Сны

Чужие руки на бёдрах. Сильные. Горячие. Пальцы впиваются в кожу, не щадя, не боясь. Надёжно. Почти больно. Потрясающе. Ново. Никто к нему никогда так не прикасался, и Акменра понимает, что не прикоснётся. Акменра уверен, что он спит. Где-то вдалеке рабы тащат, казалось бы, неподъёмные блоки. Шуршит вечный песок, перебивая пенье птиц и тяжёлое дыхание. Журчит вода. Чешуйки рыбок сверкают золотом под солнцем. Бросают на воду блики, каждый — как поцелуй. Обжигающий. Акменра целуют чужие губы. Акменра хочет целовать сам, но захлёбывается воздухом. Акменра тонет под тихий ласковый смех. Голос на ухо — жаркий и нежный. Слова стекают на кожу, щекочут её, как песок. Ослепительный. Родной. Любимый. Акменра должен приказать отрубить наглецу язык. Акменра плевать на долг. В горле застревает жалкое «только не отпускай». Чужой взгляд обещает «я держу». Акменра чувствует себя бесконечным ничем. Огромной пульсирующей чернотой, в которой нет ни слова, ни силы, ни власти. Когда-то Птах создал мир. Создал Ра. Всё из ничего. Свет из неощутимого мрака. Чужие глаза смотрят с любовью и благоговением. Смотрел ли Птах так же на сотворённое им божество? Акменра кажется, что да. Чужие руки мнут кожу, как глину. Безжалостно. Созидающе. Акменра чувствует, как необузданный огонь превращается внутри него в солнце. Слишком ярко. Слишком хорошо. Акменра не хочет просыпаться. Тело выгибает удовольствием, под веками слишком много ослепительно-белого. Руки всё ещё держат, и от этого хочется плакать. Горячие губы сцеловывают слёзы. Акменра аккуратно укладывают на ложе. Улыбаются. Целуют руки — на прощание. До следующего утра. *** Акменра просыпается. Шумит сдвигаемая крышка. В глаза бьёт свет. От него больно. От любимого заботливого взгляда ещё больнее. Друзья, да? В музее снова ночь. *** Они пытаются нащупать ключами замочную скважину, но получается откровенно хреново. Металл неприятно шкрябает о металл, но звук приглушённый — кровь в ушах стучит сильнее. Аку плевать на дверь — в глазах взрываются сверхновые, чужие руки под футболкой почти прожигают кожу насквозь, и Ак легко представляет, как они обхватывают его сердце, ласкают, баюкают. Хранят. — Чертов замок, — голос хриплый, возбужденный, и у Ака от него подкашиваются ноги. Губы на шее сменяются зубами, но не больно, а слегка, обозначая укус. — Не могу от тебя оторваться. Ак хочет сказать, что он тоже — тоже не может. И не хочет. Что быть по отдельности больно, страшно и холодно, что каждый раз, как смерть, а в смертях Ак разбирается получше многих. Но Ак молчит, только тяжело дышит и хочет уже прикоснуться кожа к коже. Ак не замечает, как они оказываются в спальне. Плевать. Сильные руки, широкие плечи, крепкая — как сейчас говорят — задница, всё это только его. Дороже любых сокровищ. — Перевернись, — почти рык, в глазах искренняя жажда, голод, необходимость, и только поэтому Ак подчиняется. Спина сразу же горит под сотней поцелуев, на пояснице появляется укус, и Ак скулит, комкает постельное бельё и приподнимается на коленях, чтобы уже хоть как-то намекнуть. Намёк схватывается мгновенно, жар усиливается — хотя куда уж больше — а воздух куда-то исчезает, и у Ака кружится голова. Он бы испугался. Если бы не доверял. Как себе. Больше, чем себе. Ак беззвучно кричит. И падает. *** — Ты в последнее время какой-то задумчивый, — сильная рука сжимает плечо, заботливый негромкий шёпот гонит по телу кровь от головы вниз, туда, где прячутся инстинкты. И идиотское безответное чувство. — Всё в порядке? Ак улыбается, но не смотрит в глаза. — Конечно. Не волнуйся за меня. Ответное пожатие плечами явно недоверчивое, но Ак не замечает. Он видит только своё отчаяние, от которого не может отказаться. Когда он остаётся один, то поворачивается к зеркальной стене спиной, смотрит через плечо. Укуса нет. Ак почти ненавидит просыпаться. *** Египетский зал — всё ещё самое тихое и уединённое место в музее. Стражи стоят на