Сломанные крылья

День первый

      Огромная круглая комната создавала впечатление, что выбраться из неё возможности уже не представится. Возможно, так оно и было для юноши, который лежал на массивной кровати, застеленной ужасно, просто баснословно дорогой тканью, и курил одну за одной тонкие цветочные сигареты.       — Зачем ты приходишь? — спрашивал он сидящего рядом мужчину в строгом колете и белой блузке. — Ты платишь столько, что можешь позволить себе хоть на куски меня порезать, но ничего не делаешь.       Блондин двинулся, и шёлковая волна золотистых волос свесилась с края постели, мазнув мужчину по мраморно-белой щеке.       — Не с кем поговорить, Виктор Никифоров? Забавно: тебя обожают миллионы, а ты приходишь излить душу к шлюхе! — хрипло засмеялся Юра и перевернулся на живот. — Только не говори мне, что тебя, мечту всех женщин от шести до шестидесяти, никто не любит.       — Что ты знаешь о любви, мальчишка? — хмуро произнёс Виктор, останавливая ледяные глаза на том, что на улице грёз считалось одеждой.       — Дай-ка подумать, — хмыкнул юноша, останавливая взгляд в разных частях расписного потолка. — Ничего! Знаю, что есть секс, есть похоть, есть боль, есть поощрение. Ещё знаю, что у любви есть цена. — Внезапно он прыснул в крохотный кулачок, изрисованный золотыми узорами: — Ха! Любви нет, а цена есть! Но вообще-то это всё так муторно и скучно…       — Так значит, ты, ночная бабочка, считаешь секс скучным? — поднял взгляд на бледное лицо Виктор.       — Значит-не значит, значит-не значит… Какая разница? Не говори, что тебя интересуют мои мысли, Виктор Никифоров!       Мужчина, подумав, поднялся и без слов покинул комнату. Сегодня Юра чересчур пьян.

День второй

      Сегодня Юра непривычно спокоен. Не хохочет на грани сумасшествия, лишь улыбается мечтательно и задумчиво, не посмеивается привычно над сидящим рядом Никифоровым, а сплетает шёлк волос в тонкие сложные косы и вновь расплетает, не удовлетворившись их видом.       — Говоришь, ты любил его? — спросил юноша, потягиваясь на вышитых подушках.       — Да! Любил так сильно, что отдал бы всё на свете! Но он предпочёл мне другого.       Юра соскользнул с постели и танцующей походкой направился к огромному зеркалу, тихо позвякивая браслетами, что обвивали тонкие щиколотки и запястья.       — Ты мне лжёшь, Виктор Никифоров. — Хмыкнул он, проводя украшенным камнями гребнем по светлым волосам. — Или лжёшь и себе тоже.       — О чём ты?       — Ты бы ни за что не отдал магию своих движений. — Юра заулыбался и прогнулся в пояснице, вновь зазвенев тонко выделенным металлом. — Ни за что в целом мире.       Виктор молча следил, как юноша тянется к язычкам свечей в стоящих по периметру комнаты подсвечниках, приподнимается на полупальцах и делает несколько удивительно плавных шагов, но тотчас падает на полную стопу и морщится.       — Но такое и нельзя отдавать. Небесный дар в десятки раз дороже любой привязанности.       — А ты забавный мальчик. — Протянул Виктор, склоняя голову набок. — Птичка в золочёной клетке рассуждает о небе.       Никифоров мазнул взглядом по красивому лицу, напоминающему кукольное. Застывшее, холодное, оно менялось только когда Юра злился. Как сейчас, например.       — А ты ничуть не менее забавен. — Фыркнул он, топнув ногой, тотчас потонувшей в ворсе ковра. — Платишь за секс, а тратишь время на бессмысленную болтовню!       — Ну так плачу же. Чем хочу, тем и занимаюсь.       Виктору было смешно и любопытно. Он играл с юношей, что кот с мышкой, хотя Юре казалось иначе.       — Так займись тем, для чего сюда приходят нормальные клиенты.       Блондин встряхнул золотым водопадом волос и опустился на кушетку, принимая нарочито соблазнительную позу. Возможно, будь его сознание чуть меньше затуманено наркотиками и алкоголем, он и казался бы очаровательным, но сейчас перед Виктором лежал совершенно обычный уставший мальчишка.       — Не хочу.       Виктор слишком долго молчал перед ответом, так что слова вышли неуверенными, сомневающимися. Никифоров и сам не поверил бы, если бы услышал такое в свой адрес.       Юра внезапно потерял всякий интерес, пожал покрытыми мурашками плечами и безразлично отвернулся к стене — уснул.       Бросив быстрый взгляд на неприметные часы возле кровати, Виктор поднялся и вышел из комнаты. Было действительно поздно.

