Крыша мира

Раньше на этой крыше хотелось петь. Даже когда было плохо. Сейчас хочется кричать. Триш помнит, как в ладони Джесс в первый раз жалобно закряхтела ржавая дужка тяжёлого замка — и так и осталась в её кулаке, согнутая вопросительным знаком. Тогда им казалось, что хуже уже не будет: у одной — три урны с прахом, у другой — липкие режиссёрские ручонки на талии, тупые песенки, навязшие на зубах… и несбыточное желание. Быть как Джесс. Джесс могла всё: отшить любого ублюдка, пройти на любую крышу, прыгнуть с неё — и не разбиться. Триш казалось, что это круто; и в тот вечер она смотрела, как Джесс бесстрашно стоит на самом краю, а на большом экране крутится элегантное чёрно-белое кино. Настоящий Голливуд, не тот срам, который ждёт Пэтси Уокер; настоящая героиня, не такая, какой может стать Пэтси Уокер — от щелчка хлопушки до вопля «Снято!» У Джесс под ногами лежал весь Нью-Йорк. Цветной, слабый, беспомощный, с людьми-муравьишками. У Джесс над головой было тёмное небо с мелкими блёстками звёзд и бледными лучами прожекторов. — Тут классно, — сказала тогда Триш. — Ага. — Когда-нибудь мы будем водить сюда парней на свидания. — Ещё чего. Джесс обернулась через плечо, сверкнув глазами. — Это будет только наша крыша. Наверное, круто стоять на самом краю — и знать, что если ты упадёшь, с тобой ничего не случится. Отвратительно стоять на самом краю — и знать: с тобой ничего не случится, если ты шагнёшь вниз. Новый замок с прошлого их визита так никто и не повесил. Наверное, ответственному за это человеку просто надоело. Идёт тот же чёрно-белый фильм, но звёзд на небе меньше, а лучи искусственного света — ярче. Триш садится на самый край. С ней больше ничего не случится — она же этого и хотела? Это в самом деле была только их крыша. Крыша мира. Они приходили сюда очень часто. Едва ли не на каждый киносеанс. Когда им было плохо; когда Триш ломало; когда Джесс снова накрывала бесконтрольная злая обида на свою жизнь. Здесь крутили старые фильмы, здесь больше никто никогда не появлялся — и здесь было спокойно. Хочешь — пей; хочешь — пой; хочешь — плачь. Триш представляла, что однажды она тоже сыграет такую старомодно-утончённую роковую красавицу, а не «Пэтси, Пэтси, я хочу с тобой дружить». Или что однажды — обязательно — станет как Джесс. Это были два лучших на свете пути. Именно тот фильм они почему-то никогда не смотрели от начала до конца. Только фрагменты. Не попадали. Нуарный, тоскливый, непонятный, если смотреть урывками. Даже названия не знали. Джесс как-то загуглила его. — «Убийцы», — прочитала она с телефона, невыразительно и безразлично. Триш передёрнула плечами. Её в тот вечер знобило, и всё чувствовалось слишком остро. — Какое отвратительное слово. Убийцы. Хотелось стать героиней, как Джесс, — а получилось стать только убийцей, как она. Даже хуже: Джесс так и не убила её маму, хотя пару раз прижимала локоть к горлу, злобно глядя в глаза. Убийцы — до сих пор отвратительное слово, но высказать это на крыше мира некому. У сбывшейся мечты привкус крови, то ли чужой, то ли своей, и Триш тупо смотрит в чёрно-белый экран, облизывая губы. Загадочная героиня Авы Гарднер снова улыбается — как миллиарды мгновений назад, а фильм всё ещё не складывается из обрывков в цельную кинокартину, как больше никогда не сложится их жизнь. Кошки гуляют по крышам одни. Триш не понимает, что делать на крыше в одиночестве. Она ведь не одна. Джесс и сейчас рядом с ней, здесь, на их крыше мира. Кладёт голову на левое плечо, и это от неё, а не от Триш, пахнет виски. Шепчет так, что ухо обжигает: — Ты всё проебала, Триш. Добро пожаловать в мой мир. Всё так, как в её рассказах о Килгрейве. Ни обнять за плечи, ни заткнуть рот. Хотела стать героиней? На. Быть героиней — значит быть одной.