входе, готовые в любой момент проткнуть нежданных гостей копьями, но это и не нужно: здесь и сейчас они одни. Ненавистный саркофаг — сейчас единственная опора. Акменра не хватает рук, обнимающих его крепко и чутко, не хватает тела, к которому можно прикоснуться губами и почувствовать дрожь удовольствия. На Акменра только чужой взгляд: лукавый, теплый, внимательный. Изучающий. Влюблённый. Акменра дёргает бинты, пытаясь хоть как-то ускорить события. И получает по рукам. — Рано. Акменра беззвучно стонет, сжимает крышку пальцами и зажмуривается — и в награду его целуют в макушку. Хочется рассмеяться, но Акменра молчит. Это правило их игры, и он боится его нарушить и лишить себя всего. Даже снов. Взгляд жжёт между лопатками, спускается вниз по позвоночнику, и Акменра прогибается в спине. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Акменра вздрагивает и почти плачет: он не может сказать. Хочет так сильно, что слова жгут ему горло и дробят зубы, пытаясь пробраться наружу. Пытаясь быть озвученными. — Ну же, — голос отдаляется. Акменра слышит шаги, слишком громкие, в тишине зала они как раскаты грома. Любимый голос вдруг настигает его, как ветер настигает заплутавшего путника. — Если ты не скажешь, я ничем не смогу тебе помочь. Акменра чувствует, что потерялся. Он изначально шёл по незнакомой дороге. Вдоль неё были указатели, и Акменра ориентировался по ним, игнорируя опасные пути. Он всё сделал правильно. Или нет? — Я могу обнять тебя, — долгожданное объятие мимолётно, и Ак чувствует, как от напряжения начинает болеть голова, — могу поцеловать. Губ касаются губы. Ак пытается продлить прикосновение, но тепло пропадает. В глаза словно песка насыпали. — Могу уйти. Акменра распахивает глаза. *** — Ак, ну что ты, что ты. Акменра ничего не видит: всё расплывается чёрно-золотыми пятнами. Это красиво, но ему сейчас не до восхищения. Он устал от темноты, одиночества и слёз. Они выматывают. Ему четыре тысячи лет, он умирает каждое утро, он правитель земли своих предков, в конце концов. Но он не может! — Ты можешь сказать мне всё. Акменра смеётся, и его смех отражается от высоких потолков, множится, становится ещё более пугающим. Хрупким. Злым. Чужой ворот ложится в кулак быстро и естественно. У Ака дрожат руки, но держит он крепко, притягивает к себе бескомпромиссно. Между их губами миллиметр, Ак чувствует чужое тёплое дыхание. Это слишком. — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал, Ларри Дэйли? Акменра кажется, что его проткнул копьем собственный страж, и слова высыпаются из него, как зёрна из продырявленного мешка. Он бы и рад остановиться, но не может. Акменра говорит, не следя за мыслями, и ему кажется, что иногда он переходит на родной язык. Акменра не видит никого и ничего, кроме пустоты. Она прозрачная и голодная, она жрёт пространство вокруг и наливается чернотой. Сейчас взорвётся, понимает вдруг Ак. Он пытается вырваться, оттолкнуть от себя Ларри, уберечь его от взрывной волны. Но Ларри прижимает его к своей груди и удерживает. Ак вцепляется в него, но уже не от злости, а от усталости. Сильные надёжные руки привычно удерживают его от падения. Аку кажется, что он вот-вот проснётся. Ларри тихо что-то напевает, покачивается. Сначала это почти смешно и обидно — Акменра не малыш Ники, чтобы слушать колыбельные — но потом он невольно успокаивается. Взрыва так и не происходит. *** Ларри кивает тактично заглянувшему в зал Тэдди, и тот понимающе кивает в ответ. Поможет. Проследит. Хорошо иметь друзей. Ларри продолжает напевать, поглаживает Ака по всё ещё вздрагивающей спине и целует чернявую макушку. Акменра спит, вымотанный и разбитый, и Ларри не собирается мешать ему восстанавливать силы. Ларри винит себя в собственной неуверенности и слишком долгом молчании. Ларри надеется, что уже сегодня ночью, максимум завтра, они обо всем поговорят. Ларри не может перестать улыбаться, понимая, что его чувства взаимны. А ещё он счастлив.