Поговорим

Не жизнь, а череда черно-белых изображений. Скорбный видеоряд с попытками в арт-хаус. Обугленные края истрепанной пленки. Джевон был сыт всем этим по горло. Тени студии рисовали узоры на руках Джевона: чернильные цветы распускались на запястьях и лозами тянулись к локтям. Росчерками графита тени зарисовывали угловатый профиль Ханбина, как порой поступал — Мино. Но тени: более небрежно и лениво, делая Ханбина резким и нереалистичным; персонажем комикса, вырезанного с бумажных страниц и увеличенного до размеров реального человека. В него вдохнули жизнь, точнее — музыку. Ханбин был музыкой, музыка — Ханбином. Джевон же просто был. Просто существовал на черном продавленном диване за спиной Ханбина, пока тот — выкручивал колки, извлекая новые звуки, чтобы сплести их в песню, в хит. В свое откровение. Не Джевону, к сожалению. Хотя Джевон не сожалел. Джевон сам — иногда был откровением, пусть Ханбин слушал демо и не замечал. Бумажный, работящий, состоящий из музыки. Красивый своей работой, пугающий своей самоотверженностью, привлекающий глубоким взглядом — Ким Ханбин. — Ким Ханбин, — одними губами позвал Джевон. Ханбин был в наушниках и не мог слышать, но — обернулся. Одними уголками губ улыбнулся, помахал; Джевон ответил тем же, чуть рассеянно и обреченно, потому как Ханбин видел его обычно насквозь и мог прочитать на лице Джевона. — Поговори со мной. Но сейчас. Не прочитал и не расслышал, лишь постучал пальцами по корпусу наушников и буркнул то ли «звук хромает» то ли «меня ломает» — в зависимости от восприятия, обе реплики имели смысл. Джевон для себя остановился на второй, но догадывался — правда в первой. Больше к диалогу он Ханбина не склонял. Хотелось. Но. У Ханбина вились волосы, свет от включенного монитора нежным голубым ложился на щеки и лоб, проходил сквозь челку, немного подкрашивал брови и, опускаясь ниже: ресницы и обычно темную радужку. Рядом с включенным монитором стоял выключенный, с черным экраном — в нем Джевон нашел себя, растрепанного, растерянного, с приоткрытыми губами, с неуместно пушистыми ресницами, с надеждой во взгляде. Ханбин этой ночью дышал музыкой. Джевон рядом с Ханбином задыхался. «Прямо сейчас на мне чулки. Надеюсь, ты любишь черное кружево», — хотелось сказать Джевону. «До рассвета далеко, ты мог бы отдохнуть», — билось в груди сочувствие. «Я опять исписал лист мыслями о тебе, но ты прочитаешь и вынесешь вердикт — переигрываешь», — задевало осколками сердце. Джевон провел языком по пересохшим губам и почувствовал горечь недавно выкуренной сигареты. В его черно-белом фильме она казалась уместной и правильной, этакой обязательной, но незаметной деталью, без которой — холст будет пуст. Джевон ощущал эту горечь, но все равно оставался пустым. — Ким Ханбин, — разбивалось в темноте, но Ханбин не замечал, не слышал звона осколков, не видел протянутой руки Джевона. И не оборачивался, чтобы взять ее в свою, мазнуть губами по запястью и шепотом: — Давай поговорим. Зашуршали листы блокнта, Ханбин что-то яростно перечеркнул — показалось, что самого Джевона поперек груди. Невидимые капли крови срывались и исчезали в темноте, Джевона пробирала дрожь, а из наушников Ханбина донеслось — heyahe. А потом one and only. Таким Джевону хотелось быть для Ханбина — one and only. Эгоистично, но Джевону хотелось, наконец, забирать, а не дарить. Пальцами он коснулся своих ключиц, опускаясь чуть ниже — груди. Ткань рубашки обвиняюще шуршала, но Ханбин по прежнему ничего не замечал, а Джевон продолжал провоцировать. Пуговицы, ткань, оголенная кожа, царапины от ногтей. Ханбин придвинулся ближе к столу и подогнул одну ногу под себя. Ханбин был нем, Джевон — ощущал себя под водой. Heyahe, темный бассейн, вот только не было больше рядом услужливого стаффа и спасателей; лишь боль хватала за лодыжки и тянула на дно, а Ханбин качался на волнах у самой поверхности и напевал что-то из невыпущенного и пыльного. Пугало, что Джевон тонул покорно. Лишь изредка давился водой, заполняющей легкие, и меланхолично наблюдал, как чернила смывались точно акварельные краски. Имело ли смысл носить подкожное, если оно так легко уносилось водой, как невысказанное Джевоном — метафорами и наложением на бит? — Поговори со мной, — немо молил Джевон, пока тени скрывали от него силуэт Ханбина. Пока горечь не стерлась с губ. Пока рассвет не согнал с Ханбина росчерки графита. «Я готов выслушать тебя и ничего не сказать самому». Но Ханбин молчал.