Лед и пламень

- Похотливый блуд! - обычно Владимир Ленский следит за языком, но теперь, здесь и сейчас, когда этот... обольститель, этот искуситель, змей, что польстился на невинность его, Ленского, ангела - его Оленьку, чьего сердца и расположения он снискал совсем недавно, но уже умудрился пропасть в ней и светлой улыбке пухлых губ её, - теперь нет. Он ответит за то злодеяние, коим осквернил свет имени её. Ответит перед ним, Ленским. - Выродок мёртвого буржуазного строя! Нечестивец! - кричал поэт. Поэт кричал, а Онегин слушал. Слушал внимательно, со снисходительной улыбкою, которую с тщательнейшим старанием старался скрыть. Чёрные кудри, ниспадавшие на худые плечи, забавно подрагивали, когда молодой романтик рвал горло в гневной проповеди, о том, что он, Евгений, человек, коего Ленский почитал другом и идеалом своим, самым гадким образом предал его, польстившись на его mon cher, его ангела и прелесть. Дружба их и доверие к нему, к Онегину, смято, словно лист неудавшейся поэмы, и угли обиды жаром пышат в молодой груди. - Любезнейший друг, - начал Онегин, - танец с Вашей "любовью всея жизнии" был вынужденной мерой наказания за Ваш проступок. Ленский с шумом выпустил воздух. Повеса продолжил, отвечая на немой, но выразительно заданный вопрос: - С самого утра я твердил Вам, будь Вы неладны, что к Лариным без надлежащей необходимости не заявлюсь. Однако вот мы здесь, по Вашей воле, и в тесной каморке чужого имения обсуждаем нелепые недомолвки бурной Вашей молодости. Как Вам это нравится? - Евгений скрестил руки на груди и принял вид, со всею ясностию демонстрирующий, что ждёт ответа. Ленский поступил глаза, и взгляд его со всею тщательностию стал изучать пыльный паркет подсобного помещения. - Знаете что? Онегин вопросительного поднял бровь. - Козёл Вы распоследнейший и демон хромой. - Поэт отступал. Длинные чёрные ресницы подрагивали, выдавая горячностное смущение. От Ленского исходил жар. Онегин вопросительно выгнул бровь. Дело принимало не иначе как в высшей степени интереснейший оборот. - Ах, вот как? - Улыбка победителя и взгляд лёгкого недопонимания шли дворянину, это он знал точно. - Блуд? Демон, значит? - Лёгкий, точно вымерянный шаг сократил расстояние между недавно ещё друзьями. - Грязный нечестивец? - Евгению нравилось вот так, как в сию минуту, принимать осмысливающий вид. - Или, как Вы это точнее выразились: "Похотливый"... Онегин вылил это слово, и оно дёгтем влилось в пунцовые от стыда уши. Теперь Ленский стоял, не в силах пошевелиться или глаз отвести от сделавшего ещё чеканный шаг навстречу ему самому блондина. - Козёл и выродок буржуазии... - Евгений усмехнулся. Расстояние между ним и поэтом сократилось до того, что между носом его и словно обожжённой скулой брюнета. - Всё про меня. Но знаете, что упустили, милый друг? Дыхание Владимира участилось. - Скотина, пьяница, картёжник, - слова больше не лились мелодичным потоком яда - каждое звенело в ушах вначале, набатом отдавалось - ещё долго после, - развратник, Дьявол, дуэлянт... Слишком близко. Слишком интимно. - Любовник Ваш неосторожный. Выдох. Длинный и опаляющий горячую кожу пылом возбуждения. Владимир зажмурился и сглотнул. Кадык его зашёлся вверх-вниз и застыл, едва Онегин приложился губами к нежно-млечной коже где-то у сонной артерии. Отстранился. Чёрные ресницы трепещут, тонкие губы пожаты, а руки сжимаются в кулаки от напряжения. Пот мелкими бисеринками выступил на бледной коже. Идеально. - Что-то хотите добавить? - издевательски спросил Евгений, изобразив на аристократическом лице участливое выражение. - Хочу. Перед Онегиным вновь предстал Ленский - молодой амбициозный поэт, горящий жаждой любви и славы. И гордый, как павлин. - Подонок Вы редкостный, Онегин. - И смотрит. Гордо подняв волевой подбородок, воззрился