День третий

      — Виктор! Поздравь меня, поздравь!       Юра соскочил со стула перед трюмо и подбежал к холодному после пребывания в весенней сырости мужчине. Крепко обнял, повиснув на шее и молотя босыми пятками по привычно пахнущему свечным воском и цветочными сигаретами воздуху, вызвав у Никифорова немалую степень удивления.       — Поздравить? С чем же? — спросил Виктор, рассеянно зарываясь пальцами в мокрых перчатках в Юрины надушенные волосы.       — У меня день рождения! Ну, праздник, алкоголь, торт, подарки… Мне уже семнадцать лет! Я уже совсем взрослый и всё ещё красивый! Я ведь красивый, правда?       Юра отпустил мужскую шею и, по-детски радостно улыбаясь, подбежал к круглому столу, засыпанному подарками. Юноша выбирал то один, то второй, примерял на себя, демонстрировал Виктору, прижимал к груди как самую дорогую вещь в мире и тут же откладывал, забывая.       —Тебе семнадцать? — спросил Никифоров, старательно игнорируя вопрос.       Да, Юра красивый. У него нежная паутинно-тонкая кожа с едва розовым румянцем на скулах, длинные золотые волосы и пушистые ресницы, что в тусклом свете свечей отбрасывают на щёки тени, похожие на крылья бабочек. У него изящные ступни и кисти, которые он покрывает замысловатыми узорами золотистой краски. У него ясные зелёные глаза и бледные тонкие губы. Юра был бы похож на послушника из церкви, если бы не это томное выражение лица и витые браслеты с символикой борделя. Виктора и не удивляет красота юноши, но вот то, что ему всего семнадцать — очень даже.       — Поздравляю. — Прошелестел Виктор, отворачиваясь.       Он не скажет Юре, как тот красив. Ни к чему. Не скажет, что этой детской, невинной радостью мальчик напоминает ему Юри, которого Виктор любит всем сердцем. А к Юре ему никак нельзя привязываться.

