решился, не сообразил, как это сделать. А у Влада башка варит. — Не сомневаюсь... Как Петров в это ввязался? — Так они попугаи-неразлучники. Куда один, туда второй. С пяти лет дружат. У них номера зеркальные, 28 и 82, не замечали? — Не обратила внимания. Когда допрос был окончен, Баклан оставил подпись под протоколом, а Маша вызвала конвой, чтобы его сопроводили обратно в следственный изолятор, он обернулся к ней на пороге: — А Ася с Лёшкой снова сошлась, вы в курсе? — На его губах заиграла мечтательная улыбка. — Это хорошо. Лёшка её любит, он её защитит. — Вы потому это сделали? Чтобы её защитить? Баклан кивнул. Конвойный взял его за плечо и вывел из допросной. Маша опустилась на стул и закрыла руками лицо.