на наставника и искусителя своего отныне и в данную минуту. - Сами напросились. - Петербуржец пожал плечами, словно знал, что Ленский, загнанный в угол собственной гордостью (или глупостью?) и идеалами, такой ответ и даст. Выплюнет Евгению в лицо. В следующую секунду молнией во фраке метнулся тот к брюнету. Вжал в стену. Уперся рукой куда-то сбоку от поэта и прижался устами к его. Сухие обветренные губы на чуть влажных от вина и мягких по природе и юношеству. Жаркий рваный поцелуй, растянувшийся в целую вечность. Пока кто-то не постучал в запертую изнутри дверь. - Пойти вон! - рявкнул Евгений, с неохотой оторвавшись от манящих губ. У Владимира подогнулись ноги от этого хриплого гортанного рыка, каким Онегин восстановил их уединение. Сказать бы, что повеса сорвал с себя маску примерного жениха и дворянина, да вот только он её никогда и не надевал. Жених? Нет, увольте. Уж скорее столичный дон Жуан, интерес которого не вызвать одним только миловидным личиком. Но, впрочем, какая сейчас кому разница? Чёрная лента, змеёй обвившаяся вокруг тонкой юношеской шеи, сорвана и уже где-то у носков их туфель. Накрахмаленный камзол - там же. С минуты на минуту и белая рубашка окажется у них в ногах. Вот только длинные пальцы Онегина расправятся с, кажется, бесчисленными пуговицами... Евгений шепчет юноше о чём-то грязном на ухо. О чём-то, что не обсуждается в высшем обществе. О чём-то, за что там, за стенами этой коморки, вызывают на дуэль. Но это там, за стенами. Далеко. А здесь Ленский, пылая похоти пожаром, кусает Онегина за мочку уха, ту, что с серебряной серьгой. - Паршивец, - сладострастно заключает его любовник. Но Владимир видит: это нравится блондину. И хлопок рубашки сползает по бледной, усыпанной веснушками спине. Ленский выдыхает, гладя куда-то в низкий потолок - придётся стирать. Да ещё и Евгений опустился на колени и расстегнул пуговицу его брюк. Прикусил кожу через свежее чистое бельё, уже перепачканное бесцветной смазкой. И Ленский выпустил наружу долго рвавшийся стон. И запустил руку в светлые вихры. И провёл ладонью по дрогнувшей щеке. Обычно Владимир Ленский следит за языком. Но не сегодня. Не теперь, когда свет дворянского общества приспускает его нижнее бельё, высвобождая эригированный член. Не теперь, когда тот ложится в умелую руку и горит пытливым жаром, пока пальцы Онегина вытворяют настоящие чудеса, заставляя поэта выгибать спину дугой и закусывать губу до крови, дабы у вальсирующих наверху не возникло лишних подозрений. Не теперь, когда, заглядывая в тёмный омут чёрных глаз, dandy наклоняется, берёт его член в рот. Не полностью. Сначала проведя языком по всей поверхности. Томительно медленно. После - задев головку, показавшуюся из-под сдвинутой крайней плоти, он причмокнул и захватил член полностью. Пальцы молодого дворянина оттягивали волосы любовника, творившего с ним такие непотребства. Стон. Как он потом будет смотреть в глаза Ольге? Стон. Чёрт бы побрал этого развратника! Стон. Не сегодня, завтра. Завтра он и с Ольгой разберётся, и Онегину воздаст по заслугам. А пока... Искры заплясали перед чёрными глазами. Ленский задохнулся от собственного возбуждения. Оглушительной волной оргазм накрыл молодое тело, и поэт вскрикнул, вцепившись пальцами в вихры цвета блонд. Онегин утёрся носовым платком, заправленным в передний карман. Сколько Ленский себя помнил с момента их знакомства, платок с инициалами "О.Е." всё время без дела лежал в нагрудном кармане повесы. На лице Евгения не было выражения брезгливости или неприязни. Словно это уже проходили. Он посмотрел в тёмные глаза цвета вешней сырой земли и поймал там отсвет остывающей похоти, желания и тлеющего восхищения. Ленский как всегда. Дворянин развернулся и, открыв скрипучую дверь, встал в проёме. - За Вами должок. И был таков.