День четвёртый

      Сегодня Юра кутался в выкрашенный в пошло-красный цвет мех и стирал с потускневшего лица крупные слёзы. Хрупкое тело, одетое лишь в совершенно не греющую накидку, дрожало, а в руках юноша сжимал бутылку вина. Когда он пил из неё, зубы стучали о стекло, дополняя раскаты грома и завывания ветра за окном.       — Я так больше не могу! Не хочу! — рыдал он и быстро-быстро мотал головой, отчего спутанные волосы хлестали его по щекам. — Я ведь хотел быть счастливым! Ни в чём не нуждаться, быть знаменитым и любимым, а не это всё…       Виктор молча слушал юношу, иногда отворачиваясь в сторону окна, по которому то и дело стекали змейки воды.       — А ты зачем приходишь?! — вдруг разозлился Юра, вскакивая на постели, теряя равновесие и падая. Бутылка вылетела из расслабившихся всего на мгновение пальцев и разлетелась на десятки осколков, а красное вино заляпало светлое дерево кровати и пола. — Издеваться? Богач! Гадкий аристократ! Мажо-ор…       Юра вновь ударился в слёзы, упав на подушку, и от резкого движения меховая накидка слетела с плеч, закрывая теперь лишь округлые ягодицы.       — Ты не один такой. — Пожал плечами Никифоров, уже почти привыкший к подобным истерикам. — Мой Юри тоже много чего потерял.       — Что, например? Монетку? Булавку? Книжку?       — Ноги. Завистники сломали ему ноги в переулке! Он больше не может танцевать. — Процедил Виктор сквозь зубы, зарываясь пальцами в белоснежные пряди и заново переживая чувство жгучей ненависти к сволочам, сотворившим такое с его Юри.       — Я тоже… — Юра всхлипнул чуть тише, уперевшись взглядом в одну точку на противоположной стене.       — Что «тоже»? Потерял платок или деньги? Ну так не переживай, — прошипел мужчина, сузив глаза. —Подарят ещё! У тебя ведь много любовников!       Яд так и сочился из голоса Никифорова, пытавшегося уколоть мальчишку побольнее. Возможно, это оттого, что тот обидел Юри.       — Он потерял ноги, а я — крылья. — Вздохнул юноша и принялся оттирать краску со ступней и кистей краем простыни. — Раньше я танцевал в главном театре столицы. Руководитель театра говорил, что впереди у меня великое будущее, но потом случилось это.       Юра вытянул запястья и щиколотки, демонстрируя Никифорову некрасивые шрамы и незаметные на первый взгляд шишки на неправильно сросшихся костях.       — Вот здесь и здесь кости вышли наружу. — Тусклым голосом произнёс блондин, поворачивая ступни. — С тех пор мне ужасно больно даже ходить на полупальцах, а раньше я мог хоть прыгать, хоть что. — Юноша потянулся за слетевшей накидкой и набросил её на плечи, а после спросил: — А что с Юри сейчас?       — С Юри… — Виктор был необычайно серьёзен и задумчив. — Всё в порядке. Он нашел свою любовь и новую страсть: выращивает прекрасные цветы. Он счастлив и без танцев.       — В этом и разница. — Вздохнул блондин, невероятно грустно улыбаясь. — Именно в этом, Виктор. Он счастлив, а я… Я просто мёртв глубоко внутри. Уже очень, очень давно.

День пятый и шестой

      Следующие два дня Виктор Никифоров не ходил к Юре. Вернее, ходил, но его не запускали. Сообщили, что приехал какой-то важный господин, и Виктор мешает им любить друг друга. Мужчине было интересно, кто сумел дать больше золота, чем давал он сам.       А ещё изменилось его отношение к юноше. В сердце Никифорова клокотала жалость по отношению к Юре и угольно-чёрная ненависть к тому, что сломал ему жизнь. Это было странно, ведь раньше он ощущал подобное только по отношению к Юри.

День седьмой

      Снова лил дождь. Юрины волосы, почти кукольными локонами спускавшиеся ниже лопаток, тотчас промокли и облепили бледное от волнения лицо, но юношу в кои-то веки совершенно не волновал его внешний вид.       Блондин, одетый в не по погоде тонкий плащ и совершенно обычные брюки с рубашкой, переминался с ноги на ногу, дожидаясь кареты Виктора. В горле першило, а комок, стоявший поперёк него, не давал нормально сглотнуть. Блондин уже с десяток раз пожалел, что поломал все сигареты, решив, что эту часть своей жизни он тоже хочет изменить. Тонкие пальцы судорожно цеплялись за ручку сумки, а зубы стучали не столько от холода, сколько от страха. Страха перед новой жизнью, страха перед тем, что его найдут и снова наденут витые браслеты, которые он оставил в ящике трюмо. Его изящные кандалы, на которых среди завитков и драгоценных камешков была выбита его цена.       Перед ним остановилась тёмно-зелёная карета с одним-единственным неприметным гербом на дверце, по которому Юра понял: это за ним.       У юноши перехватило дыхание от волнения. Ноги и руки, как оказалось, совсем закоченели, и в первые пару мгновений он не мог и с места сдвинуться. Запаниковав, что сейчас дверь закроется, и карета — его шанс на лучшую жизнь — покатит вниз по мостовой, Юра буквально бросился вперёд, вваливаясь вовнутрь.       Молодой человек очутился в новой жизни, пребольно ударившись ладонями и коленями о твёрдый пол.